Битые пиксели

— Нам всем это сейчас нужно, но это не твоя забота, — Дилан выглядит таким измученным, вполголоса вцеловывая эти слова Лололошке в щёки и прикрытые веки. — Ты уже сделал для своего окружения достаточно. Теперь наша очередь «потерпеть» ради тебя, как ты это воспринимаешь. Ничего я для вас не сделал... Маму оставил, с отцом до сих пор не созванивался, так ещё и ты со мной няньчишься, вместо того, чтобы с учёбой разбираться. Голоса уже просто нет, чтобы это сказать сквозь щиплющие слёзы. Ест Лололошка через силу, почти давясь, встаёт через силу с неимоверным желанием расхныкаться и вернуться под одеяло, идёт на капельницы через силу, а теперь вообще непонятно зачем ему нужно продолжать держать в себе слёзы и идти под скальпель. Всё через силу, всё ради них, а не себя. Для себя он уже мертвец. Остался ещё где-то там, в Хэнфорте, когда осенним утром увидел прожилки крови после приступа кашля. Душа его там, осталась битым пикселем под кухонным гарнитуром. — Я люблю тебя... — Всё, что удаётся выскулить, прежде чем навзрыд заплакать в голую горячую грудь. Запах чужой кожи, впитывающей слёзы, стал до болючего привычным. С гнилостным привкусом, болью в горле и тошнотой. И это всё было началом его молодости.

***

«Со мной никогда такого не случится, это ведь я». Интересно, это базовая установка в человеческом сознании? Или это приобретается впоследствии? Так банально уже говорить о том, насколько глупо считать, что смерть никогда не коснётся тебя так рано, «ведь ты не человек из новостей и баек». Смотря на себя в зеркало, болезненно бледного, с грязной головой и умершими глазами, я думаю лишь о том, что это не я. «Я» остался в Хэнфорте. Наверное, блуждаю по пустой квартире ночами, ничего не понимаю и ищу Дилана. А мой труп привезли сюда и ворочают тут, пытаются вывернуть буквой «зю», в надежде, что сейчас я подскачу с восклицаниями «чудо Господнее!» и буду жить как раньше. Этого от меня хотят? Увидеть меня улыбающимся, как раньше. Ну конечно, сейчас ведь это не я. Не тот Лололошка, который всем так нужен. Гадко. Это всё гадко. Я аж чувствую подступающую желчь, которая крадётся по пищеводу, словно огонь пожирает широкое поле, гектар за гектаром. Тёмная и холодная ванная меня спасает от чуткого Дилана, который так и ждёт, когда я снова начну скулить, как подбитый щенок, чтобы причесать и посюсюкать. Словно я ещё живой и просто ветрянкой заболеть не повезло. От мысли, как меня снова обхватывают и убаюкивают все, кому ни попадя, становится ещё хуже, и я не сдерживаюсь. Я этого и ждал в принципе, чтобы после этого можно было поскорее прополоскаться и вернуться к Дилану под бок, чтобы он дальше расцеловывал меня. А я и рад. Но всё равно как-то пусто, и даже не из-за того, что меня только что вывернуло наизнанку. Даже если я вылечусь, я уже не буду тем, кто всем им так нужен. Во мне уже не будет смысла.

***

— Ло, если не спится, хочешь пройдёмся? — Дилан уже встал с постели, когда Лололошка завис в дверном проёме. — Холодно же... — Лололошка уверен, что Дилану нужно хорошо поднапрячься, чтобы понять, что ему там прохрипели. — Ну холодно и холодно, главное твоё желание. Я же вижу, что тебе совсем не по себе. И... не напрягай горло, тебе же больно, — всё ещё странно видеть того самого Дилана таким мягким. Чувствующим. Лололошка невнятно жмёт плечами и сваливается на край постели. Он правда совсем не хотел спать. Особенно с мыслью о том, что ему там могло бы присниться и от какой невыносимой боли он мог бы проснуться. И гулять ему всегда нравилось. Тому Лололошке, так точно.

***

Мне кажется, я не выживу

Лололошка видит, как Дилан в ночной темени пытается сохранить самообладание. Наверное, всё же сохранил свою раздражительность относительно таких паник и категоричностей. Но в итоге чувствует, как свободная от телефона рука крепче сжимает его собственную и приглаживает большим пальцем. — Глупости... Вырежут из тебя эту сучку, раз не даётся нормально, и станет всё лучше. Чем могло бы быть так точно.

Не знаю, как буду без голоса жить

Я тебе такой нужен?

— Ло... — Дилан теряет всё напряжение, тянет устало-печально. Останавливается, чтобы крепко обнять и пригладить по заснеженной шапке. — Ты мне любой нужен. Я знаю, что ты не станешь каким-нибудь мудачьём, потому что никто в тебе такое и не пытался вырастить. Мне этого достаточно. А личностный рост – это уже совсем другой разговор. Если мы и перестанем сходиться в каких-то моментах, об этом нужно будет размышлять тогда, а не решать наперёд. Просто знай, что я буду делать ровно столько, сколько будет в моих силах. Если кто-то из нас устанет... главное, что мы вообще сможем поговорить об этом. Это лучше, чем сидеть у твоей могилки и болтать с ней. Дилан, похоже, готовился к этому разговору. Но всё равно его колени и голос дрожали. Выговаривал всё это на духу, лишь бы успеть сказать всё. — Господи, да сводим тебя к мозгоправу, разберёмся, только не... Ло, правда, видеть тебя настолько в клочья... — Ну вот. Тут его репетиции и заканчивались. Лололошка гладит затылок, укрытый тёмными локонами, даёт Дилану несколько раз всхлипнуть, почти задыхаясь. Стыд за себя горит на румяных от мороза щеках.

***

Довёл своим нытьём Дилана, дурачьё... Хотя, наверное, было чуть легче от понимания, что что-то да может выйти. Насчёт всяких психологов-психотерапевтов-не-знаю-кто-там-мне-нужен, я даже и не подумал, хотя наверняка с таким много кому приходилось разбираться. Не единственный такой ведь. Нужно подождать, что там скажет врач. Если действительно времени мало, нужно готовиться к операции... А если голос пропадёт, нужно и язык жестов выучить, вместе с друзьями. Будет весело наблюдать за тем, как Фран и Ашра пытаются друг друга послать жестами. Дальше среднего пальца не зайдут, конечно.