Битые пиксели

Как-то зябко на душе от мысли, что пора провожать Ричарда. С ним было легче. Только начали снова привыкать друг ко другу и вот обнимают его на прощание, с неловким смехом подпихивают к грозно гудящему автобусу. Дилан и Лололошка без слов провожают его взглядом, ощущая, как с каждой минутой крупные хлопья серого снега копятся на головах. Вокруг стояла темень, и шумели только крупные заводы за их спинами, которые никто не удосуживался отстраивать подальше от центра города. Лололошке трудно сделать глубокий вдох, в его груди это оседает неприятным осадком. Совсем отвык от грязного воздуха, а теперь, думая, что этот грязный воздух сотворил с ним, дышать тут совсем и не хотелось. И в зеркало смотреть удавалось с трудом. Наверное, Дилану совсем неприятно видеть его таким облезлым, захныканным и немощным. Лололошка ведь никогда таким не был и не таким Дилан его полюбил, не так ли? Все эти мысли прерывает подмёрзшая рука, которая сплела с чужой пальцы. Дилан суёт соединённые ладони в свой карман и немного тянет, направляясь к другой автобусной остановке, которая повезёт их в клинику. Точно, капельница... — Не забудь сказать врачу про самочувствие. Может, они что-то пересмотрят и поменяют, — Дилану, кажется, трудно начать говорить. Он выглядит сонным и похрипывает между гласными. Ло хотел бы спросить: «а какой в этом уже смысл?», но не хочется заставлять Дилана напрягаться и пытаться вытянуть Лололошку из этого состояния. Он тоже устал. — Почему ты со мной, когда я добавляю столько проблем? — Ло кажется, что он звучит слишком жалко сейчас, и сразу захотелось отмотать момент назад, чтобы просто молча кивнуть. — Потому что люблю. Не очевидно? — Дилан томно выдыхает и жмётся губами к переносице Лололошки, ведь всё остальное укутано шарфом и укрыто шапкой. — В плане, ты стал частью моей жизни, и было бы предательством даже самого себя, если бы я оставил тебя. О, это... очень трогает. Но всё ещё, разве он не обуза даже в таком случае? Хотя, учитывая, что Дилан раньше казался совсем безжизненным, может, Лололошка действительно даже так, своим существованием, несёт что-то ценное? Глаза щурятся от смущённой улыбки. — А ещё я хочу приложить все свои силы, чтобы когда всё это пройдёт, я смог увидеть, как ты по-старому улыбаешься и можешь в полный голос будить детей в лагере, — похоже, сверкнувшая искра в васильковых глазах подтрунила Дилана разговориться чуть больше обычного. Наверное, Дилану тяжело дались эти откровения, раньше он говорил о чувствах куда меньше. Лололошка на секунду подумал, что они почти что никогда не говорили друг другу простое «я тебя люблю». Даже с этой мыслью эти слова намертво липли к губам, не желая выбираться наружу. Волнительно и, наверное, лучше приберечь их на момент получше. Когда точно будут наедине.

***

Пожаловаться действительно было хорошей мыслью, пусть Ло и было до дрожи в руках тяжело видеть напряжённое лицо доктора. В его груди всё обвалилось, оставляя лишь пустоту, когда лечащий врач пытался осторожно заговорить о более агрессивных способах лечения и операции. Дилан рядом почти не поменялся в лице, но Лололошка даже стоя рядом с ним ощущал, как его словно ледяной водой окатило. — Сохранение голоса очень маловероятно в этой ситуации, и даже если ставить протез, боюсь, речевые функции будут очень ограничены. — Ну, то есть, вылечить всё ещё не так тяжело? — Дилан чуть не проглатывает половину слов. — Нужно будет поторопиться. Если вы готовы, то в ближайшие дни я составлю новый курс, либо поговорю с хирургами. Сейчас лучше всего будет отдохнуть и потратить время на близких. На нервах парни чуть не забыли выдавить из себя короткое «спасибо, до свидания». И шли домой они молча, приткнувшись плечами. Для Лололошки это уже было концом — надейся или нет, но тяжёлые вздохи врачей и собственная дизмораль говорили за себя. Бороться правда не хотелось, но он уже привык двигаться по инерции.

***

Лицо Кас словно за считанные мгновения постарело, и она тут же выключила огонь на плите, прежде чем подошла ближе к подмёрзшим мальчишкам, чтобы прижать их в свои крепкие объятия. Непонятно — она сама до ужаса испугалась или утешала их? Но так и так, эти объятия были небольшим островом безопасности. Лололошка чувствовал нестерпимую боль: ей никто этих объятий не дарил с момента, как её дорогой сын с головой окунулся в жизнь в большом городе. Крепко сжимая вязаный кардиган на её плечах, Лололошка сдавленно захрипел. Это уже были не слова, а сипение, шелест листьев и сухого хвороста, который не во что уже и подкидывать: — Мам, прости меня, пожалуйста... Я и о тебе и о себе не смог позаботиться... Лололошке сейчас не донесёшь, как больно слышать любящей матери, что её ребёнок считает себя ничтожным. Считает, что это он должен заботиться о родителе, когда ещё сам только встаёт на ноги. Женщина, сгребающая Дилана и Лололошку в свои любящие руки, тихо всхлипнула и замотала головой. — Не вини себя. Я всегда хотела, чтобы ты наслаждался жизнью сполна... Ты ни в чём не виноват, я знаю. Ещё ничего не закончилось, мой золотой, нужно просто потерпеть. Лололошка хотел бы выдавить что-то ещё, но чувствуя, как рядом с ним сгибается и вздрагивает от всхлипов Дилан, все мысли из головы испарились. Не одному ему тут было тяжело всё в себе держать. Он больше всех жалуется, пусть и имеет на это право. Ощущение, словно с тебя отчаянно сцарапывают кожу, душат и давят на глаза, чтобы выдавить больше слёз. Всё твоё нутро выкручивают, как тряпку. Ты не знаешь, куда и подевать всё, что в тебе набралось за всё время, когда ты пытался быть весёлым и не обращать на болезнь и беспокойство внимания. Это он виноват, что его близкие сейчас ощущают то же самое. Держат всё это в себе, чтобы Ло не скис окончательно. Правда было бы стыдно от того, что все утратили покой из-за него. И так и так, виноват только он со своей ебучей опухолью, которой он теперь чуть ли не давился каждый день. Что же это делается, зачем всё это продолжать? Как себя поскорее добить? Наверное, Дилан бы на эту мысль дал подзатыльник. Дилан бы сказал, что пока жив нужно продолжать бороться. Но разве я живой?