В последний день без страха

***

Мужчина разбудил девушку с длинными, спутанными от пота волосами — Юн Со, ту самую, что была подругой Се Ын в ее школе, где жестокие ребята довели ее до страшного состояния. Она не помогла Се Ын даже тогда когда видела все. Глаза девушки распахнулись резко, ощущение что от резкого толчка. Несколько секунд она просто смотрела в ослепительный свет над собой, щурясь и не двигаясь, затем дрожащими руками сорвала с головы тонкие провода. Дыхание её сбилось, сердце глухо бухало в груди. Она приподнялась. Огромный зал, гулкий и холодный. Из мрака его выхватывали лишь резкий, теплый свет аппаратов и белое мерцание большого экрана у стены. Оттенки серого, тусклого, полумёртвого света, будто и сама жизнь здесь была чем-то искусственным. Юн Со огляделась и тут же застыли её глаза. Одноклассники. Они лежали рядом. Подключённые. Безмолвные. Бледные. — Что… Что это? Мысли налетали одна на другую, не давая схватить суть. Он пырнул меня. Да Бом. На крыше. Я...умерла? Фрагменты всплывали:

Запах крови.

Чужие крики.

Шаги по бетону.

Холод лезвия.

И всё — обрубилось.       Мы же остались впятером… Вся игра… только мы… — Она сама, Джун Хи, Чжон Вон, Кен Джун и.. Да Бом. В игре оставались только они. Где остальные? Они… живы? Юн Со дрожащими шагами подошла к койке, на которой неподвижно лежал Джун Хи. Аппарат медленно мигал цифрами. Он всё ещё дышал.. или просто поддерживался системой? Её рука почти потянулась к нему, чтобы коснуться, чтобы убедиться… Но в этот момент раздался голос. Чужой. Ровный, чуть глухой, но властный: — Лучше не трогай его. Она вздрогнула. Мужчина вышел из полутени, не приближаясь, но наблюдая. В его взгляде не было ни злобы, ни сочувствия — только знание. Тяжёлое, горькое, беспристрастное. — Он не проснётся. Голос мужчины прозвучал спокойно, почти отстранённо, но в нём чувствовалась недвусмысленность. — Нельзя так резко будить. Он сделал паузу. — Иначе он может умереть. Его взгляд скользнул к Джун Хи, к его бледному лицу, едва заметному под колеблющимся светом аппаратуры. Глаза мужчины на миг сузились, будто он видел что-то большее, чем просто спящего подростка. Затем он снова перевёл взгляд на Юн Со. Она замерла, сжала ладони в кулаки, дрожь пробежала по плечам. Хотелось отступить, закрыться, спрятаться но некуда. Пространство вокруг давило. Казалось, даже воздух тут был другим — сухим, стерильным, лишённым жизни. — Что происходит? — выдохнула она, почти не веря, что это её собственный голос. Мужчина не ответил сразу. Лишь чуть склонил голову, будто оценивал, сколько ей можно сказать. Сколько — нужно. — Что? Ч-что происходит?! — голос Юн Со дрогнул, сломался. — Они... почему вы держите нас здесь?! Кто вы вообще такие?! Она сделала шаг назад, потом ещё один. Страх прорвался наружу; не истерикой, а ледяным оцепенением, которое пронзает грудную клетку и сдавливает горло. Глаза метались от мужчины к лежащим телам. Они были живы? Спали? Были в коме? В ловушке? В этот момент, будто из его собственной тени, вышла женщина. Она подошла неспешно, но уверенно, словно её появление было точно рассчитано. — Успокойся. Голос её был спокойным, почти мягким, но с холодной ясностью, которая не оставляла пространства для сомнений. — Они живы. Сейчас... они в игре. Эти слова врезались в сознание Юн Со, как пощёчина. Она смотрела то на женщину, то на мужчину, то снова на экран, где мерцали школьные фотографии ее одноклассников.. Подождите.. Камеры? Это они там? Это же было там, в Отеле «Мурён»? Что за чертовщина.. Женщина на мгновение замолчала, всматриваясь в панель монитора, где продолжали мигать строки, непонятные для Юн Со, но явно важные для них. Затем медленно повернула голову к мужчине, стоящему рядом. Их взгляды пересеклись, и в этом коротком молчании будто промелькнуло взаимопонимание, отточенное годами — не нужно было слов, чтобы он понял. Она едва заметно кивнула в сторону другого кресла: чуть дальше, где под куполом лежала девушка с тёмными волосами, на вид ещё совсем ребёнок. Лицо её было спокойным, почти безжизненным, как у спящей куклы. Панель рядом с креслом дрогнула, тонкие огни загорелись по краям, и под едва слышный звук разрядки прозрачный купол над головой дрогнул и сдвинулся, словно открывая доступ к телу внутри. Кан Хан Ыль. Она сидела, полусогнувшись в кресле цвета тусклого металла. Шея слегка запрокинута назад, руки на подлокотниках, а тонкие провода тянулись к стеклянному обручу, опускавшемуся сверху, словно к шлему управления. Теперь обруч медленно отъезжал вбок, давая выход. Плечи дрогнули. Её грудь вздымалась: вдох, неровный, первый. Затем второй. Юн Со застыла. Сердце ухнуло вниз. — Хан Ыль…? — едва слышно выдохнула она. Девушка сидела молча, дыша, не отрывая взгляда от пространства перед собой, словно пробуждение происходило внутри неё, а тело ещё не догнало происходящее. Женщина, стоявшая рядом, не торопилась вмешиваться. Только следила. И наконец сказала, не глядя на Юн Со, но явно обращаясь к ней: — Да. Это она. Глаза Хан Ыль распахнулись резко. Не как у человека, проснувшегося от сна — как у того, кого вырвали, как швырнули обратно в тело. Она резко дёрнулась вперёд, как будто собиралась броситься куда-то, инстинктивно, до того, как включилось сознание. Всё внутри неё металось: обрывки последней Игры, тот последний рывок, когда она сорвалась вперёд, к Кен Джуну, а после похоже отключилась, но если так, разве она не должна быть там..? Не здесь, что за место такое? Теперь она сидит. Прикованная к странному стулу, в полуразобранной позе, с онемевшими руками и пульсирующей, раздирающей голову болью. — А-а… чёрт… — вырвалось сквозь зубы, и пальцы судорожно сжались в волосы. Она прижалась ладонями ко лбу, словно так могла удержать собственное сознание от распада. Глаза её метались. Стены. Свет. Стеклянный обруч над головой. Холод металла под ногами. Чужие силуэты. Трое. Двое — мужчина и женщина — стояли чуть поодаль, с лицами, в которых не было ни испуга, ни жалости. Только внимательность. И третья — девушка. Та, что дрожала, как струна. Юн Со. Хан Ыль с трудом, будто пробираясь сквозь шум, навела фокус на ней. Сначала ничего, просто лицо. Потом осознание и узнавание собственной одноклассницы. — Юн Со? — хрипло, с трудом. — Что… Юн Со сделала шаг назад, её лицо исказилось. — Ты умерла, Хан Ыль. Я видела! Ты умерла у него на руках! И я… я тоже… Слова словно раскололи воздух. На её лице проскользнула тень, сначала непонимание, затем нечто более глубокое: признание? Пугающее озарение? — Умерла?.. — прошептала она, всё ещё сжимая голову, будто пыталась заткнуть звук этих слов, заткнуть саму возможность. Она медленно повернула голову в сторону Юн Со, зрачки дрожали, они только начинали фокусироваться. — Нет... этого не может быть. Я… я не помню.       И это было правдой. Последнее, что она могла выдернуть из глубин: как падала в руки Кен Джуна. Его глаза. Боль в глазах Чжон Вон и.. Больше ничего. Она напряглась, как будто только сейчас ощутила собственное тело: Затёкшее, чужое, дрожащее от боли и непонимания. Она даже забыла о посторонних - мужчине и женщине, стоящих чуть поодаль, которые наблюдали с полным безразличием. Теперь всё, что было важно — это понять. — Что случилось после!? — спросила она резко, голос сорвался, хрипнул. — Вы выбрались? Она не дождалась ответа. Голова дёрнулась, взгляд метнулся по пространству. И тогда она увидела их. Рядом по кругу — в тех же самых креслах под мягким, жёлтым светом, сидели её одноклассники. Кен Джун. Джун Хи. Да Бом. На Хи. Хён Хо. Да тут были все! Кроме Чжон Вон. Лица бледные, глаза закрыты. Кто-то подрагивал, кто-то был неподвижен, как статуя. Провода. Стеклянные обручи над головой. Почти как в витрине. Почти как экспонаты. Почти как… мёртвые. Мертвые.. Последнее слово въелось в сознание, она судорожно вдохнула. — Что это.. — Хан Ыль выдохнула и отшатнулась в кресле. — Что вы сделали с ними?! Она метнула взгляд в сторону женщины, но та стояла всё с тем же холодным выражением, как будто это была презентация, а не трагедия. — Они всё ещё в игре. — спокойно отозвалась женщина. — Они живы. Хан Ыль почувствовала, как у неё закружилась голова. — Это не может быть правдой. Это все.. Было игрой..? — голос дрогнул. — Почему я проснулась? Почему я… жива?! На это никто сразу не ответил. А Юн Со лишь смотрела на подругу, и в её взгляде было то, что не может подделать ни один симулятор: настоящий страх. Потому что иногда смерть не самое страшное. Иногда страшнее вернуться после так называемой "смерти". — Ты проснулась, потому что мы дали тебе возможность. Голос был ровным, почти ласковым. — Не все получают второй шанс. Но ты — особенная, Хан Ыль. — Особенная?! — она вскочила, тело шатнуло от резкости. — Я умерла! Я помню, как... как всё кончилось! — Она хватала лёгкими воздух почти задыхаясь. — Да что за бред вы несёте! Что это значит? — Разве вы правда не понимаете? — голос женщины, до этого холодный и отстранённый, вдруг дрогнул. Она медленно подошла ближе, её шаги теперь не были беззвучными, в них чувствовалась тяжесть. Хан Ыль отшатнулась. В глазах женщины появилось что-то, чего прежде там не было: жгучая, личная боль. А в самой Хан Ыль… что-то пролетело. Она замерла. Пригляделась. Линии лица, губы, форма глаз… — Тётя?..       Женщина резко вздёрнула подбородок. — Вы все играли. Вы смеялись. Вы предавали, спасали, убивали друг друга, называли это игрой. Но для кого-то это была не игра. Это была жизнь. Моя дочь погибла из-за вас. Голос её звенел, срываясь — не как у учёного, не как у наблюдателя, а как у матери, которая сгорела изнутри, пережив смерть ребёнка и теперь несёт это, как яд. Женщина выпрямилась. В её глазах не осталось ни капли жалости. — Се Ын. — Моя Се Ын. Юн Со будто онемела. Хан Ыль с трудом сглотнула. На миг тишина повисла, как камень. — И теперь вы снова здесь, дышите, говорите. А её нет. Она больше не вернётся. И вы ещё спрашиваете, почему. Почему вы живы? Потому что теперь, вы здесь, чтобы расплатиться. — Се Ын… Се Ын… — Хан Ыль едва слышно шептала это имя, как мантру, как зов, который возвращал её в пульсирующий кошмар.       Голова гудела. Не просто от боли, больше от воспоминаний. От её образа, который она видела тогда, перед тем как... ...хотела закончить всё. Тот призрачный взгляд. Хан Ыль зажмурилась, пальцы скользнули с висков, повисли в воздухе, бессильные.       А женщина, напротив, стояла с холодной решимостью. Руки скрещены. Губы плотно сжаты. Глаза — ни капли прощения. — А теперь ответьте мне. Голос был не громким, но в нём звенела такая власть, что Юн Со вздрогнула, а Хан Ыль инстинктивно выпрямилась. — Как вы это сделали? — продолжала женщина. — Как сумели победить? Что заставило вас сделать тот самый выбор? Почему Чжон Вон — проиграла?       Обе девушки молчали. В их глазах полная пустота. Слишком быстро. Слишком много. Их буквально вырвали из смерти, закинули в эту белую комнату, в кресла с обручами над головой, а теперь требуют объяснений, будто их воскрешение было не подарком, а допросом под светом лампы. Хотя да, так и было. Пожалуй это все таки так.       Мужчина, стоявший у панели, сделал шаг вперёд. В зале что-то вновь щёлкнуло, и на стене высветился кадр. Замершее изображение: Чжон Вон. Она стоит на крыше. Совсем одна, по крайней мере видна только она. Ветер треплет край её школьной формы. Руки опущены, лицо — пустое, как будто выжженное изнутри. Она смотрит вперёд. Туда, где уже никого нет. И вдруг кадр дернулся. Она шагнула. Прыгнула. — Нет… — вырвалось у Хан Ыль.       Хан Ыль резко подалась вперёд, будто хотела остановить этот экран, воспоминание, саму реальность. Но было поздно. На мониторе зависла последняя картинка: — Она… — Хан Ыль сглотнула. — Она… прыгнула? Мужчина не ответил. Лишь щёлкнул по панели, и изображение сменилось данными:

Игрок: О Чжон Вон

Роль: мафия (не активировала)

Итог: исключение. Самоисключение.

Юн Со прижала руку к губам, пытаясь не задохнуться. Экран щёлкнул. Изображение сменилось и появилась крыша. Та самая. Последняя сцена. Хан Ыль привстала в кресле. Внутри всё похолодело, дыхание стало коротким, прерывистым. На экране промелькнули лица: Юн Со, дрожащая, вся в крови, Джун Хи, обнимающий её и что-то бормочущий, Да Бом, мёртвый, отвернувшийся от мира, Чжон Вон, стоящая у края. Боже… Он тоже там. Он дошел до финала. Ко Кен Джун.       Глаза Хан Ыль дёрнулись. Взгляд выдал всё: шок, страх, и невыносимую нежность. Он стоял, как тень от самого себя. Не разбитый а полностью опустошённый. Казалось, смерть прошла сквозь него, выпив всё до капли, но в последний момент просто побрезговала забирать это пустое, изломанное тело. Ко смотрел вперед, но взгляд его не цеплялся ни за небо, ни за горизонт. Парень видел правду. Ту самую, от которой не спрятаться. В этот миг Хан Ыль поняла по его лицу: он осознал всё. Каждую секунду этой подлой «игры», каждый приговор, замаскированный под случайность. Он смотрел вперёд, мимо всех. Мимо мира. И в этот момент она поняла — он знал. Всё. Он понял, зачем они здесь. Почему остались. Что всё, что казалось случайным — на самом деле было приговором. Кен Джун медленно, едва волоча ноги, подошел к телу Да Бома. Тот лежал неподвижно, его бледный профиль тонул в тени, а нож, ставший причиной стольких бед, застрял в трещине бетона, тускло поблескивая. Кен Джун опустился на корточки. Долго, бесконечно долго он просто смотрел на мертвого одноклассника, будто пытаясь найти в его чертах ответ на вопрос «зачем?». А потом его рука медленно потянулась к рукояти. Кадр сменился. Теперь он бродил по пустым, вымершим коридорам отеля. Он хромал, тяжело заваливаясь на сторону, и опирался на стены, оставляя на них смазанные, багровые отпечатки ладоней. Своя это была кровь или чужая? Уже не имело значения. Весь этот отель был пропитан ими. Джун вошел в комнату, где лежали те, кто не дошел. Кен Джун подошел к одному из них и резким, дерганым движением откинул ткань.. Это она... Несомненно она. Увидеть себя мертвой — жутко. Но видеть его реакцию было невыносимо. Парень вдруг начал смеяться. Громкий, надрывный, истеричный звук, от которого по спине Ыль пробежали судороги. Это место добилось своего. Оно не просто убило его друзей, оно вывернуло его душу наизнанку и растоптало её. Прежде чем сделать последний шаг, он выхватил свой телефон, и с дикой силой швырнул его в стену. Пластик разлетелся вдребезги, точно так же, как и его рассудок. — Долбанная роль… — усмехнулся он сквозь зубы. Затем он снова посмотрел на неё. На ту, что лежала перед ним без дыхания. Это был долгий взгляд, так прощаются навсегда, когда слов уже не осталось. Он взял её холодную руку в свою, склонился к самому уху и что-то прошептал. Микрофоны не уловили звука, но Хан Ыль видела, как дрогнули его губы. Он отодвинулся. Достал нож, одолженный у мертвеца. Его глаза вдруг стали непривычно спокойными, только пальцы, сжимавшие лезвие, мелко и часто дрожали. Хан Ыль резко прижала ладонь к губам, пытаясь заглушить рвущийся наружу крик. — Нет… — сорвался с её губ бессильный шёпот. Кен Джун сжал рукоять так, будто в этом куске металла теперь заключался весь смысл его существования. Извиняясь перед самой жизнью, а может и перед ней, проговорил: — Прости. За то, что я такой дурак. И совершил последнее движение. — Он всё понял, — раздался сдавленный голос женщины. Хан Ыль видела, что даже ей тяжело смотреть на экран. — Это был не просто выбор. Это было возмездие самому себе. Он не захотел оставаться в мире, где всё, что он любил, было растоптано. На экране лезвие коснулось его груди. Рывок. Кен Джун обмяк, и больше не было ни единого движения. Экран замер, превращая его в неподвижную картинку. Хан Ыль медленно сползла в кресле. Слёз не было — для них не осталось места. Была только та самая оглушительная пустота, которую она чувствовала в его объятиях там, перед смертью. Он не должен был это пережить. Кен Джун… Только сейчас, видя этот финал, она осознала, через какой ад он прошел в те последние минуты. Он ведь был доктором. Тем, кто по определению должен спасать. Тем, кто в этой проклятой игре должен был знать, как обмануть смерть. Но он не смог. Хан Ыль видела это так ясно, будто сама стояла рядом: как он до последнего проверял её пульс, как сжимал её пальцы, до боли, до хруста, надеясь, что он просто ошибся, что это плохой сон. Как он, наверное, звал её, сначала шепотом, а потом срываясь на крик. Как бесился от собственного бессилия, а потом просто замолчал, раздавленный правдой. Его убило не лезвие. Его убила вина. Та самая, от которой не дышится, которая сдавливает горло железными пальцами. Винил себя, за то, что не был быстрее, не был умнее, не смог закрыть её собой. И в этом — всё, что он когда-либо чувствовал. И, может быть… всё, что когда-либо чувствовал к ней. — Разве Се Ын бы было приятно смотреть на это безумие?! — Голос Юн Со сорвался, дрожал. Она стояла, едва держась на ногах, глаза покраснели от напряжения и слёз. — Вы называете это шансом, наказанием, но… это не искупление! Это пытка!       Женщина смотрела на неё спокойно. Но в этой спокойствии была трещина. И она заговорила тише, но резче: — Её больше нет. Пауза. — Но, может быть, вы это заслужили. Тишина в зале взорвалась напряжением. Мужчина стоявший рядом положил руку ей на плечо, едва заметно — как знак: "остановись". Она сжала губы. Но не отступила. Хан Ыль дышала тяжело. Словно весь воздух в помещении стал ядом. И все что происходило сейчас тоже было частью игры. Грудь поднималась и опускалась резко, неравномерно, глаза совсем стеклянные. — Но это не только наша вина. Голос её был глухим. Усталым. И всё же наполненным железом. — Да, это наша вина. Моя уж точно. Я виновата.       Слеза, одинокая и горячая, скатилась по бледной щеке,и выжгла на ней след мокрой дорожки. — Но и вы тоже. Вы тоже виноваты. Почему вам удобно винить только нас? — Вы думали о своей боли. А о её — о настоящей — подумали?.. — Почему вы продолжаете это делать? Почему творите нечто такое.. —Её сердце до сих пор сжималось от того что она только что увидела. —Се Ын бы… она бы… никогда… И тут всё сорвалось. — Хватит произносить ее имя! — Женщина закричала так, что воздух задрожал. В голосе был не просто гнев — боль, излом, истерика, от которой кровь стынет. — Не смей! Не смей.. — Она уже едва стояла на месте, слёзы хлынули из глаз, лицо исказилось. — Как ты смеешь говорить о нашей вине?! Кто ты такая?! Почему?! Почему вы довели мою дочь до этого?! Мужчина попытался успокоить её: — Дорогая… — прошептал он, но безрезультатно. — Пусти! — она отдёрнула руку. — — Почему тогда ты не поговорила с ней?! Почему?! — она смотрела в пустоту, будто перед ней стояла не дочь, а призрак, который так и не услышал нужных слов. — Она не хотела видеть никого, кроме тебя! А ты? Ты думала о ней, когда она так нуждалась в тебе?       Все чувства, всё, что копилось — вина, гнев, страх, скорбь — вырвались наружу, но не в виде слёз. А в виде тишины. Абсолютной. Ужасающей. — Но… — Голос мужчины, до сих пор молчаливо терпевшего всё, прозвучал неожиданно мягко. Он заговорил не как палач, не как создатель игры — как отец. — Вы ведь поняли, да? Обе. Он медленно перевёл взгляд с Юн Со на Хан Ыль. — Что Чжон Вон… это была она. Это и есть Се Ын. Пауза. — Она выбрала. Осознанно. Пожертвовала собой ради вас. Ради того, чтобы именно вы остались. Он сжал пальцы в кулак. — Я думаю, она бы никогда не захотела, чтобы с вами поступили так, как мы... — Она правда вас ценила.       Воздух словно стал плотнее. Хан Ыль медленно повернула к нему голову. Глаза были покрасневшими, лицо побледнело. Она открыла рот, но не успела ответить — — Что ты несёшь?! — Женщина резко повернулась к нему, голос её дрожал от злости и… страха. — Почему ты говоришь это им?! Чжон Вон не была нашей дочерью! Это программа! Алгоритм! Ты что — забыл?! Она резко шагнула вперёд, почти толкнула его. — Твоя дочь умерла. Ее нет в живых. Он выдержал её крик и только посмотрел в сторону, не в силах больше держать её взгляд. — Может быть. Тихо. — Может, Чжон Вон и правда всего лишь программа. Он закрыл глаза. — Но то, как она смотрела на них, как молчала перед прыжком… — это была не программа. Он выдохнул, и в его голосе зазвенело честное горе: — Се Ын бы никогда не захотела этого. Она не была такой.       Женщина разрывалась. Между истерикой и отчаянием. — Она была ребёнком… Моим ребёнком… Губы задрожали, руки дрогнули не в силах удержать невыносимо уверенный вид. Она прижала ладонь к груди, пытаясь удержать рвущуюся изнутри боль. — Я не могу её отпустить. Я не могу…       Хан Ыль медленно опустилась на холодный пол. Не упала а легонько села, сдаваясь не ситуации, а телу, которое больше не могло держать эту тяжесть. Колени коснулись гладкой поверхности, пальцы дрожащими движениями сжали висок. Но голос её, когда он прозвучал — был удивительно ясным: — Се Ын приходила ко мне. Женщина, ещё секунду назад готовая сорваться вновь, резко повернула к ней голову. В глазах мелькнуло то, что давно не пробивалось сквозь её ярость — испуг. Хан Ыль медленно, словно боясь вспугнуть хрупкое воспоминание, продолжила: — Я хотела переступить черту. Хотела… умереть. Потому что вина, которую я несу, сжирала меня изнутри. Она не давала мне дышать. — Я думала, если исчезну — хоть что-то исправлю. Она вдохнула, и в этом вдохе будто прожила ту самую ночь заново. — Но тогда… она пришла. Как Се Ын, а не как Чжон Вон, наверное.. Она хотела что бы я знала правду. — Она не просила. Не умоляла. Просто была рядом. И я поняла: она не хочет, чтобы я умерла. Она хочет, чтобы я жила. Хан Ыль на мгновение улыбнулась. Улыбкой не победителя а скорее выжившего. — Но я всё равно умерла. Пусть и самой… тихой смертью в этой игре. Она подняла взгляд. В её глазах не было ни вызова, ни подчинения, только правда. — Я ушла без ужасного убийства от рук своих же собственных одноклассников. Без настолько ужасающей смерти. Я просто ушла… когда подумала, что уже поняла. Пауза. — И, кажется, именно это она и хотела: чтобы я поняла. Прежде чем уйти.       Женщина и мужчина замерли. Словно впервые услышали не обвинение, не оправдание, а…исповедь.       Юн Со словно заново собирала картину, которую до этого видела только частями, в искривлённых зеркалах паники и страха. Она не знала. Не знала, почему Кен Джун тогда был в ярости. Не знала, почему Хан Ыль стояла на краю, с глазами, полными молчаливой обречённости. Почему Да Бом что-то шептал в тени, сходивший с ума. Почему всё это начало рушиться задолго до того, как появились правила.       Хан Ыль сидела, не чувствуя собственного тела. Теперь она видела всё. Каждая деталь, каждый кадр этого кошмара сложились в единую, беспощадную картину. Связала прошлое с настоящим. Поняла, что их выживание было лишь длинной дорогой к этому моменту истины. — Простите меня. — Мне жаль, — прошептала она. — Жаль, что я не смогла быть рядом с ней в самый страшный момент её жизни. Что я не услышала... не захотела понять её. Каждое слово давалось ей с невыносимой мукой. Она буквально вырывала их из старых, едва затянувшихся рубцов. Хан Ыль медленно, преодолевая дрожь в коленях, встала на ноги. Её качнуло, но она удержалась. А потом… она поклонилась. Глубоко, ломая собственную гордость. Она склонила голову так низко, будто пыталась своим телом прикрыть память той, кого они все потеряли. Это был поклон за всех и каждого, кто находился в этом зале, за всех кого здесь держали. — Я готова понести всю вину, — её голос окреп, несмотря на дрожь. — Потому что это правда. Это была моя вина. — Но, пожалуйста… Прошу вас. Не могли бы вы отпустить остальных? В её памяти коротким импульсом вспыхнул Кен Джун. Тот дерзкий, невыносимый хулиган, каким она увидела его впервые. Живой, упрямый, с этой вечной искрой вызова в глазах. Она бы всё отдала, чтобы не видеть его смерть на экране. Чтобы не знать, что он сделал это сам, собственными руками, прямо у её мертвого тела. Наверное, это была его последняя, самая жестокая месть ей — за то, что она посмела умереть у него на руках. Хан Ыль до боли прикусила губу. Ей отчаянно хотелось, чтобы он просто забыл. Чтобы он очнулся и не помнил ни этого ада, ни того, как сильно он привязался к ней. Она хотела, чтобы он забыл её имя, которое он произносил с той странной, ломаной нежностью, которую она теперь не могла ни забыть, ни принять. Он мог бы просто жить. Быть всё тем же несносным парнем, смеяться, злиться, совершать ошибки, но нормальные, человеческие ошибки. Он не заслужил такого конца. Он был всего лишь напуганным подростком, который сам не понимал, как стать тем, кого примут и полюбят. Если бы это было возможно, она бы забрала всю его долю вины себе. — Не наказывайте их за мою слабость. За мою слепоту, — прошептала она в звенящую тишину зала. — Я прошу вас… отпустите их. Тишина в зале стала осязаемой. Женщина смотрела на неё долго. Сквозь ярость и годы горя. И в этом взгляде Хан Ыль впервые увидела не судью, а мать, чьё сердце начало оттаивать от чужого покаяния. Вдруг рядом раздался звук шага. Юн Со, превозмогая слабость, подошла и встала плечом к плечу с Хан Ыль. Она не спряталась за спину, не осталась в стороне. Она тоже поклонилась. — Я тоже виновата, — голос Юн Со сорвался. — Если Хан Ыль останется здесь — я останусь с ней. Она не должна быть одна. Две хрупкие фигуры на фоне огромного, холодного зала. Две жизни, требующие не пощады, а искупления. Мужчина у панели управления резко отвернулся. Его плечи дрогнули, он прижал ладонь к лицу, пытаясь скрыть слёзы. Он не был больше создателем системы. Он был отцом, в котором только что окончательно надломилась жажда мести. — Эй! Юн Со?! — панический крик Хан Ыль разорвал тишину. Юн Со начала оседать. Её веки дрожали, взгляд стекленел. Мужчина бросился к ней, подхватывая девушку на руки с таким выражением лица, будто он держал саму Се Ын. Он осторожно уложил её в кресло, проверяя датчики. — Пожалуйста! — закричала Хан Ыль, хватаясь за его пиджак. — Не забирайте их! Отпустите всех, я останусь! Пожалуйста! Мужчина медленно обернулся к ней. — Присядь, — тихо сказал он. Хан Ыль рухнула в своё кресло, не сводя с него умоляющего взгляда. — Ты права, — выдохнул он. — Это и наша вина. Мы родители… и мы не смогли защитить её. Это не ты должна была во всём разбираться. Это должны были сделать мы. Он посмотрел на жену, чьё лицо было мокрым от слёз. — Просто потерпи, Хан Ыль. Подожди немного.       

***

Девушка глубоко вдохнула — воздух здесь пах стерильностью и слабой тоской, как и полагается больничному двору. Смесь выветрившегося антисептика, асфальта и чего-то чужого — возможно, пережитых судеб. На секунду стало легче. Во дворе было совсем тихо. Тени от редких деревьев вытягивались по бетону, клумбы — высаженные не по правилам эстетики, а просто чтобы хоть как-то оживить серость здания — уже начинали терять цвет.       Пожухлые листья слабо шуршали на ветру, зацепившись за край скамейки. И вдруг послышались неровные шаги.       Высокий на вид парень приближался с лёгкой хромотой, небрежной походкой человека, которому давно всё равно. Алые кроссовки скользнули по плитке, он опустился на скамейку рядом с глухим выдохом, вместе с телом сел и его груз. Хрипло кашлянув, он достал из кармана мятый блок и закурил, как будто всё происходящее — обычное дело. Никакого напряжения. Запах сигарет врезался в её нос резко, почти грубо. Сразу вспомнилась палата, трубки, кислород и абсурд этого момента. "Совсем рехнулся. После аварии — и курит? Зависимый, видимо." Она повернулась к нему внимательно, с прищуром, будто разглядывая знакомую книгу с новой обложкой. Лицо у него было слегка побито, и видимо, уже потихоньку заживало. Она узнала его. Конечно. Тот самый хулиган, кажется из её класса. Да, скорее он. Он тоже был в том автобусе. Он тоже пострадал. "Вот и ответ, — подумала она. — Вот откуда эта хромота." Она уже собиралась уйти. Запах дыма подрезал нервы. Да и сама мысль сидеть здесь с ним, с кем-то, кто напоминал обрывки глубокого прошлого казалась неправильной. Девушка поднялась. Сделала шаг по плитке, где местами проглядывала трава, но голос за спиной пронзил куда громче, чем мог. — Эй, ты. Голос был странно знакомым. Не близкий. Но похоже тот, что звучит в фоне школьных перемен, в отголоске уроков, в приглушённой болтовне за последней партой. Но все же грубость конечно от него так и исходила. — Мы с тобой, случайно, не знакомы? — Он выдохнул дым, почти лениво, не глядя на неё. Она чуть приподняла бровь. Губы едва тронула усмешка, почти саркастичная. "А ты память не потерял в той аварии, идиот?" Но не сказала. — Не думаю... — Прозвучало спокойно. Так, как будто не ответ а просто точка. Ну и собственно все, пора бы уходить.. Но она почему-то осталась стоять. На самой границе чего-то, что могло начаться прямо сейчас или быть забытым навсегда. Кен Джун затушил сигарету с каким-то усталым равнодушием, словно раздавливал под подошвой не окурок, а последние крохи своего прежнего «я». Серый пепел рассыпался, теряясь в щелях тротуара. Хан Ыль уже дошла до дверей корпуса, когда он окликнул её снова. — Да подожди ты! Ай, блять… нога… — он выругался себе под нос, морщась от боли, и поднял на неё взгляд. Он знал, что она обернется. И она обернулась. Парень поднимался медленно, не доверяя собственному телу. Опираясь на спинку скамьи, он тряхнул головой, и челка упала ему на глаза. Несмотря на вымученный вид, он выдавил из себя некое подобие своей фирменной усмешки. — Ты… Кан Хан Ыль, верно? Она ответила ему ироничным взглядом. Зачем спрашивать, если ответ написан у него на лице? Она просто кивнула. Ветер играл её волосами, заставляя Ыль слегка жмуриться. А Кен Джун просто смотрел. Его глаза, видевшие слишком много для обычного школьника, что-то искали в ней. Что-то важное, что было потеряно в том кошмаре, но так и не найдено в реальности. И вдруг внутри у Хан Ыль что-то дрогнуло. Какое-то странное, неуместное чувство шевельнулось глубже слов и логики. Этот профиль. Эта невыносимая ухмылка. Когда-то… где-то… они уже были. Но когда? Сердце пропустило удар. Она смотрела на него, а он на неё. В этой безмолвной игре их взглядов было слишком много недосказанного. Ни он, ни она не понимали, что происходит. Они просто стояли в неловкой, звенящей тишине больничного двора. Может, это совпадение. А может, просто два чужих человека, в которых до сих пор живёт что-то общее. Они стоят в тишине. Никто ничего не спешит говорить. И может быть, это конец. Они разойдутся и на этом все кончиться. А может это и есть начало новой истории. Которую теперь уже никто не напишет за них. Только они сами.