Личный контракт

Жить в большой компании оказалось для Луканиса не просто непривычно — невыносимо, и порой он с тоской вспоминал тишину Костницы. Раньше его мир был прост. Брат — когда-то. Демон — сейчас. А между ними — бесконечная пустота одиночества: удобная, понятная, лишённая непредсказуемости. Теперь же всё происходящее напоминало не жизнь, а нескончаемый шумный эксперимент над его терпением. В первый же день он проснулся от дикого грохота за стеной. Рефлексы сработали мгновенно: рука метнулась под подушку, сжимая кинжал, тело напряглось, выбирая защитную позицию. Но вскоре до слуха донеслись шорох пакетов, скрежет сковороды и сдавленная ругань. Злость всплыл перед ним тёмной тенью, с задумчивым выражением лица. — Дитя камня пытается сжечь еду, — сообщил демон. — Это выглядит хуже, чем помои, которые ты ел в Костнице. Он не ошибся. На вкус было ещё хуже. Ворон ковырялся в тарелке, наблюдая за остальными. Лишь Рук и Хардинг доели до конца, демонстрируя поразительное равнодушие к очевидной угрозе пищевого отравления. Беллара и Нэв предпочли скромные сандвичи и кофе, сваренный Луканисом. — Если никто не возражает, — произнёс он наконец с ледяной вежливостью, — я мог бы готовить обед. И ужин. Беллара посмотрела на него так, будто страх перед демоном поблёк по сравнению с перспективой ещё раз попробовать кулинарные изыски Хардинг. Нэв молча кивнула. Рук пожал плечами и с улыбкой попросил передать соль. Обед прошёл гораздо оживлённее. Но вскоре пришла рутина. В первые же дни Луканис методично выспросил всё, что можно было узнать об эльфийских богах. Вывод оказался прост: информации почти нет, а значит, и работы нет. Время потянулось вязко. Он исследовал Маяк: дочиста вымыл свою комнату и кухню, пересчитал скудные припасы и с раздражением отметил царивший в них хаос. Пролистал библиотеку, наткнулся на пыльную книгу бытовых заклинаний и с помощью Беллары наладил водопровод. Организовал дежурства на кухне, мягко, но настойчиво отправив Хардинг выращивать травы — подальше от сковородок. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что ведёт себя как мажордом местного масштаба, а не как Ворон на элитном контракте. Поначалу это его даже забавляло. Но вскоре первая волна облегчения — свобода, возможность спать в своей постели, пить нормальный кофе — схлынула. Осталось только неуютное, грызущее чувство: что ему теперь делать? Луканис привык к чёткости. Контракт. Цель. План. Работа. А здесь тянулись бессмысленные дни, в которых он спал, ел, разговаривал почти со всеми. Отмахивался от демона, упрямо тянувшего его к Руку, но всё равно замечал того. Замечал, как тот исчезает, увлекая с собой кого-то из команды, а потом возвращается — всё с той же кривоватой улыбкой, казавшейся Луканису одновременно беззаботной и вызывающей. Он не понимал, почему это его раздражает. Письмо от Тейи с просьбой зайти в «Бриллиант» для организации похорон Катарины показалось спасением — бессмысленным, но всё же подобием цели. Облегчение было неуместным, но от этого не менее сильным. Прихватив с собой список покупок, он направился к элувианам, по пути предупредив Нэв. Та почти не глядя кивнула со своего кресла в библиотеке. И Луканис ушёл — прочь от Маяка, от пустоты, от беспричинного гнева. Потому что гнев без цели был опаснее всего. Организовывать похороны человека, который не умер, оказалось странно. Он невольно задумался: думала ли Катарина так же о нём, когда год назад прикрывала его исчезновение пышными поминками? Судьба провернула изящный, едкий круг, и неизменным в нём осталось только одно действующее лицо. — Создатель, помоги мне. Да, Илларио, прах! Прах Катарины. Где он? Тейя теряла терпение, и Луканис её понимал. Брат смотрел на неё с таким плохо скрытым непониманием, что внутри у него зазвенело острое желание подойти, схватить Илларио за грудки и встряхнуть. Раз уж плетёшь интриги, братец, плети изящнее. Пальцы зудели, будто уже ощущали фантомное прикосновение к ткани. — Ох, да. Прах. Конечно. Я займусь этим, — спохватился Илларио. Гнев огненным цветком разгорался в груди. Луканис злился на брата и не мог понять, за что сильнее: за плохо разыгранное предательство или за то, насколько заплаканными были глаза Тейи. Они управились быстро — быстрее, чем хотелось бы. Илларио ушёл, скомканно попрощавшись, и Луканис, проглотив скользкую обиду на его равнодушие, остался ещё на пару часов с Тейей, разделив с ней бутылку вина и скорбь, которой сам не чувствовал. Возможно, она сочла его чёрствым сухарём. Больше всего на свете в тот момент ему хотелось сказать ей правду, чтобы она не вытирала украдкой слёзы, но было рано. Он ещё не разгадал игру, которую затеял Илларио. Но вино было выпито, слёзы обсохли, день перевалил за вторую половину, а впереди его ждали покупки и долгий путь на Маяк. Рынок Тревизо встретил его суетой, равнодушной к оккупации. Окунуться в привычный хаос было приятно: запах специй и спелых фруктов, шорох тканей, тихий лязг нового оружия, золотистые блики витражных фонарей и пляшущие тени жаровен. Луканис любил это место. Любил выбирать свежие продукты, принюхиваться к специям, заранее представляя, как они вплетутся в задуманное блюдо. Азартно торговаться и выбивать скидку — не из-за выгоды, Делламорте могли позволить себе не думать о ценах вовсе, — а ради самого процесса. Ради возможности ненадолго побыть обычным человеком: не мастером-убийцей, а одним из тех беспечных господ, что прогуливались среди пёстрых лавок от скуки и безделья. Любил ласкать пальцами ткани, наблюдать за блеском стали, примерять диковинные украшения. Это была жизнь — не его, но та, которую он мог себе позволить украсть на время. И в этот раз рынок тоже благосклонно предоставил ему эту привилегию. Злость носился вокруг, утратив свою обычную степенность, наслаждался суетой и тёплым вечерним воздухом, жадно принюхивался к пряным, горьким, сладким запахам. Луканис позволял ему дышать этой жизнью без язвительных замечаний. Он и сам после Костницы и серого Маяка с жадностью впитывал яркие краски — глазами, сердцем, душой. Список был скромным, но свёртки один за другим ложились в руки, становясь всё тяжелее. Луканис старался сохранять невозмутимость, хотя с каждой новой покупкой всё яснее понимал: путь по крышам с таким грузом невозможен. Он покосился на демона — Создатель, какая от него польза, если он даже багеты не может донести, — и, вздохнув, отправился назад по улицам. Идти было неприятно. Не из-за тяжести в руках — из-за тяжести на сердце. Красивые, нарядные, всегда живые улицы были изуродованы хаотично разбросанными постройками антаама. Грубые, нелепые, вросшие в город — его город! — как паразиты, они вгоняли всё вокруг в чужие, уродливые рамки. Светлый песчаник стен болезненно спорил с позеленевшей медью и грязно-алым цветом верёвок, и Луканис чувствовал, как гнев подступает к горлу. Как это допустили? Почему никто ничего не делает? Он заставил себя дышать ровно, но внутри уже закипало раздражение — медленное, въедливое, глухо отдающееся в висках. Лестница в казино показалась бесконечной: витой, с мягкими поворотами, будто насмехавшимися над его усталостью. На последней ступеньке он уже был на грани, когда услышал знакомый голос: — Луканис! И настроение исчезло окончательно. Пакеты ограничивали обзор, что раздражало ещё сильнее. Ворон не должен терять видимость. А тут его застали врасплох. И сделал это человек, которого он сейчас хотел видеть меньше всего. Рук стоял в тени алькова и о чём-то говорил с Шансом, но взгляд его уже вцепился в Луканиса. Уголки губ, конечно же, привычно дёрнулись вверх. Злость тут же возник за его спиной, хищно втягивая воздух у шеи и чуть вскидывая верхнюю губу. Ощутив в себе его острое возбуждение, Ворон бросил на демона гневный взгляд, но тот и ухом не повёл. — Тебе помочь? — предложил маг, протягивая руку к одному из пакетов. И тут чувство противоречия взревело раненым зверем. — Не надо, — слова сорвались с губ быстрее, чем он успел их осмыслить: слишком резкие, чтобы можно было выдать их за вежливый отказ. Рук замер. Медленно поднял ладони в притворном жесте капитуляции, но по глазам — этим бесстыдно весёлым глазам — было ясно: побеждённым он себя не чувствовал. Злость за плечом Луканиса смотрел с откровенной укоризной. — Нет так нет, — покладисто кивнул Рук. — Но, кажется, у тебя сейчас пакет порвётся. И словно в насмешку дно одного из бумажных пакетов в ту же секунду лопнуло. Апельсины вырвались на свободу, покатились по ковру, с глухими ударами отскакивая от мебели. Луканис застыл, прижимая к груди оставшиеся пакеты, будто это ещё могло остановить его личную катастрофу. Хотелось заорать — на Рука, на Злость, на самого себя, — но на лице не дрогнул ни единый мускул. Один из апельсинов докатился до ботинка мага и замер, прислонившись к нему ярким боком. Рук даже не пошевелился. Стоял спокойно, почти демонстративно, подчёркивая: ты сказал не помогать — я и не буду. Луканис поставил оставшиеся свёртки на пол. Ещё один апельсин неторопливо выкатился через прореху, но он перехватил его прежде, чем тот укатился дальше. Рук наблюдал. Его взгляд был таким же ласковым и хищным, как улыбка: полуприкрытые веки, лёгкий наклон головы. Не неловкий момент, а новая глава бессмысленной игры, затеянной самим Луканисом. Проигнорировать этот чёртов апельсин хотелось нестерпимо. Но гордость не позволила. Только не под этим насмешливым взглядом. Он подошёл ближе, опустился перед Рyком на одно колено, поднял апельсин — не торопясь, но и не медля, чтобы не дать магу даже намёка на возможность вмешаться, — и выпрямился. Их взгляды встретились: светлый, почти прозрачный серый — и потемневший карий. — Не ждите меня сегодня, — мягко предупредил Рук, будто ничего не произошло. — Я поужинаю с Тейей и Виаго. Вернусь, скорее всего, поздно. Или завтра. Зачем он это сказал? Вопрос застучал в висках, перекрывая всё остальное. Луканису было всё равно. Абсолютно. Рук мог ужинать с кем угодно и возвращаться когда угодно. Но почему-то это отчётливое «не для тебя» только подлило масла в уже пылавший внутри огонь. Гнев штормом бился в груди, разбиваясь о ледяную броню чужого спокойствия. Внутри Ворон был готов взорваться. Снаружи же оставался всё с той же вежливой, почти равнодушной улыбкой. — Приятного аппетита, — процедил Луканис. — Приятного пути, — отозвался Рук всё с той же ленивой полуулыбкой, и почему-то это бесило ещё сильнее. Апельсин в ладони тихо хрустнул под напором пальцев. Дорога на Маяк тянулась мучительно долго. Ворон шагал быстро, ровно, позволяя ветру остужать лицо, но гнев не уходил. Он бился под рёбрами — вязкий, неослабевающий, как морская пена, что снова и снова накатывает на камень, не давая ему высохнуть. — Тебя раздражает, что он не боится жить, — заметил Злость, обнимая его мысли. — Ты так от него шарахаешься, словно боишься, что это заразно. Луканис промолчал. Он не боялся. И дело было не в Руке. Не в его ухмылке, не в серых глазах, не в этой бесконечной уверенности. — Раздражает, что он смотрит на тебя, — продолжал Злость, будто не замечая молчания. — Он видит, что ты не так спокоен, как хочешь казаться. Ворон сжал зубы. — Замолчи. Демон тихо рассмеялся. Но Луканис уже понимал: проблема не в Руке. Проблема была в нём. Рутина быта успокаивала, но ненадолго. Вымытые до блеска ножи, разложенные по порядку книги, идеально ровные складки на постели — всё это на время убаюкивало злость, но не гасило её. Ему нужно было что-то, что займёт руки и мысли, пока этот хаос внутри не разорвал его изнутри. Поэтому, вернувшись на Маяк, он передал пакеты Белларе с короткой просьбой заняться ужином и молча ушёл. Руки чесались не от усталости — от необходимости что-то сделать. Он знал, куда пойдёт. Небольшой зал в главной башне. Просторный, с высокими потолками и каменными стенами. Выщербленные следы от клинков, тусклые пятна, подозрительно похожие на кровь, — всё здесь кричало о боли, дисциплине и действии, а не о праздных мыслях. Идеально. Ворон медленно обвёл комнату взглядом. — То, что надо, — негромко сказал он. Злость довольно заурчал.