Личный контракт

Луканис был уверен, что смерть Зары принесёт ему облегчение. Не покой — на такую щедрость он не рассчитывал. Хотя бы короткую тишину. Выжженную паузу, в которой наконец смолкнет набат мести, слишком долго звучавший у него в голове. Но ничего не изменилось. Демон по-прежнему оставался внутри — пусть теперь они и существовали в хрупком равновесии, хозяином самому себе Ворон так и не стал. Тревизо всё так же задыхался в алых путах антаама. Брат всё так же оставался источником бед — его личных и бед их Дома. Илларио шёл впереди, молчаливый после короткого, мёртвого «веди», которое бросил ему Луканис, с послушанием, ставшим уже совершенно бессмысленным. Шаги их маленькой группы глохли в темноте. Ночь стояла холодная, тихая, почти безветренная. Пахло привычной затхлостью каналов, тянуло солью с залива, и эта обыденность раздражала. Мир не имел права так быстро возвращаться к нормальности после того, что произошло. Голову он поднял лишь тогда, когда почувствовал, что дорога под ногами изменилась. И тут же выругался себе под нос. Этот поворот он узнал сразу. Было бы трудно не узнать дорогу к собственному дому. С губ сорвался резкий, невесёлый смешок. Рук тут же метнул в его сторону быстрый, внимательный взгляд. Илларио не обернулся — и правильно. Ещё один взгляд сейчас мог стоить ему зубов. Когда они вошли внутрь, в лёгкие сразу ворвался запах воска, стали и старого дерева. Запах детства, дисциплины, крови и долга. Запах дома, который они не уберегли. Луканис на мгновение прикрыл глаза. Невыносимо. Катарина нашлась в гостевой спальне. Стояла к ним спиной у стола, на котором были брошены раскрытые карты, несколько писем и чёрный кинжал без ножен. Живая, невредимая, с идеально прямой спиной и гордо поднятой головой. Вся её поза говорила не о пережитом плене, а о том, что её всего лишь вынудили потратить несколько дней на раздражающую возню. — Неужели ты всё-таки решил одуматься, — холодно произнесла она, разворачиваясь. И в ту же секунду её лицо изменилось. — Луканис… Ты жив. На несколько кратких мгновений Катарина Делламорте позволила миру увидеть лишнее — страх, облегчение, злость, ту острую тревогу, которую не успела спрятать. Потом всё исчезло. Лицо снова стало жёстким и непроницаемым. Цепкий взгляд быстро прошёлся по Луканису, задержался ровно настолько, чтобы убедиться, что он действительно стоит перед ней на своих ногах, и скользнул к Руку. — Вижу, мой выбор оказался верным. Контракт закрыт. Маг молча кивнул, а Катарина уже перевела взгляд на Илларио. От её голоса воздух в спальне будто стал холоднее. — А теперь объясните мне, как вышло, что вы оба стоите в моём доме. Рассказ не занял много времени. Луканис не хотел вдаваться в подробности и не видел в них смысла. Но и сказанного хватило с избытком. Чем дальше он говорил, тем бледнее становился брат и тем заметнее презрение кривило губы Катарины. Когда он закончил, она отошла к столу, опёрлась кончиками пальцев о край и на миг прикрыла глаза — не от слабости. Просто слишком быстро считала последствия. — Моё отсутствие затянулось, — произнесла она наконец. — Дольше, чем Дом может себе позволить. Остальные уже начали прикидывать, кто и сколько успеет урвать у Делламорте, если я не вернусь. Мы должны напомнить им, что Дом всё ещё стоит. Вернуть влияние. Вернуть власть. Луканис понял, к чему она ведёт, ещё до того, как прозвучали слова. В висках тяжело стукнуло. — Я хочу, чтобы ты принял титул Первого Когтя, Луканис. — Нет, — вырвалось у него раньше, чем он успел сдержаться. Ирония была почти оскорбительной. Илларио продал душу дьяволице, чтобы занять место, которого Луканис никогда не желал. Столько лжи, крови и предательства — ради титула, который в итоге всё равно снова насильно отдавали ему. Стоило ли терять так много, чтобы мир с маниакальным упрямством расставил их по прежним местам? Катарина прищурилась. — Нет? — переспросила она. — Проблемы Тревизо сейчас важнее, — жёстко ответил он. — Я не стану принимать титул в попытке замазать трещину, которую уже все увидели. — Не делай вид, будто это новость, — отрезала она. — Я растила тебя не для того, чтобы ты отошёл в сторону в нужный момент. Луканис сжал челюсть. — Сейчас нужен не Первый Коготь. Сейчас нужен тот, кто вытащит город из дерьма. — Первый Коготь справится с этим быстрее. Ворон резко повернул голову. Маг смотрел на него с невинным видом — слишком невинным для человека, который опять влезал туда, куда его не звали. — Не сейчас, Рук. — Именно сейчас, — твёрдо ответил тот. — Ты можешь ненавидеть этот титул сколько угодно, но, приняв его, получишь то, чего у тебя сейчас нет. Людей. Право требовать ответы. Право входить туда, куда без него тебя просто не пустят. Ворон устало провёл ладонью по лицу. Конечно, Рук не остался в стороне. Конечно, влез туда, от чего Луканис так старательно пытался его уберечь. — Убью Виаго, — глухо сказал он. — Он долго не хотел говорить. Но я был настойчив. Это почти рассмешило бы Луканиса, если бы у него остались силы. — Ты вообще умеешь хоть иногда не лезть, куда тебя не просят? — спросил он, не злясь по-настоящему. — В принципе, умею, — легко отозвался маг. — Но не когда дело касается моего города. И особенно когда ты собираешься сделать глупость. Луканис вскинул на него взгляд и столкнулся с упрямой искрой в серых глазах, уже слишком хорошо знакомой. С этим проклятым даром смотреть прямо, видеть насквозь и при этом не давить сильнее, чем нужно. — Это не глупость, — тихо сказал Ворон, почти незаметно делая шаг ближе. — Тогда перестань вести себя так, будто у тебя отнимают свободу, — ответил Рук ему в тон, тоже подаваясь навстречу. — Тебе дают оружие. Ты хочешь спасти Тревизо? Хорошо. Первому Когтю это будет проще. Возразить было нечего. Потому что Рук был прав. Это было необходимо. И это, демоны дери, бесило. Он, как обычно, вытащил на свет самую неприятную правду и просто положил её между ними. Луканис смотрел на него дольше, чем следовало. Маг не отводил взгляда, словно пытался одним только упрямством передать всё, чего не мог сказать вслух. Поддержку. Верность. Готовность встать рядом — ровно настолько близко, насколько Луканис сейчас способен это вынести. — Ты не обязан был вмешиваться, — сказал он из чистого упрямства. — А ты не обязан тащить всё на себе, — прошептал Рук. Дом Делламорте стоял на грани краха. Илларио всё ещё был рядом — живое напоминание о том, как глубоко может зайти предательство. Сам по себе титул не исправил бы ничего. Но он давал рычаги. А рычаги сейчас значили больше, чем гордость. Луканис медленно выдохнул. И сказал, всё ещё глядя в глаза магу: — Хорошо. Я согласен. Лишь после этого он понял, что в комнате всё это время стояла полная тишина. Ворон моргнул и оглянулся. Катарина и Илларио смотрели на них с одинаково застывшими лицами, не выражавшими ровным счётом ничего. Хардинг с преувеличенным интересом изучала лепнину на потолке. Мучительно захотелось выругаться. Катарина, впрочем, ничего не сказала. Ни о том, кому именно он сейчас ответил. Ни о том, как естественно это прозвучало. Лишь коротко кивнула. — Собираем Совет. Немедленно. Но вышло всё далеко не так гладко, как хотелось бы. — В прошлый раз мы собрались, когда Антаам уже стоял у наших дверей. Тогда один Коготь попытался вырезать остальных. Прости, Катарина, если теперь мы не спешим идти тебе навстречу. Голос Серджо Балазара прозвучал сухо, с нотками извинения, которых там и близко не было. Но комната подхватила этот тон слишком охотно. Совет Когтей Катарина созвала уже на следующее утро. Явились быстро — слишком быстро для тех, кто хотел бы сделать вид, будто происходящее их не касается. И так же быстро стало ясно: легко не будет. Стоило ей заговорить о передаче титула Луканису, как воздух в комнате заметно потяжелел. Она сидела во главе стола, прямая, как клинок, и смотрела на собравшихся так, будто эти споры уже заранее были ниже её терпения. Луканис сидел рядом, чувствуя на себе пристальное внимание остальных. — Я не просила вас идти мне навстречу, — холодно сказала Катарина. — Я ставлю вас в известность. — Тогда позволь напомнить, — отозвалась Марселла Валисти, — что поставить Совет в известность и получить его лояльность — не одно и то же. — Никто не спорит с правом Дома Делламорте распоряжаться собственным титулом, — мягко добавил Дарио Араннай. От этой мягкости стало только гаже. — Но Первый Коготь Воронов — это не просто имя, данное внутри семьи. — Дом Делламорте слишком долго говорил с нами молчанием, — коротко произнёс Боливар Неро. — Ты исчезла. Луканиса полгода считали мёртвым. Теперь ты возвращаешь его и хочешь, чтобы мы просто кивнули. Катарина чуть прищурилась. — Моего слова достаточно. — Для твоего дома — безусловно, — согласился Балазар. — Пользуйся своим правом, Катарина. Назови его хоть сейчас. Но не жди, что остальные дома тут же склонят головы. Подтекст повис в комнате жирной, липкой дымкой. Луканис потёр виски, гася раздражение. Мало того, что этот груз он и так не хотел на себя взваливать, — теперь его ещё и заставляли заслужить. Катарина предупреждающе стукнула тростью. — Тогда слушайте внимательно. С этой минуты Луканис Делламорте — Первый Коготь. Молчание продлилось лишь миг. — Значит, так тому и быть, — ровно сказала Валисти. — Твой дом назвал его. Но ритуал признания — другое дело. Лояльность Совета не следует за одним только именем. Луканис уже открыл рот, чтобы ответить, когда Виаго негромко бросил: — Тогда не следуйте. Все повернулись к нему. Де Рива лениво поправил перчатку, будто разговор едва ли его занимал. — Не хотите признавать Луканиса — ваше право. Но не надо делать вид, будто вопрос в формулировках Кодекса Воронов. Тревизо по уши в дерьме, и ему нужен Коготь, а не ваше благоволение. И если кто-то из вас думает, что город подождёт, пока вы вдоволь утешите своё самолюбие, значит, вы давно не были на его улицах. — Ошибаешься, Виаго, — возразила Марселла.— В этом и есть вопрос. Титул Дома и признание Совета — не одно и то же. — Пусть Делламорте называют его как хотят, — Серджо коротко усмехнулся. — Но доверие Совета — не фамильная драгоценность, которую можно просто вынуть из сундука и надеть на нужную шею. — Хватит, — прорычал Луканис, едва сдерживаясь, чтобы не ударить кулаком по столу. — Перестаньте говорить обо мне так, будто меня здесь нет. Он обвёл сидящих тяжелым взглядом, давая каждому понять, что услышал всё. — Вы правы в одном, — сказал он. — Моего имени вам мало. Моего возвращения — тоже. И если кто-то из вас ждёт, что я начну выпрашивать ваше доверие, можете не ждать. Боливар опасно прищурился. Валисти осталась неподвижной. Балазар смотрел прямо и цепко. — Тревизо и без того захлёбывается, — продолжил Ворон. — Антаам взял его так легко не случайно. Кто-то открывал им двери. Кто-то расчищал путь. Кто-то слишком долго был уверен, что останется в тени. Вот это я и собираюсь выяснить. А потом добить. Его не перебивали. — Хотите смотреть, справлюсь ли я? Смотрите. Хотите считать, что титул мне дали не по заслугам? Считайте. Но пока вы здесь решаете, достаточно ли я для вас настоящий Коготь, городом всё ещё владеет Антаам. Виаго едва заметно дёрнул уголком рта. Дарио склонил голову набок — уже без прежней фальшивой мягкости. — Какие громкие слова, — заметил он. — Но смелость не делает тебя признанным. — И не должна, — отрезал Луканис. — Признание меня сейчас волнует меньше всего. За столом повисла тяжёлая, оценивающая пауза. Они не советовались вслух — слишком давно сидели за такими столами, чтобы нуждаться в шёпоте. Каждый просто примерял услышанное к своей выгоде, своему страху и своей памяти. Наконец Серджио посмотрел на Ворона уже совсем иначе. — Найди того, кто расчистил Антааму путь в Тревизо. Вытащи его на свет. Докажи, что умеешь не только убивать по приказу, но и руководить. — И тогда, —добавила Валисти, — мы признаем тебя не только словом Катарины. Совет склонится перед тобой ритуально, как и положено Первому Когтю. Балазар кивнул. Остальные Когти тоже поддержали это условие — без энтузиазма, но без колебаний. Луканис окинул их взглядом, одного за другим. Они не давали ему доверия. Не давали передышки. Даже признание превращали в сделку. Но хотя бы теперь говорили честно. Он мог бы увидеть в этом унижение. И, возможно, позже увидит. Но сейчас перед глазами слишком ясно вставал Тревизо: каналы, кровь, чужие следы в собственных кварталах, слишком гладко расчищенный путь для врага. Вот, значит, какова цена. Хорошо. — Я найду его, — сказал Луканис. Разговор был окончен. Условия названы. Роли распределены. Теперь у него был титул без признания, цель без права на ошибку и слишком длинный список тех, с кем ещё предстояло разобраться. Когти ушли, забирая с собой напряжение и недоверие, но как бы сильно Ворону ни хотелось наконец остаться одному, на сегодня у него оставалось ещё одно дело. Ноги сами понесли его по знакомым коридорам поместья, пока он не остановился у нужной двери. Злость, принюхавшись, взвился внутри огненным смерчем. — С этим говори сам, — процедил демон. — Я могу только помочь добить его. Луканис устало прикрыл глаза. — Потому и говорю сам. Молчание повисло на секунду. Потом чужое присутствие в теле будто ослабло, неохотно отлепилось, отступило. Внутри сразу стало чуть просторнее. Не свободно — до свободы было слишком далеко, — но легче. Луканису не нужно было спрашивать, чтобы понять, куда утекла эта тёмная, колючая тяжесть. К Руку, которого после Совета Катарина попросила «на пару слов». Просьбой это, впрочем, не звучало. Ворон глубоко вздохнул и толкнул дверь. На звук Илларио обернулся сразу. Он вдруг показался старше, чем был ещё вчера, будто прошедшая ночь вытянула из него всё живое. Никакой привычной лёгкости. Никакой беззаботной улыбки, за которой он так долго прятал всё, что не хотел показывать. Только усталость, настороженность и что-то ещё — слишком знакомое, чтобы Луканис сразу не узнал. Вина. — Я не был уверен, что ты вообще захочешь меня видеть, — сказал он немного удивлённо. — Я и не хочу, — ровно ответил Луканис. Илларио едва заметно кивнул, будто и не ждал другого. — Справедливо. — Тогда говори, — бросил Ворон, морщась от этой показной готовности принять любое наказание. — Пока я не передумал. Илларио нахмурился, приоткрыл рот и тут же закрыл, словно до конца не знал, с чего начать. — Я не стану делать вид, что ничего не произошло, — произнёс он наконец. — И не скажу, будто не виноват. Луканис промолчал. — Но когда она умерла… — брат запнулся. — Будто что-то спало. Чары — не знаю. Просто… мои мысли впервые за долгое время снова стали моими. — Удобно, — холодно заметил Луканис. — Да, — сразу согласился Илларио. — Знаю. Никакого спора. Никакой попытки смягчить сказанное. Плечи напряжены, руки безвольно опущены вдоль тела. Ничего от прежнего яркого, живого брата. Ни намёка на столько привычную ему соблазнительную игру телом, голосом, лицом. Только усталость и растерянность. Это бесило сильнее всего, потому что выглядело настоящим. — Я должен был остановиться раньше, — продолжил Илларио. — Должен был раньше понять, куда всё катится. Но не остановился. И не понял. Или не захотел понять. Он коротко, зло усмехнулся. — Теперь уже какая разница. Луканис молчал. Он пришёл сюда не за раскаянием. И уж точно не затем, чтобы слушать, как всё это раскладывают по правильным словам. Но брат не оправдывался. Не просил. Не пытался влезть под кожу. И от этого каждое следующее слово било точнее, чем могло бы. — Наверное, я понял это тогда, когда мы тебя… хоронили, — сказал Илларио. Что-то внутри Луканиса возмущённо дёрнулось. — Это было делом моих рук, и я уже не мог исправить ничего. Только смотреть, как собственными руками уничтожил то, что действительно имело смысл. Так вот куда он бил. Не в вину. Не в долг. В единственное место, где у Луканиса до сих пор не было брони. В семью. Он не мог даже представить, что пережили его близкие тогда. И презирал брата за то, что тот пытался манипулировать именно этим. И всё же внутри упрямо билось жалкое чувство: как бы ни было грязно, у него осталось слишком мало людей, которых он вообще ещё мог назвать своими. — Не смей, — тихо сказал Луканис. — Не смей прикрываться семьёй, если хочешь облегчить себе жизнь. Илларио замер. Потом очень медленно покачал головой. — Я хочу не этого. Мне уже не станет легче, Луканис. Я просто… — он осёкся, на секунду сжал челюсть. — Я не хочу, чтобы это стало последним, что от нас осталось. Это было почти жестоко. Потому что слишком походило на правду. Луканис закрыл глаза. Усталость навалилась сразу, всем весом. Хотелось рявкнуть, уйти, закончить всё хлопком двери и больше сюда не возвращаться. Хотелось. Но за этим желанием уже не было той ясности, с которой он шёл убивать Зару. Там всё было просто. Здесь — нет. — Чего ты хочешь? — спросил он наконец. Илларио помолчал, прежде чем ответить. — Исправить я это не могу, — сказал он осторожно, и Луканис отчаянно игнорировал надежду в его голосе. — Я не идиот и не жду, что ты вдруг мне поверишь. Но скажи, что нужно. Что я могу сделать. И я сделаю. Сказано было именно так, как нужно. Без заверений в верности. Без жалких обещаний всё доказать. Без просьбы о новом шансе. Просто предложение. Помощь, которую можно принять или отвергнуть. И какая-то часть Луканиса — самая слабая, самая усталая, самая голодная до хоть какого-то остатка прежней жизни — уже хотела в это поверить. — Ты уже достаточно сделал, — сказал он. Но, как бы ни старался, голос прозвучал не так жёстко, как ему хотелось. — Знаю, — ответил Илларио. — Потому и спрашиваю сейчас. Опять правильно. Луканис стиснул зубы так, что заныли скулы. Как же он ненавидел, когда тот говорил правильно. — Я не прощаю тебя. — Знаю. — И не обещаю, что когда-нибудь прощу. На этот раз пауза затянулась. Но Илларио всё равно кивнул. — Этого я и не прошу. Луканис смотрел на него и с неприятной ясностью понимал: он пришёл сюда готовым уничтожить. Хотя бы словами. Хотя бы взглядом. А вместо этого стоял посреди комнаты, в которой провёл половину детства, слушал родного брата и цеплялся за эти жалкие, опасные крупицы облегчения с отчаянием утопающего. От этого было почти стыдно. Но легче — тоже. Хотя бы настолько, чтобы перестать хотеть добить последнее живое, что ещё связывало его с прошлой жизнью. — Не заставляй меня пожалеть, что я вообще тебя выслушал, — сказал Луканис. Это не было прощением. Не было доверием. Но и приговором тоже не было. Илларио понял сразу. По лицу скользнуло что-то слишком быстрое, слишком похожее на настоящее облегчение, чтобы он успел это скрыть. — Не заставлю. Ложь это была или правда, Луканис сейчас не смог бы разобрать. И, что хуже, не был уверен, что хочет. Возможно, пока ему было достаточно и того, что он вообще смог допустить мысль: быть может, их семья ещё не умерла окончательно.