Личный контракт

— Где Катарина? Добродушное, приподнятое настроение, вызванное неожиданной встречей с братом и старыми друзьями, лопнуло, как мыльный пузырь. Атмосфера в комнате сжалась в тугую пружину, и Луканис почти физически ощутил, как тишина ударила по ушам. Красивые полные губы Тейи сжались в изломанную линию боли. Виаго поспешно коснулся её плеча — коротко, утешающе. — Зара добралась до неё, Луканис. Он резко взглянул на брата. Недоверие в глазах, почти мольба: скажи, что я ослышался. Но следующие слова разбили последнюю надежду. — Мы ничего не успели сделать. Она мертва. Звенящий шум мягкой пеленой окутал сознание Ворона. Сквозь него он едва различал дальнейшие слова Илларио — далёкий, бессмысленный гул. Глаза, привыкшие замечать малейшие детали, машинально отмечали беспорядок вокруг: разбросанные листы, опрокинутые стулья, разбитые лампы. Бурые пятна крови на ковре и стенах. Он потянул носом воздух, вдыхая тошнотворный металлический запах. То ли надеялся уловить что-то ещё, хоть какую-то зацепку, то ли просто пытался удержаться на плаву и не дать эмоциям прорваться наружу. Приглушённый баритон брата смешивался с тихими, мягкими словами Тейи, жёсткими репликами Виаго и резкими, отрывистыми замечаниями второго, молодого де Рива. Он узнал всё, что ему было нужно. Теперь ему требовалось только одно — уйти. Немедленно покинуть это место, пропитанное болью и ложью. Он попрощался — скомкано, нервно, наверняка оставив после себя лишь недоумение, — но в тот момент ему было плевать. Хотелось остаться наедине с собой и наконец разобрать по костям собственные эмоции. Но его не оставили одного. Не сразу. Тевинтерская магичка, всю дорогу до этого странного Маяка не сводившая с него колючего взгляда, заставила его вовлечься в разговор — жёстко, безапелляционно. — Он одержим. С этим нужно что-то делать, Рук. Злость взорвалась под рёбрами, взвилась к горлу кислым привкусом, свела зубы так, что они заскрежетали. Какое, к демонам, они имеют право лезть в его личные дела? Луканис почти физически почувствовал, как внутри поднялась другая волна — тёмная, горячая. Демон метался в его разуме, как зверь в клетке, скаля зубы. «Выпусти меня. Я знаю, что делать». В мыслях вспыхнул образ: одна короткая вспышка кинжала — и можно было бы срезать с её лица самоуверенную полуулыбку вместе с этим насмешливым прищуром. О, я знаю таких, как ты. Опасных, непредсказуемых. Тех, кого надо держать на коротком поводке. Ворон прикрыл глаза, сглатывая и выравнивая дыхание — своё и демона. — Никто не будет убивать его, Нэв, — ответил Рук. Демон внутри замер. Его хищное внимание, окрашенное пламенной заинтересованностью — не Луканиса, нет, — мгновенно погасило ярость. «Выпусти меня. Хочу поговорить с ним». Его передёрнуло. Раздражение вспыхнуло с новой силой. Молодой де Рива — Рук — был, по мнению Луканиса, абсолютно позорным представителем Воронов. Небрежный, беспечный, неосторожный — у Луканиса волосы вставали дыбом всякий раз, когда тот лез в очередной сундук, даже не проверив ловушки. И до неприличия наглый. Не то чтобы Луканис привык к особому обращению, но, Создатель, с первой же минуты разговаривать с посторонним так, будто вы знакомы вечность, — свободно, безо всякой субординации, чуть ли не флиртуя? Нет, этого он не понимал. Впрочем, увидев, как тот ведёт себя с Виаго, он почти сразу пришёл к презрительному выводу: парень явно был любимчиком Пятого Когтя. Ожидая на балконе казино перед отбытием на Маяк, Ворон невольно слушал, как недовольные, отчитывающие интонации Виаго переплетаются со смешливыми, ласковыми ответами Рука, и вывод напрашивался сам собой: они были очень близки. Очевидно, вседозволенность наставника не способствовала дисциплине в Доме де Рива. — Габи, милый, — Тейя рядом с высоким Руком выглядела почти крошечной, — обязательно загляни к нам на ужин, когда будет время. Мы с Ви ужасно соскучились по тебе. — Андаратейя, — прошипел Виаго, бросая острый взгляд в сторону Луканиса. — Для назначения встреч существует конфиденциальная переписка. Тейя махнула рукой, даже не удостоив его вниманием, и нежно заглянула в глаза молодому Ворону. А тот улыбался ей с таким искренним обожанием, что у Луканиса болезненно сжалось сердце. На фоне того, что всего полчаса назад происходило в его собственной жизни и семье, эта связь казалась насмешкой. Почти плевком в лицо. После этого у него не осталось ни малейших сомнений: они с Габи не поладят. Однако контракты Первого Когтя, даже мёртвого, не обсуждаются. Поэтому Ворон стоял у камина, слушал, как за его спиной обсуждают его же одержимость, и чувствовал, как внутри всё закипает. — Демоны опасны, — губы Нэв, и без того узкие, сжались в тонкую нить. Она злилась. — Если он не справится с ним, нам придётся иметь дело с одержимым убийцей. — И убийцей первоклассным, — поддакнул Рук, скрестив руки на груди и не сводя с неё насмешливого взгляда. — И что ты предлагаешь? Убить его? Как? — Я вам не мешаю? — вкрадчиво спросил Луканис. Нэв напряглась, а эльфийка, до этого хранившая молчание, ойкнула и бросила укоризненный взгляд на обоих — и на Рука, и на Нэв. Все трое обернулись к нему, и в этот момент он вдруг почувствовал себя смертельно уставшим. Ещё утром он хлебал жидкую тюремную кашу, пытаясь представить, как пережить очередной день, а теперь стоял здесь — в тепле, в чистой одежде, с сытым желудком. Всё это должно было приносить облегчение, но мысли по-прежнему давили с той же тяжестью. Они смотрели на него, и он знал, что они видят: идеально прямую осанку, худое лицо с глубокими тенями под глазами, чужака, с которым опасно шутить. И чувствовал в их взглядах страх, жалость, подозрение. Его плечи едва заметно опустились, уголок губ дрогнул. Он прикрыл глаза и устало выдохнул: — Оставьте меня. Прошу. Тишина повисла между ними — густая, неловкая. Они колебались не из сострадания, а потому что не знали, можно ли оставлять его одного. И он тихо добавил: — Я потерял сегодня близкого человека. Мне нужно время. Грохот упавшего стула, который задела вскочившая Беллара, прозвучал оглушительно. — Прости, Луканис! — порывисто подхватив Нэв и Рука под локти, она потащила их к выходу. — Отдыхай, мы зайдём позже. Высокие двери скрыли за собой их шаги и возмущённый шёпот. Ворон дождался, пока звуки их присутствия не растворятся, став тише треска пламени. И только тогда наконец расслабился. Скорбная складка между бровей разгладилась, губ коснулась лёгкая ухмылка. Он окинул столовую цепким взглядом и направился к кухонному уголку под лестницей. Пламя вспыхнуло на плите, вода глухо ударилась о дно медной джезвы. Зёрна мягко зашуршали в жерновах, и вскоре густой, терпкий аромат кофе наполнил воздух. Каморка за камином была идеальным убежищем, а грубо сколоченная кровать казалась роскошью после холодного пола тюремной камеры. С фарфоровой чашкой в руках он сел на кровать, опершись спиной о стену. Тепло камня проникло в одеревеневшие мышцы, позволяя хоть немного расслабиться, а первый глоток обжигающего, горького кофе отозвался во рту почти болезненным наслаждением. На одно короткое мгновение он позволил себе почувствовать тепло, покой, свободу — пусть мимолётную, пусть призрачную. Побыть обычным человеком. А потом выдохнул, едва уловимо изменился в лице и коротко приказал: — Говори. Злость появился почти театрально — тенью самого Луканиса. Молча заглянул в каждый угол каморки, втягивая носом запахи старой ткани и паутины, будто искал угрозу. Или что-то более интересное. Луканис следил за этим спектаклем, зная, что торопить Злость бесполезно: демон всегда действовал в своём ритме, а Луканис всегда умел ждать. Да и за месяцы в Костнице время для них обоих утратило чёткие границы. Впереди всё ещё была ночь. И неизвестность новой цели. — Твой брат лжёт, — протянул наконец демон. — Его ложь пахнет сладкой гнилью. И кислым страхом. Ворон не пошевелился, но пальцы на чашке чуть сильнее сжали фарфор. Демон, конечно, был прав: сам Луканис тоже слышал фальшь в голосе Илларио. Даже без сверхъестественного чутья Злости это ощущалось слишком ясно — слишком ровный тон, слишком правильно расставленные интонации. Совсем не так, как у Тейи и Виаго, говоривших с искренней болью. — Там было море крови, — продолжил Злость, медленно обводя пальцем восковой потёк на свече, — но ни одной капли, которая пахла бы тобой. Луканис сделал глоток кофе, и чашка дрогнула в его руках. Облегчение окутало его мягким, почти невозможным теплом: Катарина жива. По крайней мере, её не убили в «Бриллианте». Но вместе с этим пришёл гнев. Он вспыхнул внезапно, обжигая изнутри, и Ворон резко вдохнул сквозь стиснутые зубы. Илларио лгал. Его брат — его кровь, его семья — предал его. — Что будешь делать? — голос Злости был гладким, почти безразличным. Но Луканис знал: это не так. Он поднял взгляд. Демон стоял напротив, неподвижный, как изваяние, но в этой мнимой неподвижности кипело ожидание — напряжённое, вибрирующее. Он ждал приказа. Одного слова, чтобы сорваться с места и перегрызть глотку любому, на кого укажут. На миг Луканису показалось, что перед ним не тень, а зверь — голодный, нетерпеливый, скребущий когтями по полу в предвкушении охоты. За последние семь... нет, восемь месяцев в Костнице они успели узнать друг друга так близко, как не удавалось никому в жизни Луканиса. Пережив первые недели, полные ярости — на тех, кто учинил над ними это насилие, — они начали притираться, осторожно изучать друг друга. — Ты не боишься меня? — спросил однажды демон, и в его голосе не было ни вызова, ни страха — только искренний интерес. — А ты меня? — спросил в ответ Ворон. Этого короткого разговора им хватило, чтобы понять главное. Им не было нужды соперничать. Зато было чем делиться. Между ними осталась близость — странная, пугающая, но очень быстро ставшая привычной. Злость был... интересным. Освоив человеческую речь, он говорил витиевато, образно, иногда вольно, но чаще — отрывисто и метко, передавая эмоции через запахи и осязание. Он был молод для духа, но стар для человека, и это придавало его словам глубину, которой порой не хватало окружающим. Всегда готовый узнать что-то новое, не ограничивая себя привычными людям рамками, он жадно впитывал знания, часто споря и предлагая другой взгляд. Они нашли общий язык, а потом привыкли делить тело. Приучили себя к мысли, что одиночество больше невозможно. И уже никогда не будет. Это было странно. И страшно. Когда Луканис впервые позволил Злости добровольно взять его тело, это оказалось похоже на утопление. Он погружался в себя, словно под толщу воды, видел со стороны собственные руки, слышал собственный голос, искажённый демоническими интонациями. Ощущал прикосновения, но не мог ничего сделать — только смотреть, только ждать. И лишь когда демон отступил, возвращая ему контроль, Ворон понял, как сильно боялся не всплыть обратно. — Твоя смелость... — Злость тогда замялся, подбирая нужное слово, — пряная. Острая. Хочется ещё. Он смотрел прямо в глаза Луканиса, и пурпурное пламя в его взгляде будто выпытывало обещание — не сейчас, на будущее. «Доверишься мне?» — повисли в воздухе невысказанные слова. Довериться демону мог только глупец. Или человек, чьё сердце закалено до камня. Когда Ворон кивнул, соглашаясь, он чувствовал себя и тем и другим. Так, день за днём, они сплетались в одно целое, переплетая души в узлы из боли, ярости и молчаливого согласия. Они вместе противостояли магии и пыткам, сводили с ума охранников Костницы, пока над камерой Луканиса не раскололся алый купол. А вместе с ним — и их прежний мир. Именно тогда он впервые столкнулся с противоречием между собой и своим демоном — и оказался к этому не готов. За месяцы в Костнице он привык к их странной гармонии: к согласованности мыслей, к общей ярости, всегда направленной наружу. Но теперь что-то треснуло. И трещина носила имя Рука. Демон закружил вокруг него, едва они вышли из тюремной камеры, — хищно, как борзая, взявшая след. Принюхивался к морозному запаху магии, к пряной ноте чего-то живого, яркого, почти касался носом смоляных кудрей. И скалился на магичку всякий раз, когда та подходила слишком близко. А потом был Илларио. «Смерть» Катарины. Луканис ходил по растерзанному кабинету, слушая ровные, почти безупречные нотки скорби в голосе брата и удерживая на лице ту маску, которую от него ждали. Он кипел. Предательство и обида жгли его изнутри, а Злость вместо того, чтобы отражать это пламя, срывался с поводка из-за Рука. — Луканис? — демон всполохом переместился ближе, усаживаясь рядом на кровать. — Что будешь делать? Ворон вздохнул. Пальцы забарабанили по фарфору чашки, и тот отозвался тихим, настойчивым звоном. Злость следил за этим движением с пристальным вниманием, будто звук его завораживал. — Ничего, — наконец ответил Луканис. — Пока ничего. Слишком мало данных, чтобы принимать решение. А пока... займёмся контрактом. Контрактом на эльфийских богов. Заказом высшего уровня, который должен был закрепить положение дома Делламорте и, возможно, поднять дом де Рива ещё выше. Если этот выкормыш Виаго не проворонит свою цель... — Почему ты злишься на него? — вдруг спросил демон так небрежно, что Луканис сразу понял: вопрос вовсе не праздный. Хотел бы он сам это знать. Он никогда не позволял себе субъективности — ни в деле, ни в людях, ни в эмоциях, — но Рук вызывал в нём бурю. Слишком яркий. Слишком свободный. Слишком живой. — А ты почему к нему так неровно задышал? — тихо, но резко парировал Луканис. — Чем он отличается от Нэв? Они оба маги холода. В чём разница? Демон едва заметно изменился в лице. Перетёк в лежачее положение, закинул руки за голову и улыбнулся так, как Ворон ещё ни разу не видел: восторженно, восхищённо, почти влюблённо. — У неё пустота в душе. Лёд разбит на осколки, и собрать его обратно трудно. А у него... — Злость на секунду прикрыл глаза от удовольствия. — Душа горит. Яркая. Тёплая. Я хочу его. Впервые с начала их знакомства Луканис не нашёлся, что ответить. Он просто смотрел на демона, а тот — на него. — Так почему ты злишься на него, Луканис? — почти ласково повторил Злость, щурясь. — Он не сделал ничего дурного. Внутри снова вскипело горячее, противоречивое чувство. Пальцы с силой сжали чашку, и Луканис раздражённо поставил её на стол. — Да у него чувства самосохранения совсем нет, — резко сказал он. — Ты видел его куртку? Она даже на груди не сходится. — Луканис коротко показал на себе, как это выглядело. — Самоуверенный. Наглый. — Красивый, — мягко подсказал Злость. — Красивый, — эхом повторил он и тут же, осознав, что сказал, дёрнулся, вскинув взгляд на демона. — Злость! Тот только ухмыльнулся, довольный, как хищник, почуявший кровь. — Луканис! — передразнил он. — Ты сейчас кого пытаешься обмануть? Меня? Себя? Я твою душу насквозь вижу. Одним плавным движением он оказался ближе, заглядывая Луканису в глаза — пристально, не позволяя солгать. — Я же здесь, — сказал он, легко касаясь пальцем его лба. — И я знаю, что ты любишь. Как ты любишь. Или... — он склонил голову, вглядываясь внимательнее, — ты стесняешься признать это передо мной? Не стоит. Я хочу того же. Эту огненную душу под коркой льда. — Я не хочу его, — прошипел Ворон. — Мы можем поговорить о чём-то другом? Злость ещё несколько долгих мгновений молча смотрел на него, а потом медленно поднялся и скользнул к двери. — Можем, — задумчиво согласился он. — Но я не хочу. И растворился в воздухе, оставив после себя тишину, которую нарушал только треск пламени за стеной.