Вечный шах

      Если бы у "пиздеца" было лицо, то это была бы морда Сергея Владимировича, который, злобно сплюнув на газон, отвесил сгорбившемуся вратарю сильный поджопник. Футболисты разбежались по полю, а вечно опаздывающий защитник-капитан, улыбаясь вырулил из раздевалки. — Сергей Васильев.. Владимирович! — улыбнулся Ваня, подходя с опаской ближе, но улыбаясь во весь тридцать один зуб. Тридцать второй зуб ещё прятался в десне и именовался мудростью. Именно потому, что он не вырос, Ваня сейчас не отличался умом, подходя к злому тренеру с разукрашенной моськой после вчерашней драки на афтерпати. — Янковский, сучонок! — Я бы попросил.. — ловко увернулся защитник от подзатыльника сильной старческой руки. — Ну подумаешь, опоздал на тридцать секунд.. — Ты свой штеблет видел? Тебе кто так клюв натрескал, придурок? В интернетах опять пишут, что ты покоцался с кем-то! Тебя, придурь колхозную, в люди как выпускать с твоей рожей? — Да чего вы? Рожа отличная, ну.. немножко ссадина на губе, ну скажем на поле упал!.. — прошипел Ваня, когда тренер всё-таки успел схватить его за ухо и цепко, до боли, сжать. — Ты когда в прошлый раз приходил такой на поле, я тебе что сказал!? — Ну Сергей Валерьевич! Ой, бля... Владимирович... с-сука.. да я понял, понял! — Ваня извивался в этой хватке, как цыпленок в кольце хвоста змеи, собиравшейся его жрать. — Я помню, вы сказали, с побитым лицом не приходить, ну я.. не могу же я не прийти на тренировку! Вы бы тогда меня убили! — Ты прав, придурок малолетний, если бы ты не заявился, я бы тебя не просто отстранил от следующей игры, я бы вообще тебя исключил из клуба! — Да, но я же пришел... стоп... — он потёр краснющее ухо ладонью, пытаясь унять жжение. — Отстранил от игры? — Да. Так что, можешь официально не приходить полторы недели, следующий матч вместо тебя будет играть Кологривый. Кажется, он лучше справляется с защитой поля, а ещё не дерётся с кем попало. У него хоть и морда сельская, но зато не побитая, как у шавки! — Сергей Владимирович! — Твои деньги тебе в Первой лиге не помогут. За них ты сюда попал, Иван, но выше неё ты пройдешь только пешком, своими икрами и стопами, за которыми... — он ловко пнул Янковского под ноги сзади и тот от неожиданности свалился ничком в траву, охнув. Прохлада утренней травы остудила ноющие колени. — ...ты должен следить, чтобы тебя никто не свалил на землю. Встать после падения не всегда легко, я тебе уже много раз говорил. Ты неисправимый алкаш, спасибо, что я ещё не слышал нигде, что ты можешь наркоманить. Не расстраивай меня тем, что мозгов у тебя окончательно нет. Бланш под глазом, царапина на полгубы и ещё опухшая щека, зуб откололся небось? Вон, у тебя даже под шортами синяки сплошные! Чтоб я тебя не видел! Брысь с моих глаз!       "Пиздец старый." — подумал Ваня, вставая с газона и злобно смотря в след уходящему тренеру, теревшему лысину. Спорить с ним бесполезно, он не боится ничего, а деньгами родителей и их связями его не напугаешь. Он прожённый совком тренер сильнейших, его наверху любят. Даже, если он и редкостный пидорюга.       Пнув лавку в раздевалке, Ваня пошарил в куртке и не нашёл сигареты, зато нашел двести рублей. Отец заблокировал все карты ещё неделю назад, когда пьяный Ваня разнёс половину дома, словив белку. Зашарпанный магазин, находящийся в одной из многоэтажек не грозил стать его любимым. Да и ловить тут было нечего: завалявшиеся консервы, почти просроченые майонезы на верхней полке, коробки конфет в пыли, засохшее печенье вперемешку с хлебом и продавщица, которая скептически оглядела побитого парня в шортах спортивной команды. Про таких с виду и не скажешь, что в элитном футбольном клубе, скорее нашел футболку на местном центральном рынке с фамилией какого-нибудь Роналду и попиздился за неё с другим нищебродом. — Кхм.. табак есть? — И вам доброе утро.       Ваня недоуменно нахмурился. Продавщица стояла, глядя на него во все свои васильковые, разукрашенные тушью, глаза. — Табак есть? — Доброе утро! — Доброе утро! — ответил он раздраженно. — Ну вот, теперь можно начинать разговор. Табак есть. — кивнула она, улыбаясь. Ваня вздохнул. Вечно его пытаються научить, как ему разговаривать с другими. Обслуживающий персонал на то и создан, чтобы его обслужить. Ваня сорущился, разглядывая незнакомые пачки в сигаретном шкафу. В самые плохие дни он курил Сигаронны, отдавая за пачку около четырхста рублей. Сейчас же в шкафу стояли странного вида сигареты, с капсулами, с ароматизированной табачной мешкой и прочие извращения. Янковский стушевался, вспомнив о двухста рублях в кармане. — А за двести рублей что-то есть? — Ну я что, консультант по сигаретам? — недовольно вздохнула дама в фартуке. — Вот на полке по сто семьсят девять, здесь по сто писят.       Ваня поморщился. Не табак, а так, пыль с дороги в обертке. Выбирать не приходилось. — Дайте на ваше усмотрение, лишь бы не очень мерзкие.       Продавщица наугад вытянула пачку чапмана с шоколадом. — Двести тридцать. — У меня только двести.. — Я забашляю, потом отплатишь. — довольный голос позади пробасил с такой интонацией, что Ваня сразу обернулся, улыбаясь. — Здарова, Тишка!       Они вышли на улицу и Ваня затянулся, кашляя от мерзости химозного шоколада. Тихон улыбался, глядя в пасмурное небо так, будто там сейчас летел вертолет с голыми женщинами. Ваня знал этот взгляд, а потому молча курил, ожидая когда ебло лучшего друга всё-таки треснет, заливая всё вокруг словесным поносом. — Ну кароче.. — Аллилуя. Тихон заржал. — Ты сейчас во всех заголовках спорта и не только. Про тебя даже в пабликах шахматистов написали! — Фу. Не произноси. Табу эти шахматы теперь. — Да насрать! Дело в том, что какая-то женщина в этом самом клубе шахматистов возмущалась, что ты только кулаками машешь, алкаш, нарик, хуй с буг.. — Замолчи. — Ваня выкинул бычок на дорогу, сжимая второй рукой пачку в кармане. — Ой, да брось! Кароче! — Короче, Тихон. — Ты едешь в детдом! Ваня поперхнулся, закуривая вторую. — Ты может забыл, мне не десять лет. Меня уже не возьмут. — Да не в этом смысле, — надулся журналист. — Дама-шахматка накинула фартовую идею поднять тебе репутацию. Сходи в детдом, или в больницу с тяжело-больными детьми, чтобы люди не потеряли веру в тебя, как в человека. Да и Валерьевич твой.. или как его там.. кароче тренер тебя тоже простит. По-любому. — Тупорылая идея. И ты тоже еблан. — Как я тебя только терплю.. —проморщился Тихон, глядя на понурого Ваню. — Это моя реплика. — Твоя реплика: «Да, мой господин Тиша, я согласен поехать с тобой к милым деткам, пофоткаться и стать милашкой в прессе снова!», дебил. — Иди нахуй со своими детками.       Ваня раздраженно пошел прочь, а затем остановился, оглядываясь. — А ты ваще тут откуда вырос? — У тебя в очке вшита геолокация. — но не увидев улыбки на лице Вани, Тихон поморщился. — Я мимо ехал, хотел к тебе на тренировку заскочить с этой мыслёй, но увидел как ты сюда шкандыбаешь. — Как мило.       Со стороны спортивной площадки слышались маты, скольжение бутсов по сырому газону и недовольные вскрики тренера. Ваня не рискнул выйти на поле, поэтому посидел у раздевалок, поболтав ногами в воздухе. Когда Сергей Васильевчи вышел в коридор, Ваня рванул к нему, падая на колени, как будто тренер был его кубком. — Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуй.. — Нет! — рявкнул мужчина, отскакивая от ползущего к нему Янковского. Ваня уж было задумался, не выглядит ли он со стороны как прокажённый, но потряс головой. — Ты инфантил! Возьмись за ум и повзрослей! Добрых людей практически не осталось, а ты статистику не просто портишь, ты её ногами буцаешь круче мяча на этом поле ссаном!       Ваня понуро садится на стиралку сверху, пока та отстирывает его несчастную куртку от вони сигарет, купленных в магазинчике. Он крутит в руках сигарету с коричневым фильтром и тянет ее в рот, морщась от сладости фильтра. Ну и гадость. Докуривает вторую, покашливая. Листает ленту инстаграма. Тихон, 9:32 pm всё ещё не согласен стать волонтёром в доброе и светлое будущее для деток?       Ваня стукается затылком о плитку позади себя. Затягивается. Кашляет до слёз. Строчит, стирает, строчит. Так в строке появляются и исчезают «иди нахуй», «ехай сам» и «отъебись». Пока в конечном итоге не оказывается «Адрес.»       В машине Тихона пахнет каким-то шлюшьим Ганимедом и дешманским кофе. Ваня морщится, пока они едут к детской поликлинике. — Что за элитная Московская проститутка села в твою зачуханную Мазду? — Ой, там одно слово проститука верное. Духи за полтос, а пьет кофе из автомата и трусы меняет раз в три дня. — Без подробностей можно было. — Можно, но не так интересно. — хихикает кучерявый, паркуясь у больницы. Ваня щурится, читая «Онкологическое отделение №17» и выдыхает. — Ты думаешь я смогу играть жалостливую мину, завидев умирающих деток? Мне никого не жалко, Тихон.       В машине повисает тишина. Тихон, редко, но метко, серьезный сжимает руль, пока машина глохнет, тоже затихая. — Я в тебя веру не потерял ещё настолько.       Твёрдо, с трудом слышно. Ваня замирает, затем вздрагивает, открывает дверь, выходя и потягиваясь.       Внутри пахнет страхом, упорхающей надеждой и лекарствами. Медсёстры снуют с ватой, капельницами, журналами, все милые и улыбчивые до тошноты. Как будто никто не умер. Янковский поджимает губы и поднимается наверх. Неловко стучит в предложенную санитаркой палату, слышит тихое «Кто там?» нежным детским голосом. Сглатывает, распахивая дверь. Обычная белая палата. Скрипучая советская кровать у окна, другая, пустая, у стены, между ними две тумбы. На полу старый ковёр, какой был у бабушки на стене, живущей в Подмосковье. И на кровати у окна — ребёнок. Девочка или мальчик? Не понятно, потому что волос нет совсем. А ребёнку лет восемь от силы и он подрагивает от прохлады палаты, в руках сжимая плюшевую коровку. И смотрит своими глазищами расстерянными. — Вы кто? Доктор?       Ваня застенчиво, внезапно застенчиво тушуется, поправляя накинутый халат сверху. — Я волонтёр... — Кто такой волонтёр? — хмурится дитё. — Это человек, который бескорыстно помогает другим... Ладно, забей. То есть... — он неловко суёт руки в карманы, делая шаг вперёд. — Я пришёл поиграть с тобой. Малыш защитно выставляет перед собой плюшевую игрушку. — Не надо, я сейчас медсестру позову! Мне мама говорила, чтобы я незнакомым дядям двери не открывал и не играл ни с кем! Вы педофил? Ваня поднимает брови, цыкая. — Да ни за что! Я футболист! Меня Ваня Янковский зовут! — Разве? — мальчик критически оглядывает футболиста. — У вас бутсов нет. И формы... — Я вообще-то такой же человек, как ты! Не буду же я всё время в форме ходить! — Ваня дуется, забываясь, что ребёнок тут не он. Уже давно нет. — Ну.. ладно. Меня Коля зовут. Коля Иванов. — Я Ваня. — Я запомнил. Вы уже говорили. — мальчик обнимает коровку, отодвигаясь на кровати. Ваня садится рядом робко и малыш разглядывает его пристально. — Я вообще в футболе мало что понимаю. Я люблю в машинки играть, мы с мамой иногда смотрим Формулу-1, у меня даже плакаты в комнате висят. Я не был дома уже одиннадцать месяцев. Ваня кусает губу. — Гонки любишь? Я знаком с гонщиком, который был в Формуле-1. Даня Квят, мы с ним даже на вилле.. не важно. Гуляли вместе. — Малыш воссторженно подгибает коленки. — Круто-круто! Я бы тоже хотел, когда вырасту, пилотировать болид! Это такой класс, когда вокруг стоят боллельщики, инженеры и все радуются тебе! И твоей победе! — Да, круто. — кивнул Ваня, улыбаясь. И замер. Мальчику, сидящему здесь в старой пижаме, с катетером на левой руке, потрепанной игрушкой и старым одеялом никогда не стать пилотом болида. И всё потому что он из бедной семьи. Ему просто не повезло, что его родители не позаботились о его будущем. Что достаточно не работали, чтобы его обеспечить, а потом и вылечить от страшной болезни, раз он тут. Ваня хмыкает про себя, довольный собой. Его носили на руках. Хочу, буду, моё. Парню перед ним это может лишь присниться.       Ваня касается пальцем слегка замызганного ушка плюшевой коровки. Малыш протягивает её ближе. — Ты один тут живешь? В палате. — Да. Вчера ещё с Марком Морковкиным жил. — А сегодня? — Сам. — Почему сам. — Марк сегодня умер. Он мне коровку оставил. На память.       Ваня застывает. В ушах звенит так, будто кто-то в его голове, в его выдуманном идеальном мире, накренил непонятно откуда взявшийся бабулин шкаф с хрустальным сервизом, от чего все бокалы и тарелки задребезжали, в моменте разбились и всё вокруг затихло. Умер. Ещё вчера жил тут, на этой старой кровати, которая скрипит примерзко, а сегодня его уже нет. И рядом сидит ещё живой Коля. Ваня нахмурился, сжимая в руках простынь. Скрип двери и голос Тихона. Несколько фоток с больным мальчиком. Коля тянет его за рукав в игровую комнату. Тут немало детей. Ваня садится за край стола, а Коля с трудом ковыляет к нему, слегка косолапя из-за полного живота. Сам худой, а живот полный. Издержки болезни наверное, думает Ваня. Они что-то складывают из конструктора, Ваня по-доброму улыбается, как давно никому не улыбался. Коля воспитанный, знает много тем для разговора и в целом золотой ребёнок. Ваня едва чувствует внутри себя шевеление эмпатии, как и едва чувствует шорох ковролина за собой, только лёгкий пинок в спину и мягкое извинение. — Всё в порядке. — Иван?       Ваня недоумённо оборачивается, почти врезаясь носом в чужое плечо. Хорошо выбритое лицо, слегка кривой рот, внимательные глаза с лёгким прищуром. Ваня узнаёт в нём Максимова, который отпиздил его на афтерпати. Блять, это пизда. — Не матерись при детях. — цокает Андрей и Ваня захлопывает рот. — Ты че тут забыл? — То же, что и ты. Волонтёр при онкологическом центре, учу детей в шахматы играть. — Больно ты умный. Самый добренький шахматист в мире. Везде хочешь быть самым лучшим? — Да, в твоём стеклянном куполе внутри красивой головушки только корысть и алчность. Думаешь, все люди в мире такие же, как ты, Вань? — это мягкое, но хмурое «Вань» почти заставляет задохнуться. — Все, кроме тебя. Ты ещё хуже. — Жаль, что ты так думаешь.       Это сожаление остаётся на нёбе горечью, а ещё тепло чужой спины позади собственной. Андрей сидит в позе лотоса на ковралине, объясняя что-то мягким тихим голосом, собравшимся вокруг него ребятам. Добрый, как воспитатель. Слишком добрый. Неужели и вправду жалеет, что не подружился с Янковским? Сто процентов из-за того, что Ваня это Ваня — известный богатый футболист. А он так, шелуха с улицы, достойная кулака в солнечное сплетение. Потому что в силу роста Ваня только туда и ударит. — А ты почему не слушаешь? — Ваня кивает задумчивому Коле. — Тоже шахматы не любишь? — Люблю. Просто там Соня стоит. — Коля украдкой кивает в сторону невысокой хрупкой девочки с тонкой блеклой косичкой. — Мы вчера подрались. — Ты с девчонкой подрался? — почти громко восклицает Ваня, а Коля хлопает ему ладонью по рту. Сзади улавливается лёгкий смешок: Максимов с чего-то хихикает, впереди него шахматная доска и дети, расставляющие фигуры. — Вы чего так кричите? — возмущается Коля. — Да, подрался. Ну точнее, она сказала, что я на медвежонка похож, из-за живота. Ну я обиделся, щипнул её. А она в ответ знаете как налетела? Это она только кажется маленькой, а дерётся как настоящий парень. — И ты с ней не помирился? — Помирился. Только она мне нравится.       Ваня хихикнул, кладя голову на согнутые в локтях руки. — А почему не признаешься? — А вы думаете это так просто? Подрался с девочкой, которая нравится, а потом пошёл и признался? — Ну да, а что сложного? — дыхание Максима задевает ухо Вани, когда шахматист пересаживается к ним, оставив детей, а точнее шахматную доску для них на растерзание. — А вы что, тоже в такую же нелепицу попали? — мычит застуканный Коля. Ваня ёжится, отодвигаясь, чтобы дать пространство – ахуевшему в край –шахматисту. — Ага. Я недавно на интервью ходил, а там была такая девочка.. красивая-красивая. — улыбается Максимов. Ваня хмурится, глядя на него. Точнее, на его симпотный профиль. Успокаивающий тембр голоса клонит в сон. — И вот она сказала такую глупую-глупую вещь, но нравиться мне из-за этого не перестала. Я её ласково так поправил, мол, что ты, Валюша, глупости такие обидные говоришь, а она разозлилась на меня. А потом как ударила! — он слегка наклоняет голову, показывая бледный синяк на скуле. Коля восхищенно охнул, откладывая детальки конструктора. — А вас тоже кто-то ударил? — Коля беззастенчиво кивает на Ванины синяки. — Угу.. — мычит он, чувствуя щипок за бок от сидящего рядом Максимова. Просит подыграть? Окей. Только ради тяжело-больных умирающих деток. — Да, тоже девчонка.. дылда. Здоровенная, под два метра ростом и плечи у неё тоже здоровенные. — цокает Ваня, морщась, пока Андреев рядом почти возмущенно вздыхает. — Ого! Это она такая большая и вас стукнула хорошенько?! — Ага. Но я.. нет, она первая начала. — Разве? — нахмурился Максимов. Ваня искоса посмотрел на него, переводя взгляд на Колю. — Правда, веришь? — Да, дядя Ваня. Верю. — закивало дитё, переводя взгляд с Максимова на Янковского. — Соня сказала, что хочет тебе стащить из столовой блины с мёдом. — подмигнул Андрей. Коля радостно улыбнулся, внезапно держа в руках маленький цветочек из конструктора. Андрей с Ваней удивленно переглянулись, провожая взглядом Колю, идущего к Соне с крошечным, но нежным подношением. — Когда он успел? Ты видел, когда он собирал цветочек? — удивленно выдохнул Андрей. Ваня покачал головой, внезапно замирая: Андрей смотрел прямо в глаза. Не просто смотрел, а сука-блять-нахуй сидел, прижавшись левым коленом к его правому бедру, слегка наклонившись вперед и смотрел так, что сзади заболело. “Хоть бы не почки, а то буду не счастливее этих детей,” подумалось ему, когда он опустил глаза. Не мог, блять, всё ещё не мог смотреть в чужие глаза прямо так долго.       Андрей расплылся в улыбке, поддаваясь вперёд. — Может мне тоже тебе цветочек из конструктора сделать? Хотя я не умею, только из бумаги правда… — Да иди ты нахуй со своими цветочками.       Ваня встаёт, едва не сметая шахматную доску на пути. У входа внизу, опираясь на стойку регистратуры стоит Тихон, что-то довольно листая в телефоне. Ваня цокает, как его бесит ебало Тихона и останавливается, оборачиваясь на догнавшего его Колю. — Простите, дядя Ваня, а вы приедете ко мне ещё? — Я? — футболист сжимает ладонь, спрятарную в кармане халата в кулак, пытаясь прийти в себя. — Д-Да, да, Коля. Спасибо, что.. что разрешил.. поиграть с тобой. — неловко выдыхает Ваня, робко кладя ладонь на детское плечо. — Всё хорошо, я буду рад с вами увидеться снова! Поиграем ещё в следующий раз! Я обязательно поправлюсь и стану лучшим пилотом в истории Формулы! — он прижимает к груди плюшевую коровку, с трудом взбегая по ступенькам.       Ваня смотрит ему вслед. Не станет. Никогда не станет. Не потому, что недостаточно хорош.       Ваня молчит, садясь в машину, пока Тихон о чем-то бубнит. Коля не станет пилотом болида, не потому, что не из богатой семьи.       Капает дождь за окном, барабаня по лобовому стеклу. Никогда.       Всё потому, что в толстой больничной карте, лежащей на стойке регистратуры, тонким, калиграфичным почерком, аккуратно написано: Николай Витальевич Иванов, саркома Юинга. IV степень, метастазы в головном мозге и костях.