Битые пиксели

Осень — просто тоска ебучая. Первый месяц ещё можно было стерпеть, потому что на улице солнце всё такой же горячей бронзой ощущалось на коже, но вот дальше начиналась великая депрессия. По крайней мере, для Дилана так точно. Стоило погоде подкрепить атмосферу, которая была у него в душе, как окончательно расхотелось вставать по утрам, идти вообще куда-то, а тем более учиться. Каждая ночь стала страшным зазеркальем, в котором Дилану хотелось оставаться больше, чем в реальном мире. Ричард больше не подымал его перед парами, потому что их общение в принципе сократилось донельзя. Молодой человек, вкушая этот слякотный, сырой плод осенней хандры и окунаясь в свою отрешенность от мира, вообще перестал замечать, что происходит вокруг него. Половину времени ему казалось, что он просто в дереализации, а половину он просто просиживал в университете и за компьютером. Холодный воздух в квартире стоит уже давно, а Дилан спасается худи и горячим кофе, который стал совершенно безвкусным, даже тошнотворным. Пыль наверняка летала вокруг, но свет здесь горел очень редко, что уж говорить про раскрытые окна, поэтому ее видно не было. Не видно — значит нет. Ощущение, будто умер в игре, и теперь видишь одни помехи и искаженные очертания места, в котором ты испустил дух. Дилан пролистывает список диалогов, и заглядывает в тот, который заставлял его грудь сжиматься, а сердце ворочаться. Лололошка почему-то оставался рядом, даже когда они молча сидели и каждый занимался своим делом. Порой он рассказывал что-то, но Дилану не хватало сил достаточно вникать в его рассказы. Зато голова на его широких тёплых плечах ложилась так удобно, тут любой бубнеж станет нежной колыбельной. Осиплый голос, покашливания, всё это уже стало чем-то обыденным. Каждый раз, когда молодой человек просыпался ночами и ощущал, что эта квартира для него слишком просторная, слишком искаженная, незнакомая, хотелось проныть одно имя, и ощутить рядом тепло его тела. Представить, что это снова время перед планёркой, когда прохладный утренний воздух щекотал ноздри, а роса холодила икры ног. И Лололошка его похлопывает по плечу, потому что тот хочет чуть больше поспать, а не потому что не знает, чем ещё помочь, и что вообще его друг ощущает. В горле стоит ком, что-то гадкое, противное, аж до тошноты. Сигаретный дым только усиляет эту тошноту, Дилан хочет на нервах сделать что-то с этой ненавистной сигаретой, которая не успокаивала теперь его нервы, словно ей тоже станет больно. Он издаёт надрывной звук от безысходности, похожий на то, как когда человек рыдает в отчаянии. Правда рыдать ему не хочется. Он вообще так давно не ощущал жар и раздражение от слёз на щеках, что казалось, что он вообще никогда не плакал. И он всё равно больше не писал такими ночами Лололошке. Только наутро, просто приглашая посидеть после учёбы за плойкой.

***

Субботы для Дилана были блаженным днём. А особенно когда это был проливной ливень с грозой — можно открыть окно, вдохнуть поглубже запах озона и представить, что ты сейчас в зелёном туманном саду, где по листве звонко стучат капли дождя, и никто ничего от тебя не хочет. И ты от себя ничего не хочешь, тебе не нужно думать о том, что ты вообще хочешь от этой жизни, и зачем он всё это сейчас терпит. Экран смартфона загорается, и студент отвлекается на пришедшее уведомление. Lololowka Меня выселили

В плане?

С хуёв?

Lololowka Ну кого-то, видимо, решили по блату заселить, а я был первым в списке на выселение Классно

И куда тебе теперь? Ты где?

Дилан мнёт переносицу пальцами и утомлённо вздыхает. Ему было тяжело даже слушать о чьих-то проблемах — ему было настолько плевать, что для многих это будет оскорбительно. Но вот за Лололошку действительно стало беспокойно. Ещё тяжелее стало на душе, когда после команды «пиздуй ко мне, да поскорее» Ло стоит на его пороге до нитки промокший и с потерянным взглядом. Он старался подшучивать, как-то улыбнуться, но один его вид выставленного за ворота щенка вызывал какую-то тесноту в душе. — Так, ну что это? Только прошу, не пытайся сделать вид, что ты вообще не беспокоишься, — печально вздыхает Дилан, взъерошив парню мокрые волосы. — Оставь пока вещи здесь, и сними всё мокрое. Ну-у… Молодой человек даёт Лололошке обнять себя и ткнуться носом в висок. Укачивает, как дитятко, и гладит по спине. — Родители так старались для меня, из кожи вон лезли, ещё и место в общежитии выбивали, а я… — У Дилана сжимается сердце от настолько жалобного тона. Он никогда не видел Лололошку таким. Хотелось тут же сделать для него все возможное и невозможное, лишь бы он не расстраивался. — Мне перед ними так стыдно, я не знаю, что им сказать… — Подработать на съем квартиры не получится? У тебя же рисовать хорошо выходит, да и ты везде вообще выкрутишься. В итоге реабилитация товарища затянулась надолго. Он долго молчал, пытаясь переосилить чувство стыда и вины перед родителями, читал объявления о съеме квартир для студентов, и только сильнее скисал. — Ло, ну раз настолько всё плохо, можешь у меня примоститься, пока ничего дельного не найдешь, — Дилан говорит это тихо, даже не замечает, насколько сильно он вник в состояние Лололошки. А тот на него смотрит так… Так. Жмёт дрожащие губы и закрывает глаза ладонями, чтобы стереть всю хлынувшую влагу. А потом крепко обнимает. — Ты так расстраиваешься, потому что родителей жалеешь? — Они меня на ноги поставили даже в таком состоянии, если бы мне снова пришлось у них помощь просить, я бы себе не простил, — на выдохе отвечает юноша, и слышит лишь тяжёлые понимающие вздохи. — Ну зато будешь поближе к моей плойке, — пытается пошутить молодой человек и, когда слышит тихий смешок, облегченно закрывает глаза. — Давай, вещи твои разберём, на ужин что-нибудь приготовим. — Диль, спасибо. — Ой, мне-то лучше, на квартиру же теперь скидываться будем. Только давай договоримся, что на выходных утром ты тише воды и ниже травы. — Давай, — улыбается Ло, и щипает друга в ответ, когда его приободряют щипком за щеку. — Давай задницу поднимай, у тебя торбы ещё не разобраны!