В последний день без страха

I sleep so I can see you

Cause I hate to wait so long,

I sleep so I can see you

And I hate to wait so long

***

      О жизни начинают думать только тогда, когда она уже почти закончилась. Когда остаются минуты, не дни. Люди редко осознают, что конец рядом. Они просто живут, слишком громко, слишком быстро, не замечая, как истончается нить и все идёт к концу.       Что страшнее: знать, что умираешь, или не успеть это понять?       Наверное, больнее всего уходить с ощущением, что так и не стал собой. Что прожил зря. Что не сумел простить. Что осталась вина, обида, страх — и всё это забираешь с собой, как непосильный груз в пустоту.       Люди любят говорить о судьбе. Так легче. Проще поверить, что всё было решено заранее. Что ты ничего не мог изменить. Но это ложь.       Судьба — это не приговор. Это не цепь. Это просто дорога. Её можно свернуть. Её можно переписать, если конечно успеешь.       И всё, что ты сделаешь в этот момент, будет говорить о тебе громче, чем вся твоя жизнь до этого.       Правда в том, что каждый способен изменить свою судьбу. Потому что конец — это не финал. Это всего лишь начало… конца. А какой он будет зависит уже не от судьбы, а от тебя.       Кажется, именно так думала одна девушка, которая поняла, что умирает. Это произошло внезапно. Мгновенно. Но она не хотела смерти. В глубине души, даже несмотря на то, что тем прохладным вечером пришла туда, чтобы покончить со всем этим, — она хотела жить. Жаждала. И, похоже, всё-таки это случилось.       В тот момент всё зависело только от неё. Только от неё. Не осознавая до конца, она совершила выбор, который изменил всё — и спас жизни тех, кто прежде был обречён. Тех, кого в конце концов ждала та же участь. Она повернула ход судьбы, хоть тогда и не думала ни о себе, ни о других. Её решимость родилась не из желания спасти кого-то, не из великой цели. Она просто хотела жить. Без сожалений. Без вины, что преследовала её по сей день.       И именно это отчаянное желание изменило всё.       Она даже не знала, что её выбор спас тех, кого так называемая «судьба» уже приговорила.

***

      Она очнулась несколькими днями ранее — в тихой, стерильно-белой палате, где пахло лекарствами и забвением. Врачи что-то говорили, кто-то приходил, кто-то молчал у койки, но всё казалось ей приглушённым, будто происходящим не с ней.       А теперь — вот она, на скамье возле больницы. Солнечный свет пробивается сквозь кроны деревьев, ветер играет с её растрёпанными волосами, а небо до обидного чистое. Говорят, недавно шёл сильный дождь, ливень, который не прекращался целыми днями. Она его не видела. И почему-то это было странно обидно. Как бы ей хотелось оказаться в том дожде. Просто стоять под ним, как будто бы это могло что-то изменить.       На горизонте поднимается солнце. Все было спокойно, и ничего не говорит о том, что случилось. Что же тогда произошло на той поездке?       Трудно сказать. Да и кому теперь это по-настоящему нужно?       Проснулась она в тишине, с полной, звенящей пустотой в голове. Мысли не шли. Воспоминания ускользали, будто их никогда не было. Она ничего не помнила. Совсем. И, наверное, это не так уж удивительно.       Конечно, ей хотелось бы сразу узнать: что произошло? как? почему? Она помнила, как садилась в автобус… помнила, как читала роман, прислонившись к стеклу. А дальше... Чёрная дыра. Даже этот обрывок дался ей с трудом, возникало ощущение что кто-то вырезал часть её жизни. И это было так странно до обиды.       Её брат долго молчал. Он не хотел рассказывать: видно было, как он сжимался при каждом вопросе. Но в какой-то момент, спустя несколько дней после того, как она открыла глаза, он всё же решился. Сказал что ей следует знать, ну и принять в конце то концов.       По его словам, класс так и не доехал до места отдыха. Автобус… просто перевернулся. Без особой на то причины. Просто… перевернулся, произошедшее было не в рамках какой либо реальности. До сих пор местная полиция разбирается в случившемся, потому что логического объяснения нет. Формально вину возложили на водителя: якобы он уснул за рулём. Но это не укладывалось в голове. Что-то в этом не сходилось. Было чувство, будто за этим стоит нечто ненормальное, слишком странное.       Она не верила. Хотя не помнила, все равно не верила. Инстинктивно. Всем телом. Каждой клеткой.       Говорят, все выжили. Были ранения, да, но никто не погиб. Почти весь класс остался жив… вот только не все пока что очнулись.       А её… её нашли без пульса. Без дыхания. Сердце не билось. Несколько минут она была технически мертва. И никто не мог объяснить, как она вернулась. Это называли чудом. Даже врачи говорили это вслух — чудо. И, пожалуй, это действительно было оно. Ещё более странное, чем сама авария.       Она не впала в кому. И через несколько дней очнулась, как будто вернулась оттуда, куда люди обычно не возвращаются.       Теперь, спустя всё это, она просто сидела на скамье у больницы, глядя в небо, которое казалось слишком спокойным для мира, где случилось нечто необъяснимое. Думала она. Старалась осознать. Понять.       «Странно, конечно… но, наверное, хорошо, что всё обошлось.» — мелькнуло в голове. Мысли были отстранёнными, и по впечатлениям не до конца её.       Ветер вдруг подул сильнее. Он обхватил её плечи холодом, будто напомнив: ты ещё здесь. Прохладно. Но не до дрожи. Просто так, чтобы почувствовать что она все ещё жива.

***

Несколько дней до так называемой «аварии»

Фрагмент из разговора двух людей:

      Женщина: — Не могу поверить, что всё так обернулось! Как... как это могло случиться? Всегда всё шло как по маслу... — Чжон Вон... она всегда выигрывала. Не один раз, а десятки! — глаза её расширились от непонимания. — Но что изменилось в этот раз? Почему она... почему она так поступила?       Мужчина : — Дорогая... Послушай. Может, это Се Ын сама так захотела? Она не хочет больше видеть страдания своих одноклассников. Может быть... это её воля? Мы должны...       Женщина (яростно): — Что!? Ты хочешь сказать, Се Ын так захотела!? — она в упор смотрела на него, глаза горели гневом. — Это не наша дочь. — Это — не Се Ын! — её палец резко ткнул в большой экран, на котором была видна девушка с короткими волосами. — Это всего лишь программа. Забыл?       Мужчина (в полголоса): — Да, но... Женщина: — Разбуди их. Обоих. — Её голос был холоден. Она бросила взгляд в сторону двух подростков, неподвижно лежащих под кабелями, подключёнными к странным аппаратам. — Это всё из-за них. Ну же! Разбуди их!       Мужчина: — Дорогая, прошу тебя… остынь. Это может быть опасно.       Женщина: — Я должна знать, почему всё пошло так, — Она выдохнула, будто на мгновение усталость пробила её броню. — Просто... просто дай мне с ними поговорить.

Игра в тот момент уже закончилась, но вернёмся к игре событиями позже:

      Хан Ыль умерла.       По крайней мере, её смерть была самой "нормальной" — если в этом аду вообще можно говорить о нормальности. В отличие от других одноклассников, погибших от предательства голосования или от рук мафии во сне, не подозревая даже, что умирают, она встретила конец осознанно.       Её сердце просто остановилось. И в какой-то извращённой форме — это даже можно было назвать везением. Но... Можно ли вообще назвать смерть — удачей?       Когда Кен Джун понял, что она умерла у него на руках, он долго не мог прийти в себя. Голосование приближалось. Все находились на улице: растерянные, испуганные, потрясённые внезапной смертью одноклассницы.       Но даже это не вывело его из оцепенения. Лишь один звук прорезал тишину, словно нож по стеклу — металлический, бездушный, холодный:

«Кан Хан Ыль была Комиссаром.»

      Эти слова ударили по нему сильнее, чем смерть.       Он так и не сумел поговорить с ней по-настоящему. Так и не смог сказать нужные слова. И не смог уберечь её. От смерти тоже.       Её тело перенесли в ту комнату, хранилище тех, кого уже не вернуть. Рядом лежали другие: знакомые лица, в которых ещё недавно теплилась жизнь. Он сел рядом. Просто сел и замер. Он молчал. Не знал, что мог бы сказать. Все слова казались бессмысленными рядом с этим холодным телом. Он не думал, что в этом проклятом месте сможет почувствовать такую жгучую, острую боль. До этого момента всё было просто: выжить. Лишь бы не он. А теперь — он не мог поверить, что она просто исчезла. Вырвала часть его души и унесла с собой в темноту. «Дура», — пульсировало в висках. — «Какая же ты дура... Зачем ты так старалась ради них?» Он смотрел на неё, и ему казалось, что он смотрит на разбитую мраморную статую. Больше всего его бесило, что он не может увидеть её глаза: тот бескрайний океан, в котором он привык тонуть, даже если она смотрела на него с презрением. Эти глаза стали для него наркотиком, необходимостью, которую он осознал только сейчас. Кен Джун медленно наклонился к ней. Подушечки пальцев коснулись её губ; едва ощутимо, почти невесомо. Он нежно провел по щеке, надеясь уловить хоть малейший намек на тепло, но кожа становилась все холоднее и холоднее. Он поймал себя на мысли, что готов на что угодно: пусть бы она сейчас вскочила, ударила его по лицу, назвала самым настоящим придурком или швырнула в него что-то очень тяжелое, но обычно она швыряла только равнодушием. Пусть. Он бы даже не увернулся. Он бы смеялся от счастья, чувствуя её ярость. Но она не двигалась. Глаза были плотно закрыты. Он невольно потянулся к её губам, но в последний момент отпрянул. Мозг, всё еще работающий в режиме самозащиты, выдал: «Не смей. Это уже некрофилия какая-то, придурок». Кен Джун отодвинулся, сел на пятки и заговорил, обращаясь к пустоте, в которую она ушла: — Знаешь… Ты мне нравишься. Слова упали в тишину и разбились. Он замолчал на секунду, сглатывая ком в горле: — Действительно нравишься, Кан Хан Ыль. — Хотел сказать это раньше, но я, видимо, такой мудак, что не нашёл момента получше, — он горько усмехнулся. — Почему ты всегда холодна со мной, а? Издеваешься? Он смотрел на её лицо, чувствуя, как внутри всё выгорает. От собственной откровенности было тошно, но скрывать что-то уже не имело смысла. Больше не перед кем было строить из себя крутого. — Я вытащу тебя оттуда, слышишь? — его голос вдруг окреп, в нем снова прорезалось то самое упрямство, которое когда-то заставляло всю школу ходить по стенке. — Я найду способ. И когда ты откроешь глаза, ты ответишь на моё признание. Поняла? Он коснулся её ладони, сжимая холодные пальцы в своих. — Ты же меня знаешь... я просто так от тебя не отстану. Не зря же мне была дана эта роль..       Он медленно выдохнул с усилием, и только тогда осознал, насколько тяжело дышать. Он всегда считал, что в нём живёт сильнейшая воля к жизни. Что страх — двигатель всего. Что он выдержит, переживёт, доберётся до конца. Но сейчас он не чувствовал ничего. Ни страха. Ни желания бороться. Он больше не боялся смерти. Он даже… ждал её. Нет, единственное, что удерживало — была надежда. Надежда выбраться отсюда. С ней. Но казалось, что и она уже начинает рушиться.       Что-то в нём сломалось. Он не знал, когда именно, может когда её сердце остановилось? Когда его пальцы дрожали, пытаясь найти пульс? Когда он понял, что больше ничего не может сделать? Если бы он увидел себя со стороны неделю назад, он бы смачно плюнул себе под ноги. Назвал бы это сопливой слабостью, дешевкой, ненужным дерьмом. Но сейчас это дерьмо было единственным, что в нем осталось настоящего. Из-за неё. Всего за несколько дней эта девчонка перепахала всё его нутро, и он даже не заметил, как это произошло. Он медленно поднялся. Тело казалось чужим, непослушным. Накрыв белым полотном её лицо, он заставил себя сделать шаг к выходу, хотя каждая клетка организма тянула назад — к ней. Плечи опустились, взгляд остекленел. Он не оглянулся. Не посмел, потому что знал: если посмотрит еще раз, уже не выйдет из этой комнаты никогда.       Остальные уже ждали — голосование должно было начаться, но его это ничуть не волновало. Другие за эти несколько кошмарных дней успели заметить их близость, которая, возможно, значила очень многое, поэтому ему позволили остаться с ней.       Сейчас мир сузился до едва различимого гулкого звона в ушах, до слабого биения сердца, которое он всё ещё ощущал в ладонях — там, где всего несколько минут назад лежала она. Внезапно в голове вспыхнул её голос — живой, с хрипотцой усталости, но упрямо цепляющийся за надежду:

[— Не говори так. Мы выберемся. Вместе. Понял?]

Обманула. Не сдержала слова. Он усмехнулся, но не от облегчения — чтобы скрыть дрожь, пробежавшую по всему телу. Он сжал кулаки, но руки всё равно продолжали подрагивать. Вспомнились собственные слова, сказанные ей, казалось, в другой жизни:

[— Я не хочу, чтобы ты умерла, Хан Ыль. Если кто-то из нас доживёт до конца — это должна быть ты.]

Теперь эти слова звучали иначе. Как ложь. Он прошептал их себе губами: — Это должна быть ты... А вместо этого остался один. С горлом, сдавленным изнутри, с руками, всё ещё ощущающими её вес, с воспоминанием о том, как тело стало слишком лёгким, как дыхание исчезло, как страх уступил место пустоте. Он даже не понял, как всё произошло. Не успел. Не смог. Впереди — только голосование. И глухое осознание того, что теперь всё изменилось.       Он медленно побрёл внутрь здания, волоча ноги, будто тень самого себя. Вошёл в холл молча, непривычно тихо для того, кто обычно был острым углом в каждом разговоре. Тишина пронзила помещение, когда он пересёк его. Остальные проводили его взглядами, будто боялись дотронуться даже глазами. Он прошёл мимо, не замечая их, и тяжело опустился к стене, спиной прижавшись к холодной поверхности. Никто не решался подойти. Кроме Джин Ха. Он колебался. Несколько раз будто собирался — и отступал. Но в итоге всё же подошёл, медленно, неуверенно, как к дикому зверю, который вот вот может напасть и разорвать того в клочья. — Эй... Кен Джун, ты как? — тихо спросил Джин Ха, замирая в паре шагов. Ответ прилетел мгновенно: — Отвянь. Парень постоял секунду, глядя на его сгорбленную спину, и молча попятился. Он понял: сейчас Кен Джун не просто злится. Ну, как минимум он в бешенстве. Самого Кен Джуна этот вопрос выбесил до искр в глазах. «Как я, блядь, должен себя чувствовать? Радоваться, что живой? Ахуенно себя чувствую!» — хотелось заорать ему в лицо, вытрясти из этого наивного идиота всю душу. Но сил не было даже на ярость. Только тупая, изматывающая пустота, выедающая его изнутри. — Так Хан Ыль… она всё-таки была Комиссаром? — Юн Со нервно грызла ноготь на большом пальце, её взгляд бегал по лицам остальных. Она выглядела так, будто пыталась переварить информацию, которая никак не укладывалась в её голове. Джун Хи стоял в стороне, прислонившись к колонне. Его взгляд был направлен в пустоту. В памяти всплыла та самая надпись на стене: «Джун Хи — мирный житель». «Это была она», — осознание прошило его насквозь. — «Она знала, что меня воскресят. Она знала мою роль.» Ко так и остался сидеть на полу, уставившись в стену. Пальцы до боли впились в ладони. Он всё ещё пытался осознать, что произошло, но мозг упорно выдавал ошибку. Кен Джун нащупал и вытащил из кармана телефон. Тот самый, который у него должны были отобрать. Он нашёл его, когда они возились с её телом. Видимо, Кан Хан Ыль успела его стащить и припрятать, даже когда уже едва соображала. Сумасшедшая. Он быстро зашёл в это гребаное приложение: единственную вещь, которая тут работала. Ткнул пальцен в её фотографию. На экране вылезла надпись:

[Воскресить игрока Кан Хан Ыль?]

[Да/Нет]

«Да! Конечно, да, тупая задротская херня!» — орало всё внутри него. Она не могла просто так исчезнуть. Всё не могло закончиться вот так — в пыльном холле, под шёпот напуганных идиотов. Он вытащит её, даже если она решила сбежать на тот свет. Вытащит из-под земли, если потребуется. Кен Джун не колебался ни секунды. Он с силой, почти до хруста стекла, вдавил палец в кнопку «Да». Но не успел он даже перевести дыхание, как экран телефона дёрнулся. Изображение пошло рябью, задергалось в цифровых конвульсиях, и вместо подтверждения осветился ядовито-красными буквами:

[ОШИБКА]

[ОШИБКА]

[ОШИБКА!]

— Что за... херня? Пульс мощным ударом отозвался в висках. — Сука! Да что за... — От внезапной паники он сорвался на крик, который диким эхом разлетелся по пустому помещению. Кен Джун подскочил на ноги, едва не выронив телефон. Спина, только что прижимавшаяся к холодному кафелю, мгновенно взмокла от липкого пота. Он снова и снова исступленно тыкал в экран, но надпись не исчезала, издевательски мигая алым. — Что? Что случилось? — Юн Со вздрогнула и сделала шаг к нему, её лицо исказилось от тревоги. Остальные одноклассники тоже замерли, как по команде, уставившись на взбешённого баскетболиста. — Эй, все нормально?.. — Юн Чан чуть подался вперёд, глядя на парня. — Не подходи! — зашипел он, прижимая телефон к груди и затравленно оглядываясь, будто проверяя, не видит ли кто-нибудь этот системный сбой. Его дикое напряжение мгновенно передалось толпе. Подозрения, и так густо разлитые в воздухе, вспыхнули с новой силой. Единственный, кто остался неподвижен — Да Бом. Он забился в самый дальний угол, подальше от света. Хён Хо, видимо, недавно хорошенько его встряхнул, и парень окончательно замкнулся. Наверное, остальные думали, что это просто шок — обычное дело для зашуганного мальчика, который всегда был лишь мишенью для насмешек. Но никто, кроме Хён Хо и Кен Джуна, не знал правды. Да Бом дрался с ней. Угрожал ей. Кен Джун знал это, и сейчас его бесило, что этот мелкий гад всё ещё дышит, в то время как экран выдает «Ошибку» на имя Хан Ыль. Кен Джун метнул на зал последний резкий взгляд и, не говоря ни слова, бросился прочь из зала. Добравшись до уборной, он с грохотом захлопнул дверь и юркнул в узкую кабинку. Свет над головой мигал в такт его бешеному сердцу — электричество снова барахлило, но ему было плевать. Он лихорадочно тыкал в телефон. Снова. Снова. Снова. Пальцы ходили ходуном, экран жалобно трещал под нажимом. — Ну же... давай, давай, сука... оживай! Ничего. Нет. Прошло точно 48 часов. Он считал каждую минуту. Он не мог ошибиться. Он — Доктор. У него есть право. Он обязан её вылечить! Гнев подступал к горлу, обжигая пищевод, а за ним по пятам следовала паника — холодная, как подвальная сырость. — А-а-аргх! — С яростным криком он швырнул телефон в дверь кабинки. Тот с грохотом ударился о пластик и глухо отскочил на пол. Кен Джун вцепился пальцами в волосы, почти вырывая пряди с корнем. Челка слиплась от пота, мокрые волосы лезли в глаза, но он лишь судорожно тряс головой, пытаясь вытряхнуть из неё это нарастающее безумие. — Что за фигня... Почему? Почему, блядь, не получается?! Он почти захлебнулся собственным криком. Кабинка ответила тишиной. Только мерное кап... кап... из неисправного крана и противный треск лампы под потолком. Дверь уборной скрипнула. Кто-то вошёл. Шаги — неуверенные, но намеренные — направились прямо к его кабинке. «Ну и кто это, мать вашу? Мафия? Решили добить прямо сейчас?» Гнев закипел под кожей, как электрический ток. Кен Джун затаился, сжимая кулаки. Его закрытая кабинка в пустом туалете выдавала его с потрохами. В дверь негромко постучали. — Ко Кен Джун, ты там? Хён Хо. Ну конечно. После тяжелой паузы Кен Джун выплюнул: — Проваливай. — Ты в такой момент решил... уединиться? — в голосе Хён Хо послышалась слабая, нервная усмешка. Кен Джун шумно втянул воздух, сдерживая желание пробить дверь кулаком вместе с чьей-то головой. — Чё надо? — процедил он сквозь зубы. Наступило молчание. А затем тихий, серьезный вопрос: — Чему ты так сильно удивился там, в холле? Дверь кабинки резко распахнулась. Кен Джун вышел наружу. Лицо его было каменным, но в глазах плескалась такая ярость, что воздух вокруг казался раскаленным. — Слушай, кретин, лучше не лезь, — прорычал он, злобно глядя на Хён Хо. — Честно... я хотел поговорить, — спокойно ответил тот, не отступая ни на шаг. — О Хан Ыль. Ты ведь сегодня её вылечишь? Ты ведь сможешь? Голос Хён Хо дрогнул. Кен Джун уже почти дошел до выхода, но эти слова заставили его замереть. Он медленно обернулся. — Я не могу, — сказал он. Голос прозвучал пугающе тихо. Хён Хо вздрогнул. — В смысле — не можешь? — Он шагнул ближе, пытаясь заглянуть Кен Джуну в лицо. Тот резко выхватил с пола телефон и буквально ткнул им в лицо Хён Хо. — Видишь?! — на дисплее всё так же нагло мигало:

[ОШИБКА].

— Ошибка, мать её! Не могу поверить, что эта конченная игра... Он осекся, поняв, что выдал слишком много. Но было уже поздно. Ча смотрел на экран, и в его глазах медленно гас последний огонек. — Этого не может быть... Ошибка? — прошептал он, сглатывая ком. — Значит... Хан Ыль уже не вернуть? — Я-то откуда знаю?! — взорвался Кен Джун. Он снова с силой швырнул телефон об кафель. Удивительно, что этот кусок пластика еще не разлетелся вдребезги. Стиснув зубы, Кен Джун сполз по стене на пол. Спина ссутулилась, руки безвольно легли на колени. Он уставился в плитку, будто надеялся выжечь в ней дыру своим взглядом. В этой проклятой игре правила менялись по прихоти какого-то маньяка, но смерти... смерти всегда оставались настоящими. — Как же бесит! Чёрт, чёрт! — Кен Джун с силой ударил пяткой по кафелю, будто пытаясь пробить брешь в самой реальности. Хён Хо глубоко вдохнул, пытаясь сохранить остатки самообладания. В отличие от Кен Джуна, который уже этого и близко не желал. — Может... попробовать позже? — осторожно предложил он. — Вдруг это лаг? Нагрузка на систему или что то такое.. Должно же обойтись. Кен Джун медленно поднял на него тяжелый, выжженный изнутри взгляд. В нем больше не было ярости. Только пустая, тихая уверенность. — Нет, — наконец сказал он. — Никакой это не лаг. Надежда окончательно испарилась, оставив после себя лишь горький привкус пепла. Он понял: игра просто решила забрать её навсегда. И его надежды — тоже.