Шелест элитров за спиной

За окном тихо постукивает дождик, с щелчками отскакивая от стекол и крыши. Небо ясное, сам дождик грибной, а на душе у меня какое-то непривычное просветление вперемешку с тоской. Мне трудно это описать, но я попытаюсь. Я заметил это совсем недавно, но при этом довольно давно. Как так? В первый раз я заметил за собой эти странности еще целый год назад, в нашу первую встречу. Тогда, когда ты спасла меня от обезумевшего Дабейта. Именно в тот момент между мной и тобой пролетела искра. Не та, благодаря которой ты можешь путешествовать между мирами, хоть пока что и не делаешь этого, а другая. Искра, которая теперь живет во мне и заставляет глупо влюбленно улыбаться при каждом воспоминании о тебе. Вторую такую ситуацию я, наверное, так сразу и не вспомню, но зато отправная точка известна. Потом же их были сотни, если не тысячи. Любой разговор с тобой, любая улыбка были небольшой искоркой, каждая из которых добавляла огня в мое сердце, не давая ему потухнуть, а наоборот, помогая разгореться ярче. И совсем недавно вспыхнул, засиял осознанием чувств. Тогда и понял - влюблен. Даже удивительно, что я так долго не понимал этого, не понимал первопричины странностей своего поведения при общении с тобой, не понимал происхождения этого незыблемого пламени в сердце, особенно если вспомнить, что ответ был прямо перед носом, а мы от него отмахивались. Те самые шипперские фанфики и арты. Как там подписчики назвали этот шип? Няшуся? Наверное, они бы обрадовались, если бы узнали, что с моей стороны он теперь канонный. Как же это все иронично... От чего отмахивался, в то, можно сказать, и вляпался. Но мне нравится это чувство. До безумия нравится любить тебя. Этот то, ради чего просто стоит жить. Губы снова натягиваются в слабой, но счастливой улыбке. А я ведь... Никогда до этого не влюблялся, вообще ни разу. Это приятно, когда в сердце горит огонек. Все-таки не зря об этом чувстве так много пишут в книгах, поют в песнях. Перед глазами всплывает наша первая встреча: когда ты испуганно смотрела на нас с Саней, Некитом и Гречей, сидя в кустах, и не понимая, где ты оказалась и почему еще жива. Как в самом начале ты была довольно скованной с нами и не показывала всех эмоций. А потом... Потом оттаяла, и в ночь появления Цедры, после твоего признания, что ты больше не вернешься в свою родную ветку я понял, что тебе больше нечего скрывать. Я навсегда запомнил тот твой взгляд. Ты открыла в нем всю свою душу, но не всем находящимся там, а только мне. В этот момент я и влюбился в тебя до самого конца, а сегодня осознал это. Но... Сразу на следующий день после твоего раскрытия ты погрустнела и снова закрылась, еще сильнее, чем даже в момент первого появления. Я заметил это не сразу, и из-за этого готов биться головой о стенку. Если бы я еще тогда, когда ты ушла в другую комнату от нас с Цедрой крепко обнял тебя, отогрел бы, может сейчас все было бы по-другому? Но я не успел, и ты как будто заледенела. Внешне вроде бы осталось то же самое, а приглядишься - какая-то замороженная грусть в этих фиолетовых глазах, которые все чаще стали сереть. И сам взгляд стал тоже подмороженным, с ледяной корочкой скрытой тоски. Хочется обнять тебя, закрыть от всех невзгод, уничтожить то, из-за чего ты грустишь. Но вдруг это не взаимно? И из-за чего ты все-таки грустишь? Это так странно - ощущать и и влюбленность, плавно переходящую в более спокойную и предсказуемую любовь, и твою тоску, которая разъедает душу. Иногда я слышу твои мысли, но редко, обрывками, и это не что-то важное. Чаще всего что-то простое, будничное, но иногда поэтичное. На днях я услышал целый абзац текста с описанием дождя. Каждый блик на капле был описан подробно, но как-то уныло, с пробивающейся вселенской грустью. Ощущалась та серость, которой был намалеван этот словесный пейзаж, хотя это был такой же легкий грибной дождь, как и сейчас. Гораздо чаще я улавливаю твои эмоцию. И это снова та унылая грусть-тоска. Интересно, тебе передается хоть немного моей любви? Если это так, то я искренне рад, ведь в такие моменты тебе, наверное, чуть легче. А я вытерпел бы испытывать и всю твою печаль разом, только бы ты как прежде солнечно улыбалась с этим огоньком азарта в глазах, который особенно хорошо можно было различить во время пранка. Было... Теперь вместо огонька там появились льдинки. И сама ты стал как какая-нибудь Снежная Королева. Новая роль, новый образ... Лучше бы ты оставалась Спящей Красавицей, ведь теперь у тебя есть принц, который готов тебя поцеловать. Ты стала молчаливой, хотя раньше, если разгонишься, твою болтовню не мог прервать никто. Ходишь по дому, как немое приведение, сядешь на подоконник, съежишься в уголочке, и грызешь сухарик, как мышка-полевка. Постоянно погружена в свои мысли: спросишь у тебя что-нибудь, а отвечаешь ты только со второго или третьего раза, причем каждый раз, когда наконец услышишь, так вздрагиваешь, как будто тебя поймали за чем-то запретным. Почему, почему я не могу услышать твои главные мысли, мысли о том, из-за чего ты грустишь? Мне хочется постоянно быть рядом, чтобы в случае чего поддержать, помочь, защитить, но я просто не могу смотреть на твое печальное лицо. Режет сердце. Поэтому ухожу куда-нибудь гулять с Цедрой, она часто зовет. Я эгоист, знаю. По-хорошему надо признаться в чувствах, но тебе, наверное, не до этого. Да и вряд ли это взаимно. Я мог бы, переборов свой эгоизм, сутками напролет сидеть рядом с тобой, обнимать, но вдруг я сделаю что-то не так, вдруг тебе от этого будет только хуже? Эх, Лика-Лика... Как с тобой все сложно... Хотя кто сказал, что должно быть просто? Говорят, настоящая любовь - это всегда трудно, больно, тяжело. Все сказочки оптимистов про розочки, поцелуи и прочее - это про любовь ненастоящую. Настоящая любовь может быть такой только в самом начале и в короткие периоды между трудностями. А у нас с тобой все с самого начала сложно... Хотя, если так подумать, то в начале, когда я еще не осознал свои чувства, все действительно было сравнительно легко и хорошо. Скрип чего-то в другом конце дома заставляет очнуться от мыслей. И сколько времени, интересно, я провел в раздумьях? Час? Полтора? Если бы не этот скрип, то провел бы и больше. Во рту ощущается адская сухость, а в кружке на столе, как назло, воды не осталось, и жажду утолить было нечем. Я привстал, совершенно забыв о том, что на коленях у меня уснул Белиш. Эта хвостатая голубоглазая молния напоминает гиперактивного ребенка: сначала часами носится по дому, а потом бац! и за секунду уснет на любой поверхности, будь то его лежанка, стена, или даже потолок. Проворный малый. Чем-то меня напоминает. Но сейчас из-за моей забывчивости он соскользнул на пол, не успев выпустить когти и даже мявкнуть, но сразу после этого фыркнул и деловито зашагал к приоткрытому окну. Грибной дождь успел закончиться. Я спустился по лестнице вниз, на первый этаж. Там, в дверях ванной, стояла ты, сжимая в тонких пальцах полотенце и поправляя банный халат. Перед глазами на миг застыла эта красивая фигурка: точеная, хрупкая; с тонкой талией, вокруг которой обкручен пояс халата; пугливо приподнятыми плечами; острыми локтями, неловко прижатыми к ребрам, словно боясь кого-то случайно задеть, ударить. Аня... Вдруг взгляд цепляется за ключицы, которые выглядывают из под халата, ладони и лицо. Все это было до ужаса белым, мертвенно-бледным, а пальцы мелко дрожали. Ноги сами понесли меня к тебе. -Лика, что случилось? Ты такая бледная... -Горячую воду отключили... Прямо когда я мылась. Пришлось холодной домываться... -таким же дрожащим, как и твои пальцы голосом отвечаешь ты. -Могла меня позвать, я бы водонагреватель включил, он быстро греет. Не заболеть бы тебе теперь... -ласково глядя, озабочено хмурюсь я. -Я мироходец, а мироходцы не болеют... -пытаясь натянуть на лицо подобие улыбки, говоришь ты и опускаешь глаза. -А тот раз прошлой осенью? -морщу лоб я. -Там другое... Это от нервов было. -ты кусаешь губы, прокручивая в голове неприятные воспоминания, а потом вдруг поднимаешь взгляд и смотришь прямо мне в глаза. Отчаянно, с робкой мольбой, так, словно только я могу уничтожить все твои беды. Эти глаза не горят ярким лиловым огнем, как это было раньше, а темнеют запыленным сиреневым свинцом, словно вот-вот посереют до конца. Они несчастные, лишенные всякой уверенности в себе, запертые в своем неизвестном мне страхе. Сколько же боли ты постоянно держишь в себе... Хочется обнять тебя, защитить, разделить с тобой эту боль, как тогда, когда этот чертов урод Марк утащил тебя к себе и, убегая, чуть не убил. Как ты лежала в снегу, покрытом твоей же кровью, а твой взгляд, полный ужаса, медленно стекленел. Это было самое страшное, что я видел в своей жизни. Именно поэтому обнял, забирая боль и отдавая взамен жизненную энергию, напитывая силами, исцеляя. Не понимаю, как я тогда это сделал, но знаю лишь то, что именно сделал. Но сейчас твоя боль не физическая. а душевная. Хотя, может, здесь подойдет тот же способ - обнять и отогреть? Прежде чем я усеваю обдумать это, руки уже делают. Аккуратно сжимают в объятиях. Прижимают к груди, обхватывая легко прощупывающиеся ребра. Слишком легко прощупывающиеся. Потом переходят на спину. Позвоночник тоже слишком костлявый. Так всегда было или стало только недавно? Я просто вкладываю в эти объятия все накопившиеся за год чувства. Одновременно согреваю, защищаю, как будто передаю энергию. А ты неловко жмешься в ответ, уткнувшись мне в плечо. Ураган твоих чувств и моих бабочек в животе не прошел в стороне, а захлестнул нас, отдаваясь счастливой улыбкой на моем лице. А может, и на твоем тоже, я не разглядел. Ты приобнимаешь в ответ. Робко, совсем не так, как делала это обычно. Обычно ты крепко обхватываешь, как было перед тем как ехать в аэропорт перед концертами Сани. В редких случаях прижимаешься к моей груди, сотрясаемая всхлипами, как перед тем как пошел снег и к тебе вернулась память. Но сейчас ты держишься за меня как за хрупкую последнюю соломинку, будто боясь сломать что-то, испортить. Наверное, атмосферу момента. Но сделать это просто невозможно, ведь ты поднимаешь лицо, лучащееся счастьем. А в сиреневых глазах - надежда, которая пробивается сквозь льдинки Снежной Королевы. И они трескаются, а надежда взращивает зеленые стебли и расцветает белыми бутонами подснежников. Глаза моргают блестят талым снегом, но через мгновение они снова сухие и улыбаются. Твои и мои эмоции льются через край, заставляя наши сердца биться чаще. Твое сердцебиение нечастое, но сильное, будто кто-то колотит маленьким молоточком по твоей грудной клетке. А еще рядом с ней, чуть нижу, будто горит звездочка. Наверное, это твоя Искра. "Мироходка моя..." -беззвучно шепчут мои губы. Я тоже улыбаюсь. Нам кажется, что этими объятиями мы закрылись ото всех невзгод. Застыли в моменте, не желая терять это ощущение спокойствия и безопасности. Хотя защищал именно я, оно было и у меня тоже, словно когда защищаю, не просто бездумно заслоняю тебя, а веду оборону, а ты прикрываешь спину. Не знаю, от кого защищаю, но наше главное оружие - эти объятия, в которых нам слишком хорошо, чтобы прерывать их. Но пришлось. На кухне что-то разбилось. Громко, со звоном и шкребанием об пол разбитого стекла. Мы с тобой синхронно дернулись, невольно разорвав объятия, все так же синхронно повернули головы в сторону приоткрытой кухонной двери. Даже издалека было видно, что там сидит Белиш, вернувшийся домой через окно и, видимо, решивший проверить свои навыки канатоходства по полкам, картинам и прочим предметам, висящим на стене. Итог: часы, циферблат которых до момента столкновения с полом был покрыт защитной крышкой из стекла треснул, а острые осколки разлетелись во все стороны. Каким образом Белиш сумел спрыгнуть до того, как часы упали - ума не приложу. Сейчас я больше занят мыслями о том, что я все-таки обнял тебя... Сделал то, что было нужно. Лед тронулся во всех смыслах этого слова. Особенно сильно - в твоих глазах. *** Ночь. Она очень тихая, только где-то за окном шуршат листья деревьев. Я проснулся от улыбки на своих губах. Не помню, что мне снилось, но явно ты. Т снишься мне уже целых пять дней подряд. Протерев глаза от сна, я привстал и ощутил поток твоих эмоций. Он лился ручьем, звенел колокольчиком счастья. Значит, ты не спишь... Во сне чужие... или уже родные эмоции и мысли не ощущаются. Тебе хорошо. Так хорошо, как, наверное, не было никогда за все время существования нашей ментальной связи. Счастье скапливается крупными каплями во внутренних уголках глаз и стекает вниз по щекам. Я улыбаюсь еще шире и поддерживаю его своим потоком любви. Из-за слез на глазах как будто контактные линзы или очки, и даже в темноте все видно четко. Я подхожу к шкафу с одеждой и наощупь вытягиваю оттуда что-то шерстяное. "Кашемир и овечья шерсть" -услужливо подсказывает память. Красно-зеленый, с белыми оленями. Мягкий, теплый, нежный. Настолько теплый, что греет руки сразу после первого прикосновения. Свитер не электризуется, не стреляет искрами статического электричества, не скрипит. Такой же лежит у тебя в шкафу. Парный. Да, от слова "пара" Лицо заливает твоими слезами счастья. Вспоминаю твои глаза, то, как ты дарила мне этот свитер, и жмусь, жмусь к нему, утирая слезы.