Лакмус

      Солнце клонилось к закату, окрашивая асфальт школьного двора в золотисто-розовые тона. Воздух был теплым, пахнущим пылью и скошенной травой. Троица брела по пустынной улице, растянувшись в неспешную цепочку. Впереди, закинув рюкзак на одно плечо, шел Вальдхар, ловко пиная камушек. За ним, чуть поодаль, Эграссель и Лололошка. Они дошли до скамеек, расположившись на них. — Эй, гении земные, решили куда будете поступать? После девятого, я имею в виду. — развалившись, спросил Вальдхар, закидывая ногу на ногу. — Я вот лично на автомеханика подумываю. Бабки нехилые, да и с девчонками на тачках — огонь. Лололошка, сидевший рядом, толкнул его плечом. — Ты не остаешься до одиннадцатого? — А что в одиннадцатом такого? — фыркнул Вальд. — Сиди, зубри, как Эграсса? Не, не моё. Эграссель, прислонившийся к спинке скамейки и что-то читавший в телефоне, поднял глаза. Его светлые волосы блестели из-за последних лучей солнца. — Я остаюсь до одиннадцатого. Потом в университет. Химбио. — Он сказал это немного отстраненно, как о чем-то само собой разумеющемся, неизбежном, как смена сезонов. — А, ну да, семейное дело, — кивнул Вальдхар. — Будешь, как папаня, колбы трясти. Скукотища. Эграссель лишь пожал плечами, снова уткнувшись в телефон. Лололошка елозил на месте, глядя куда-то в сторону. — Я… я еще не решил. Но, может, куда-нибудь…в полицию? — Он произнес это неуверенно, как будто проверяя звучание этой мысли вслух. В голове всплыла массивная фигура опекуна. Вальдхар фыркнул так, что чуть не поперхнулся. — В полицию? Тебя?! — Он громко рассмеялся. — Да ты же первого же подозреваемого прикончишь ненароком, не разобравшись! Боже, представляю, как ты машину будешь вести. По трупам пешеходов, только чтобы быстрее доехать! Дядь Джодах только и будет успевать тебя отмазывать! — Дурак! — Лололошка дал ему подзатыльник, но беззлобно. — Я же серьезно! — Серьезно он! — Вальд отмахнулся, потирая затылок. — Ладно, ладно, не ной только. Эграссель тихо рассмеялся, глядя на их возню. Его оливковые глаза, обычно серьезные, сейчас светились теплом. Он видел, как Лололошка смущенно улыбается, отбиваясь от Вальдхара, и что-то щемило внутри. Эти простые моменты были островками тепла в его всё более сложном мире. — Бросьте вы, — сказал он наконец, вставая. — У всех еще есть время подумать. Пойдемте лучше в парк, пока не стемнело. Они пошли дальше, толкаясь и смеясь. Лололошка шагал рядом с Эграсселем, их плечи иногда касались. Он украдкой поглядывал на профиль друга, освещенный закатным светом. В его груди что-то сладко и тревожно сжималось при мысли, что когда-нибудь эти прогулки могут закончиться.

***

      Воздух в школе был наполнен праздничным волнением и духов. Где-то в актовом зале доносились обрывки музыки — репетировали вальс. В почти пустом коридоре, на подоконнике, сидел Эграссель. В руках у него была помятая тетрадка, он что-то бормотал себе под нос, время от времени зачеркивая и исправляя написанное. Как одного из лучших учеников, его назначили произнести прощальную речь от имени тех, кто оставался в школе, но провожал своих одноклассников. Из двери актового зала с грохотом вывалился Лололошка. Увидев Эграсселя, он издал стон мученика и поплелся к нему. Рухнул рядом на подоконник, тяжело облокотившись всем телом на его плечо. — У-у-у-ф… — он выдохнул с таким видом, будто только что оттащил вагон угля. — Спасите-помогите… Я больше не могу… Эграссель вздрогнул от неожиданности, чуть не выронив тетрадку. — Что случилось? — спросил он, отодвигаясь на сантиметр, чтобы разглядеть лицо друга. — Что случилось, что случилось… — Лололошка закатил глаза и достал из кармана телефон. — Вальс случился! Смотри! — Он ткнул пальцем в экран, где шло видео с репетиции. — Видишь этого несчастного увальня в пиджаке, который наступает бедной девушке на ноги? Это я! Ещё и в паре с Мелиной… — Он произнес это имя с таким трагизмом, будто речь шла о смертельном приговоре. Эграссель посмотрел на видео, на неуклюже, но старательно кружащиеся пары, и усмехнулся. — Ну, не так уж всё и плохо. — Да? А вот это, когда я её чуть не уронил? — Лололошка пролистал видео назад. — И почему тебе разрешили не танцевать… Не честно! Меня насильно заставили, а ты отмазался! Из-за своей речи дурацкой! — Он с обидой ткнул пальцем в тетрадку. — Мне разрешили, потому что я и так участвую в организации, да и речь… — начал оправдываться Эграссель, но Лололошка его перебил. — И что там у тебя с ней? Эти оболтусы всё равно половину мимо ушей пропустят. — Спасибо за поддержку, — усмехаясь ответил Эграссель. — Прости… — Лололошка вздохнул и снова обмяк. — Я какой-то нервный из-за всего этого. Мелина все время ворчит, понимаешь? Вечно орет, чтобы я ей на ноги не наступал…я будто специально! «Держи ровнее!», «Ты меня сейчас уронишь!». Сама вызвалась со мной танцевать! И ведь многие парни мне завидуют… Вальд так вообще… — он скривился, вспоминая многозначительный тон друга, который что-то говорил про фигуру его одноклассницы. — Придурок. Эграссель сочуственно улыбнулся. — Ну, Мелина и правда очень изменилась. Не удивлён, что многие парни обращают на неё внимание. — Он посмотрел на Лололошку с легким любопытством. — Ты же ей с пятого класса нравился…и всё ещё? Лололошка мрачно кивнул. — Как подруга она, наверное, неплохая… Но чтобы вот… так… — он беспомощно взмахнул рукой, указывая на телефон с видео вальса. — Мы же почти и не общались толком. Ну, сидели иногда за одной партой, проект какой-нибудь делали… И всё. А теперь вот… Ему явно надоела эта тема. Внезапно он вскочил с подоконника, так резко, что случайно задел Эграсселя плечом. — Так! Хватит! — объявил он с внезапно вспыхнувшим энтузиазмом. Эграссель с недоумением посмотрел на него, потирая ушибленное плечо. — Что «хватит»? Что случилось? — Случилось то, что из нас троих только тебе не оттоптали ноги! — провозгласил Лололошка, как будто открыл великую истину. — И это несправедливо! Надо это исправить! А заодно я потренируюсь! — В смысле? — Эграссель отодвинулся к стене, предчувствуя недоброе. — В прямом! Вставай! — Лололошка протянул ему руку. — Будешь моей партнершей по вальсу! Тренировочной! Эграссель уставился на протянутую руку с побитыми костяшками. Лололошка всё еще часто встревал в передряги, несмотря на все просьбы друга. — Ло, я не умею танцевать! Я же не учил, буду только мешать. — Глупости! Мне не помешает! Вставай! — Парень не принимал отказа. Схватил Эграсселя за запястье и потащил на ноги. Тот сопротивлялся, но безуспешно — Лололошка был сильнее. — Ло, серьезно, перестань… Его не слушали, с деловым видом Лололошка расставил их в стартовую позицию. Одну руку Эграсселя он положил себе на плечо, другую взял в свою ладонь, а свободную уверенно опустил другу на талию. — Вот! — с торжеством произнес он. — Слушай, с тобой даже удобнее. Мы же почти одного роста! С Мелиной я как жираф с кустом…всё время наклоняться надо, спина болит. Эграссель стоял, чувствуя себя абсолютно нелепо. Его пальцы на плече Лололошки были скованными, а талия под чужой ладонью — напряженной. — Ло… — попытался он запротестовать снова, но тот вдруг хлопнул себя по лбу. — Так, стой! Музыка! Он, не отпуская Эграсселя, одной рукой достал телефон, снова включил то же видео и поставил его на повтор. Из динамика полилась плавная мелодия вальса. — Так… — Лололошка сосредоточенно посмотрел на Эграсселя. — Расслабься. Ты у меня деревянный весь. Два дерева вальс точно не станцуют! — Я не могу расслабиться, когда ты так сжимаешь меня! — огрызнулся Эграссель, но плечи его чуть опустились. Лололошка встрепенулся, обнаружив, что и правда слишком сильно сжал бок друга. — Прости! — он ослабил хватку и выдохнул. — Вальс… раз-два-три, раз-два-три… Первые шаги были неуклюжими, Эграссель наступил ему на ногу. — Ничего, бывает. С Мелиной я первые десять раз тоже только по ногам ходил. Они сделали еще несколько шагов. Эграссель чувствовал себя совершенно потерянным в этом плавном, интуитивном движении. Но Лололошка вёл его уверенно, почти не обращая внимания на его ошибки. — Смотри на меня, а не на ноги, — скомандовал Лололошка, и Эграссель невольно поднял взгляд. Он уткнулся взглядом в его подбородок, чувствуя, как жар от чужой руки на его талии проникает сквозь тонкую ткань рубашки. — Ну вот, уже лучше, — одобрительно пробормотал Лололошка, медленно проворачивая их вокруг своей оси. Это было нелепо — два подростка в пустом школьном коридоре, танцующие вальс под пискливый звук из телефонного динамика. Но постепенно, очень медленно, скованность начала уходить. Движения стали чуть более плавными, шаги — более уверенными. — Видишь? Не так уж и сложно, — улыбнулся Лололошка, глядя на сосредоточенное лицо Эграсселя. — Гораздо проще, чем формулы по химии. Эграссель вдруг фыркнул, и напряжение окончательно спало. — Сомневаюсь. Но…да, вроде получается. Они сделали еще один оборот. Лололошка вдруг раздул щеки, изображая страдальца. — Ой, хватит наступать мне на ноги! Я ведь такой хрупкий! — передразнил он жалобный голос Мелины. Эграссель рассмеялся звонко и легко. — Перестань! — он попытался вырваться, но Лололошка держал его крепко. — Нет уж, танцуем до конца! — засмеялся он в ответ. Спотыкаясь и смеясь, они продолжили свой нелепый, лишенный всякой грации танец, под тихий звук музыки из телефона. Лололошке казалось, он чувствует биение чужого сердца. Или это стучало его собственное? Хотелось сказать что-то. Что-то важное. Признаться в чем-то, что годами копилось внутри и сейчас подступило к горлу комом. Но слова застревали, не находя выхода. Было страшно. Страшно спугнуть этот хрупкий момент, это неловкое, но бесконечно дорогое единение. Он лишь крепче сжал пальцы на талии Эграсселя, чувствуя, как тот чуть вздрогнул в ответ. Музыка с телефона стихла. Они замерли посреди коридора, всё еще держа друг друга. Лололошка не отпускал, не отводил взгляда. Эграссель первым опомнился и аккуратно высвободил свою руку из чужой, отступая на шаг. Легкая, смущенная улыбка тронула его губы. — Ну…вроде не так уж и плохо. Мелине бы понравилось. Лололошка опустил руки. Магия момента рассеялась, оставив после себя лишь щемящую пустоту и стыдливую неловкость. — Да… наверное, — пробормотал он, отводя взгляд и засовывая руки в карманы. — Ладно, я пойду…ещё потренируюсь. С Мелиной. Он быстро повернулся и зашагал прочь по коридору, не оглядываясь, чувствуя, как щеки пылают. Эграссель смотрел ему вслед, губы расплылись в ласковой улыбке. Он вновь уставился в исписанный листок, но буквы расплывались перед глазами, сливаясь в неразборчивые серые черточки. Он все еще чувствовал тепло ладони Лололошки, легкое, но отчетливое, будто отпечатавшееся на коже через ткань рубашки. В ушах стояло эхо их общего, такого легкого смеха. Эграссель сжал карандаш. «Не о том думаешь!» — его собственный голос, писклявый от смущения, звенел в голове. А что, собственно, это было? Почему реакция была такой резкой? Почему сердце колотилось где-то в горле, а щеки начинали пылать? Сложно и обсудить это не с кем…       Смерть матери стала в его жизни четкой разделительной линией. До — был свет, тепло, возможность бежать к ней с любой, даже самой пустяковой обидой или радостью, и получать утешение, разделенный восторг или совет. После — остался холодный, строгий отец, погруженный в свою работу, и тихий, стерильный дом, где громкий смех или открытые проявления чувств казались кощунством. Он научился держать все внутри, дабы не раздражать отца. Помогать всем? Да. Быть добрым? Обязательно. Но это была уже не та спонтанная, идущая от сердца доброта, а скорее — выверенная, осторожная, словно бы по инструкции. Правильный поступок правильного сына. Он жаждал одобрения и любви. С Лололошкой все было иначе. Он был живым напоминанием о том «до». О времени, когда чувства не нужно было прятать. Лололошка всегда был…больше, чем друг. С ним всё было просто и одновременно с этим сложнее, глубже, каким-то странным образом — интимнее. Это путало. Эграссель точно знал, что то, что он чувствует к Лололошке, было особенным. Уникальным. Но что именно это было? Привязанность? Да, конечно. Преданность? Безусловно. Но это объясняло далеко не всё. Не объясняло, почему его сердце сжималось странным, теплым и одновременно тревожным комком, когда Лололошка бездумно обнимал его за плечи, клал голову на колени во время просмотра фильма или вот сейчас — водил его в неуклюжем вальсе по пустому коридору. Да и, сложно было не заметить, что со стороны Лололошки шло какое-то особое отношение. К Эграсселю он прикасался чаще, чем к тому же Вальдхару. Его шутки были другими — не грубыми, как с Вальдхаром, а какими-то дразнящими, почти ласковыми. Как тот раз, когда он, дразнясь, чмокнул его в щеку после победы в какой-то дурацкой компьютерной игре. Эграссель отшатнулся тогда, ошарашено уставившись на него, а Лололошка лишь рассмеялся. Или как он мог изрисовать его конспекты по физике смешными рожицами и…сердечками. И Эграссель позволял этому всему быть. Они никогда не обсуждали всё это. Слишком многое стояло между ними с самого детства.       «Как братья»…Эта фраза была одновременно утешением и клеткой. Она объясняла их близость, делала ее безопасной, понятной, социально одобряемой. Но она же и запрещала думать о чем-то большем. Не потому что они оба парни. Удивительно, но это Эграсселя совершенно не смущало. Конечно, была определенная боязнь перед обществом, но не перед самим собой или Лололошкой, вполне очевидно, что тот не страдает предрассудками. Скорее, дело было в самой их связи и спутанности его ощущений. Из-за чего любое чувство, выходящее за рамки дружеской любви, казалось чем-то неправильным, почти предательством по отношению к Лололошке? Да и…как понять, что это именно любовь? Эграссель знал материнскую любовь, дружескую любовь всё ещё познавал, а какую-то другую… Пожалуй, он был от неё далёк. Но точно знал, что где-то в глубине души это «как братья» — уже давно не отражает всей полноты того, что он чувствует. Он так и не понял, что именно. И, возможно, не хотел понимать. Проще было списать всё на их особую дружбу. На привычку. Глубоко вздохнув, он с силой потёр виски, словно стирая навязчивые мысли, и снова уткнулся в тетрадку с речью. Нужно было закончить. А не копаться в этом странном, тревожном хаосе, который поднимался в груди всякий раз, когда Лололошка смотрел на него своими слишком искренними, слишком преданными глазами.

***

      Солнце медленно уползало за крыши домов, окрашивая улицы в теплые, медовые тона. Воздух был густым и сладким от запаха цветущих лип и нагретого за день асфальта. Лето, только-только вступившее в свои права, обещало бесконечность — каникулы, свободу, беззаботные дни. Эграссель стоял у распахнутого окна своей комнаты, слушая приглушенные, гневные голоса, доносившиеся снизу. Отец и Лукий спорили о чём-то снова. Слов нельзя было разобрать, но резкие, отрывистые интонации отца и спокойный, но непреклонный бас Лукия были красноречивы. Эграссель вздохнул, потирая виски. В последнее время отец был особенно напряжён и замкнут, а визиты Лукия становились всё чаще и дольше. Что-то происходило и это «что-то» висело в воздухе тяжёлой, неозвученной угрозой. Его размышления прервал знакомый свист с улицы. Эграссель выглянул. Внизу, прислонившись к фонарному столбу, стоял Лололошка. Он ждал, переминаясь с ноги на ногу, его взгляд метнулся на окно, и лицо озарилось широкой, чуть виноватой улыбкой. Он помахал рукой. Сердце ёкнуло. Спор взрослых мгновенно потерял всякую важность. Он кивнул, давая знак, что сейчас спустится, и отошёл от окна. Надо было выбираться тихо, чтобы не привлекать внимания. Через пару минут он уже был на улице, и летний воздух обнял его, смывая напряжение. Лололошка подошёл всё так же улыбаясь, в его глазах читалась привычная, лёгкая неуверенность. — Не помешал? — спросил он, засовывая руки в карманы своих поношенных джинсов. — Слышал, у вас там…гости. — Не помешал, — отмахнулся Эграссель, стараясь звучать максимально легко. — У отца как всегда дела. Мне там делать нечего. Лучше уж с тобой. Улыбка Лололошки стала ещё шире, более искренней. Он тронул Эграсселя за локоть, поворачивая его в сторону парка. — Пошли тогда. Вальдхар к тёте уехал на неделю, сегодня вечер полностью наш! Я тут думал, может, на великах куда? Или просто побродим.       Они зашагали по тёплому асфальту, плечом к плечу. Эграссель чувствовал, как тревога понемногу отступает, растворяясь в простом присутствии друга. Лололошка болтал без умолку — о планах на лето, о глупом фильме, который они с Вальдом посмотрели на днях, о том, как его опекун снова ворчал на его оценки. — Говорит, «в полицию с такими не берут!». Ещё же два года учиться буду! Успею подтянуться. А он вечно хмыкает и уходит, — Лололошка закатил глаза, но в его голосе не было злости, лишь привычная, снисходительная усталость. Эграссель слушал, кивая, и вдруг поймал себя на мысли, как ему нравится этот бессвязный поток сознания. Как он успокаивает. Лололошка всегда был таким — шумным, немного хаотичным, но… Живым. Таким, каким Эграссель себя уже почти не помнил. — У тебя как? — спросил Лололошка, прерывая свой же монолог. — Что твой отец? Всё ещё… ну, того самого? — Он неопределённо мотнул головой в сторону дома Эграсселя. В ответ ему пожали плечами. — Да всё так же, Ло. Он много работает. Иногда с Лукием вот совещается. — Жутковатый тип, этот Лукий, — поморщился Лололошка. — Смотрит будто сквозь тебя. Аж мурашки по коже. Они дошли до парка и устроились на своей привычной скамейке, с которой было видно игровые площадки и пруд. Солнце уже почти село, зажигая в Гохледдоле первые огни. Тишина вечера была уютной, наполненной стрекотом цикад и далёким смехом детей. Лололошка развалился на скамейке, закинув ногу на ногу, и вдруг повернулся к Эграсселю, его лицо стало серьёзным. — Слушай, а ты не передумал? Насчёт…ну, доучиться до одиннадцатого? Тут же остаешься? Эграссель удивлённо взглянул на него. — Нет. Конечно, нет. А что? — Да так… — Лололошка отвёл взгляд, начал теребить полу своей футболки. — Просто думал…мало ли. Не знаю. В его голосе сквозил неуверенный, тщательно скрываемый страх. Страх остаться одному. Страх, что его бросят. Эграссель почувствовал знакомый трепет в груди — смесь жалости и какой-то странной ответственности. — Нет, Ло. — сказал он твёрже, чем планировал. — Я остаюсь. Мы же договорились. Вместе до конца школы. А там…посмотрим. Он не стал говорить дальше, о том, что его собственное будущее скорее всего было уже расписано не им. Сейчас это было неважно. Важно было успокоить Лолошку. Увидеть, как напряжение в его плечах уходит, сменяясь облегчением. — Точно? — переспросил Лололошка, и в его глазах вспыхнула надежда, такая яркая и хрупкая, что Эграсселю стало немного стыдно. — Точно, — кивнул он, улыбаясь. — Куда я денусь? Лололошка расслабился, снова развалившись на скамейке, и ткнул его плечом. — То-то же. А то я тут один с Вальдом останусь и с ума сойду от его тупых шуток! — Попытка разрядить обстановку. Они просидели так ещё долго, пока совсем не стемнело и фонари не зажглись, отбрасывая длинные тени. Говорили о пустяках, строили наивные планы на оставшееся лето — съездить на речку, может сходить в новый зоопарк, до которого всё никак не доходили руки. В этих планах было столько уверенности в завтрашнем дне, столько простой, детской веры. Эграссель почти забыл о гневных голосах из кабинета отца. Когда стало по-настоящему прохладно, Лололошка неохотно поднялся, замечая, как друг начал подрагивать. — Ладно, пора. Не хватало тебе простыть. — Он потянулся, его кости хрустнули. — Завтра встретимся? Эграссель кивнул, поднимаясь вслед за ним. — Конечно. Они вышли из парка, путь домой сопровождался дурашливыми толчками друг друга плечами и тихими смешками. Дойдя до ворот дома Эграсселя, они немного постояли на углу, не желая расходиться. Лололошка переминался с ноги на ногу, словно хотел что-то сказать, но не решался. В конце концов, он просто тронул друга за предплечье — быстро, почти невесомо, имитируя объятие. — Спокойной, Эграсса. — И прежде чем тот успел ответить, развернулся и зашагал прочь, засунув руки в карманы и насвистывая какой-то бессвязный мотивчик. Эграссель смотрел ему вслед, пока его силуэт не растворился в сумерках. На руке ещё чувствовалось легкое, тёплое прикосновение. Он повернулся и пошёл прямиком домой, и с каждой минутой лёгкость, подаренная вечером, улетучивалась. Дом встретил его гробовой тишиной. Лукий уже ушёл. Отец сидел в кабинете при единственной включённой настольной лампе, уставившись в какие-то бумаги. Он даже не поднял головы, когда Эграссель прошёл мимо в свою комнату.       Той ночью он долго ворочался, не в силах уснуть. Воздух в комнате казался спёртым, давящим. Он встал, подошёл к окну и распахнул его, вдыхая прохладный ночной воздух. Тут совсем близко, по соседству был Лололошка. Глаза сами уставились в зашторенные окна чужой комнаты, которая хранила гору веселых и не очень воспоминаний. Эграссель всё еще отчетливо помнил тот день, когда из-за их глупой ссоры на щеке Лололошки теперь красовался ровный шрамик. В один прекрасный момент веселых воспоминаний станет настолько много, что затопит этот сьрашный момент в чужой памяти. Только, он не знал, что это был их последний вечер. Не знал, что отец и Лукий как раз и решали за него, куда он «денется». Не знал, что всего через несколько часов его разбудит отец, сухо приказав собирать вещи, и они бесшумно выскользнут из дома ещё до рассвета, не оставив за собой ничего. А утром Лололошка придёт к его дому, как обычно. Сначала будет ждать. Потом волноваться. Стучать в дверь, которая не откроется. Звонить на телефон, который будет выключен. И с каждой минутой его хрупкий, едва восстановленный мир будет рушиться, пока не превратится в прах. Но всё это будет потом. А пока Эграссель стоял у окна, глядел на уснувший город и чувствовал лишь смутную, необъяснимую тревогу, похожую на тоску по чему-то, что он ещё даже не потерял.

***

      Машина мчалась по пустынной дороге, унося Эграсселя всё дальше от спящего Гохледдола. Он сидел на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как знакомые пейзажи сменяются чужими, всё более суровыми и безжизненными. Отец молчал за рулём, его профиль был резким и непроницаемым в свете фонарей. Сначала за окном мелькали леса и поля, потом пошли предгорья, а затем машина свернула на заасфальтированную дорогу, огороженную колючей проволокой. Контрольно-пропускной пункт. Суровые лица охранников в камуфляже, проверка документов, кивок отца — и массивные ворота медленно отъехали в сторону, пропуская их внутрь. Санкхо-Гол не был городом в привычном понимании. Это был военный лагерь, выросший вокруг комплекса зданий из серого бетона и стали, подпирающих низкое, хмурое небо. Воздух здесь пахнет озоном, металлом и больницей, который не может скрыть даже запах хвои с окружающих холмов. Улицы — прямые, без тупиков. Дома — одинаковые серые коробки с одинаково тёмными окнами. Люди — в основном военные или учёные в белых халатах — перемещались торопливо, их лица были сосредоточенны и отрешёнными. Никаких случайных прохожих, никаких детей, играющих на улицах, никакого смеха. Тишину нарушал лишь гул генераторов да изредка — отдалённые команды на плацу.       Их новый «дом» оказался одной из таких серых коробок — небольшой квартирой на территории жилого сектора для «ценного персонала». Мебель была казённой, минималистичной. Никаких личных вещей, фотографий, намёка на уют. Это было место для сна и приёма пищи, не более того. — Слушай внимательно, — голос отца прозвучал впервые за несколько часов, когда он поставил небольшую сумку Эграсселя посреди комнаты. — Ты не выходишь за пределы жилого и учебного секторов без моего сопровождения или специального пропуска. Ты не задаёшь вопросов. Ты не общаешься с кем попало. Твоё расписание будет состоять из занятий с репетиторами и…помощи мне в лаборатории. Всё остальное — лишнее. Понял? Эграссель молча кивнул, глотая комок в горле. Отношения с отцом окончательно превратились в сухие, функциональные транзакции. Тадмавриэль был холоден, как и всегда, после смерти супруги. Их диалоги ограничивались обсуждением расписания, учебных задач и указаний по работе в лаборатории. Иногда Эграссель ловил на себе взгляд отца — оценивающий, изучающий. Моментами было жутко. Лукий стал появляться всё чаще. Он был связующим звеном между Тадмавриэлем и внешним миром, его правой рукой. Их отношения были странным симбиозом холодного гения и фанатичного последователя. Лукий был фанатиком. Его преданность отцу и его работе была религиозной, слепой и всепоглощающей. Он смотрел на Тадмавриэля как на мессию, избранного, способного совершить невозможное. И причина этой преданности — дочь Лукия. Эграссель лишь мельком видел её — бледную, неподвижную девочку, на вид — его ровесница, в стеклянной камере в глубине отцовской лаборатории, опутанную проводами и трубками.       Постепенно, по обрывкам фраз, по украдкой подслушанным разговорам, Эграссель начал складывать страшную мозаику. Лаборатория отца занималась не просто «передовыми исследованиями». Она работала на самой острой грани науки и этики, которую большинство сочло бы кощунственной. Изучались пределы человеческого тела и психики, возможности регенерации, перестройки ДНК под воздействием агрессивных патогенов и экспериментальных сывороток. И для таких исследований требовался «материал». Добровольцы? Эграссель всё чаще ловил себя на мысли, что те немые, испуганные люди, которых изредка провозили вглубь лаборатории под усиленной охраной, на добровольцев были не слишком похожи. Это были…отбросы общества, так говорил отец. Без вести пропавшие, те, кого никто не будет искать. Их поставлял Лукий. Его связи в церкви и среди маргинальных слоёв населения города были обширны. Он был сборщиком «пожертвований» для «великого дела». Холодный, амбициозный гений Тадмавриэля и слепая, отчаянная вера Лукия, оплаченная чужими жизнями. Многие не выдерживали. Их тела, вероятно, уничтожались, а истории списывались на несчастные случаи или просто стирались из реальности. Это было чудовищно. Эграсселя тошнило от осознания. Его отец, человек науки, которого он превозносил, оказался монстром. Хладнокровным, расчетливым, готовым переступить через сотни жизней ради своей цели. А потом настал и его черёд. Сначала это были просто просьбы «помочь» — сдать кровь, провести ряд безобидных, на первый взгляд, тестов на когнитивные функции и реакцию. Потом — инъекции. Первые уколы были почти безболезненными, вызывали лишь лёгкую слабость и сонливость. Эграссель, изголодавшийся по любому проявлению внимания, пусть и в такой форме, покорно соглашался. Однажды ночью его разбудил приступ кашля — сухого, лающего, выворачивающего наизнанку. В горле першило, всё тело горело и ломило, а по коже бежали мурашки. Он включил ночник и замер в ужасе. Его руки и грудь были покрыты сетью тонких, извилистых, тёмно-багровых линий, словно под кожей проросли чёрные корни какого-то ядовитого растения. Сосуды вздулись, сердце колотилось с бешеной скоростью, в висках стучало. Дверь открылась без стука. На пороге стоял отец, а за его спиной — Лукий. В руках у отца был металлический чемоданчик. — Реакция началась, — констатировал Тадмавриэль, его голос был спокоен, почти клинически бесстрастен. Он не выглядел удивлённым, скорее…удовлетворённым. — Держи его. Лукий шагнул вперёд. Его лицо было бледным, в глазах читался ужас. Он схватил парня за плечи, прижимая к кровати с силой, которую нельзя было ожидать от человека его комплекции. — Папа…что…что это? — выдохнул Эграссель, пытаясь вырваться, тело не слушалось, содрогаясь в конвульсиях. — Помолчи, — коротко ответил Тадмавриэль, набирая в шприц прозрачную жидкость из ампулы. — Сыворотка проявила себя в полной мере. Отлично. Он подошёл к кровати. Его глаза горели холодным, нечеловеческим огнём одержимости. — Это во имя науки, сын. Потерпи. Игла вонзилась в шею Эграсселя. Холод разлился по венам, гася жар, но принося с собой новую волну ужаса. Последнее, что он увидел перед тем, как сознание поглотила тьма, — это лицо Лукия, искажённое напряжённым ожиданием результата. Тьма сомкнулась над парнем, и в ней не было места ни надежде, ни прошлому, ни имени того, кто ждал его сейчас у пустого дома в далёком, таком недоступном теперь Гохледдоле.       Сознание возвращалось медленно, сквозь вату седативных препаратов. Слабость была всеобъемлющей. Эграссель открыл глаза, моргая, пытаясь осознать белый потолок, знакомые очертания медицинского блока. Рядом сидел отец, изучавший данные на планшете. — Пришел в себя, — констатировал Тадмавриэль, не отрывая взгляда от экрана. Его голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций, кроме легкой удовлетворенности. — Показатели стабилизировались. Хорошо. Эграссель попытался сесть, но тело не слушалось. — Что… что было? — его собственный голос прозвучал хрипло и слабо. — Побочная реакция на активацию модифицированных клеток. Ожидаемая, в рамках прогноза. Отец наконец отложил планшет и посмотрел на сына. Его взгляд был оценивающим, как у инженера, проверяющего сложный механизм после нагрузочного теста. Ни тени беспокойства, лишь холодный интерес. — Ты справился. Данные, которые мы получили, крайне ценны. Эти слова заставили что-то ёкнуть внутри Эграсселя. Это было признание его полезности? — Ценны? — переспросил он, и в голосе прозвучала робкая надежда. Тадмавриэль слегка кивнул, его жест был скупым, но для Эграсселя он значил больше, чем любая восторженная похвала. — Без твоей…помощи, прогресс занял бы месяцы. Ты экономишь мне время. — Он положил руку на лоб сына — жест, настолько редкий, что Эграссель замер, боясь пошевелиться. Холодный, расчетливый ум Тадмавриэля понимал сына лучше, чем тот понимал себя сам. Он видел этого жаждущего любви ребенка и бросал в него крохи тепла, иллюзию значимости, приправленную долгожданным одобрением. А Эграссель верил. Он цеплялся за это тепло, как за спасательный круг. Да, было страшно. Да, было больно. Но разве настоящая наука, величайшие открытия, не требуют жертв? Тадмавриэль встал, поправил халат, поворачиваясь к выходу. Дверь закрылась. Эграссель остался один в тишине, с гудящей болью в теле и странным, щемящим чувством под грудной клеткой.       С этого момента им двигало не мужество и не фанатичная вера в науку. Им двигала отчаянная, голодная потребность вновь и вновь получать эту кроху признания. Он добровольно протягивал руку для сбора крови. Молча терпел жгучую боль новых инъекций, закусывая губу до крови, но гордясь своей стойкостью. Иногда, по ночам, его прошибала дрожь. Эграссель иногда просыпался в холодном поту. В темноте ему чудились тени «добровольцев», чьи крики иногда доносились из глубины лаборатории. Или воспоминание о теплой руке на своем плече и смехе, доносящемся из парка в другом мире, в другой жизни. Тогда его охватывал ужас, такой острый и всепоглощающий, что хотелось кричать. Его тошнило от страха и осознания того, во что он превратился. Его преданность была болезненной, патологической потребностью. Он соглашался на всё, лишь бы не лишиться этого скупого, но такого жизненно необходимого одобрения. Он продавал себя за кивок и сухое «хорошо», убеждая себя, что это и есть любовь, а его боль — необходимая плата за то, чтобы наконец-то быть замеченным своим отцом.

***

      Сознание возвращалось медленно, пробиваясь сквозь плотную пелену сна. Первым пришло ощущение тяжести — свинцовой, всеобъемлющей, пригвождающей к постели. Потом — тошнота, подкатывающая горькой волной к самому горлу. Эграссель застонал, пытаясь перевернуться на бок, но тело не слушалось, отзываясь тупой, разлитой болью в мышцах и ломотой в костях. Он лежал, уставившись в потолок, пока глаза не привыкли к полумраку. Свет раннего утра едва пробивался сквозь шторы общажной комнаты, рисуя на стене бледные полосы. Эграссель сжал веки. Он резко сел на кровати, и комната поплыла перед глазами. Он сглотнул горькую слюну. Заставил себя встать, шатаясь, дошел до раковины и плеснул в лицо ледяной воды. Вода не смыла ни усталости, ни чувства вины. Он поймал свое отражение в зеркале — запавшие глаза, бледная, почти прозрачная кожа. Он выглядел так, будто его месяц продержали в подвале. В каком-то смысле так оно и было… Мысль о лекциях, о людях вызывала приступ паники. Он не мог. Его руки потянулись к телефону, чтобы написать о том, что сегодня его не будет, но он остановил себя. Медленно, будто на автомате, он начал одеваться. Каждое движение давалось с трудом. Эграссель выбирал самую простую, неброскую одежду — темные брюки, серый свитер, чтобы слиться с толпой, стать невидимкой. Его пальцы замкнули пряжку ремня, и взгляд упал на собственное запястье. Там, под тонкой кожей, синели вены. Он вдруг снова почувствовал прикосновение. Горячее дыхание. Влажность губ. Он дернул рукой, как от ожога, и быстро натянул рукав свитера, скрывая кожу. Дрожь не проходила.       Выход из комнаты в шумный коридор общежития был похож на выход на эшафот. Каждый звук — смех, скрип двери, чьи-то шаги — отдавался в его воспаленном мозгу раскатом грома. Он шел, опустив голову, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом. Казалось, все видят его позор, его слабость. Слабость ли? Было ли слабостью его собственное, молчаливое потворство? Его неспособность вовремя остановить? Он чувствовал на себе взгляды. Студентов, спешащих на пары. Дежурной на вахте. Им было все равно. Они не знали, что творится у него внутри. Он почти добежал до главного корпуса, чуть не опоздав. Ему нужно было просто пережить этот день. Пережить, как он переживал все предыдущие. Спрятаться за маской спокойствия и отстраненности. Сделать вид, что ничего не произошло. Но где-то в глубине души он понимал, что это уже невозможно. Что-то сломалось. И трещина эта была теперь слишком глубока, чтобы ее можно было игнорировать. Она зияла, как открытая рана, кровоточа болью и страхом перед тем, что будет дальше. Он остановился у входа в кабинет, делая глубокий, прерывистый вдох. Воздух пахнет осенней сыростью и кофе из ближайшего автомата. Самый обычный день. Дверь в аудиторию показалась невероятно тяжелой. Эграссель толкнул ее плечом, стараясь сделать это как можно тише, и проскользнул внутрь, едва успев до начала пары. Воздух гудел от приглушенных разговоров и скрипа стульев. Он не поднимал глаз, чувствуя, как десятки взглядов скользят по нему, будто проверяя на прочность его и без того шаткое самообладание. Навязчивое беспокойство. На самом деле тут никому не было до него дела. Джон уже сидел, на удивление, развалившись с видом страдальца, которого в очередной раз притащили на казнь. При появлении Эграсселя его карие глаза, привычно затуманенные скукой, сузились, став внимательными и острыми. Он медленно, с преувеличенной театральностью, обвел Эграсселя с головы до ног оценивающим взглядом, пока тот снимал сумку и молча опускался на соседний стул. — Вау, — тихо прошипел Джон, не поворачивая головы, чтобы не привлекать внимания мисс Арист, уже раскладывавшей конспекты на кафедре. — Да, ночка у всех определенно выдалась бурной. Знаешь, выглядишь так, будто тебя переехали катком, потом откопали и переехали еще раз. Эграссель ничего не ответил, просто достал блокнот и ручку, уставившись в чистый лист. Его пальцы чуть дрожали. Он знал, что Джон ждет объяснений, какого-то знака, но слов не было. Только ком в горле и давящая тишина между ними, густая, как смоль. Джон выдержал паузу, наблюдая за ним краем глаза. Он видел, как Эграссель избегает смотреть на задние ряды. На то самое место, которое было занято взъерошенной фигурой. Будь он немного смелее, увидел бы, что сегодня там зияла пустота. — Ладно, — наконец сдался Джон, его голос потерял язвительность, стал чуть тише, почти. — Похоже, вчерашняя эмоциональная встряска тебя окончательно добила. Сообщения ты, я так понимаю, тоже не удостоил вниманием? — Он не стал уточнять, какое именно. Тот лишь молча покачал головой, все так же глядя в блокнот. — Ну и ладно. — Джон махнул рукой, отворачиваясь. — Мне тоже есть чем заняться, помимо отслеживания вашего эмоционального состояния. Он умолк, сделав вид, что погрузился в конспект. Но его плечо оставалось развернутым к Эграсселю, поза — настороженно-внимательной. Он не стал рассказывать про Альфреда. Не стал говорить про разговор в лаборатории, про слежку, про шантаж и сломленного первокурсника. Возможно, время для этого будет позже. Если будет вообще. Пара началась. Голос мисс Арист, сухой и четкий заполнил аудиторию, требуя внимания. Эграссель пытался сосредоточиться, вести конспект, но буквы расплывались, слова доносились как сквозь толщу воды. Он сидел, напрягая каждую мышцу, стараясь не оборачиваться. Его спина горела от воображаемых взглядов. Прошло минут тридцать. Внезапно Джон, до этого неподвижный, кроме легкого постукивания ручкой по парте, замер. Его пальцы сжали ручку так, что костяшки побелели. Он медленно, почти незаметно наклонился к Эграсселю. — Слушай, — его голос прозвучал тихо, но без привычного сарказма. В нем была странная, несвойственная Джону напряженность. — А где, собственно, наш клоун? Он с тобой не связывался? — Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание Эграсселя. — Опаздывать — это его конек, конечно. Но его и так недоразвитому мозгу, явно не в плюс пропускать пары. Сердце Эграсселя пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной скоростью. Он замер, как вкопанный, все еще глядя прямо перед собой на доску, где мисс Арист что-то чертила мелом. — Что? — выдохнул он. — Я сказал, его нет, — повторил Джон, и теперь в его шепоте сквозь зубы пробивалось настоящее, не притворное беспокойство, которое он тщетно пытался скрыть за маской раздражения. — Сзади. Пусто. Эграссель медленно, будто против своей воли, повернул голову. Его шея скрипела от напряжения. Взгляд скользнул по рядам, по знакомым и не очень лицам, и упал на то самое место. На ту самую парту. Она была пуста. Только гладкая, холодная поверхность столешницы, на которую падал бледный свет из окна. Тишина в голове Эграсселя стала абсолютной, оглушительной. Даже голос преподавательницы куда-то отступил, превратившись в далекий, бессмысленный гул. В ушах зазвенело. Беспокойство, острое и холодное, как лезвие ножа, ткнулось под ложечку, заставляя дыхание перехватить. Где он?

***

      Звонок на перемену прозвучал для Эграсселя как спасительный гонг. Он едва успел схватить свои вещи, как железная хватка Джона сомкнулась на его запястье. — Пошли, — бросил тот сквозь зубы, уже таща его к выходу, не оставляя выбора. Его лицо было напряжено, все позёрство и сарказм куда-то испарились. Они вывалились в шумный коридор, и Джон, озираясь, оттащил Эграсселя в относительно безлюдный угол, упирая его спиной в холодные кафельные стены. — Так, — Джон встал перед ним, заслоняя от общего потока. Его глаза сверлили Эграсселя, в них читалось не терпящее возражений требование. — Объясняй. Что за цирк вы устроили вчера? Что ты ему такого сказал, что он аж на пары перестал ходить? Я его вчера оттаскивал от бедняжки первокурсника, попавшего под горячую руку, он был в состоянии истерики, а теперь его вообще нет. Эграссель отвёл взгляд, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Губы его дрогнули, но слова не шли. Как это объяснить? — Мы… повздорили, — выдохнул он наконец. — Сильно…и… Слушай, нам не стоит это обсуждать, — собственный голос прозвучал чужим, плоским и безжизненным. — Вообще, нам…нам не стоит больше общаться, Джон. Это не твои проблемы. Отстань от меня. Пожалуйста. Джон замер. Он отстранился на полшага, его карие глаза сузились до щелочек. На его лице отразилось не оскорбление, а чистое, неподдельное изумление, быстро сменившееся ядовитой усмешкой. Он медленно, с преувеличенной театральностью, поднял бровь. — О, как трогательно, — прошипел он, и каждый звук был обледеневшим осколком стекла. — Внезапно озаботился моим душевным спокойствием? Боишься, что мой хрупкий внутренний мир не выдержит созерцания твоего великого, невыразимого страдания? Не трудись. Мной движет исключительно здоровый цинизм и отвращение к идиотизму, который вы двое плодите с завидной регулярностью. Так что можешь слезть с эшафота, страдалец, и прекратить нести эту пафосную чушь! Ты сейчас скажешь мне, что произошло, пока я не начал тебя трясти, как грушу. — ЭЙ, ЭГРАССА! Голос, грубый и хорошо знакомый, разрезал гул коридора. Оба вздрогнули и обернулись. К ним, расталкивая студентов, шёл Вальдхар. Его лицо было радостным, в руке он зажал чей-то телефон. — Ты тут. А Ло где? — Вальдхар, не здороваясь, уставился на Эграсселя. — Он забыл в комнате. — Он тряхнул телефоном. — Вроде как утром на пары ушёл. Куда смылся? Я думал он за тобой хвостом таскается, как в старые добрые. Его взгляд скользнул на Джона, стоящего рядом, и лицо Вальдхара исказилось мгновенной, неподдельной брезгливостью. — Ты чего с ним тут торчишь? — он буркнул, кивнув в сторону Джона, словно тот был чем-то неприятным, налипшим на подошву. Джон, в свою очередь, скривил губы в ядовитой усмешке, окидывая Вальдхара презрительным взглядом с ног до головы. — Наслаждается приятной компанией. И с чего ты взял, что мы должны знать, где твой сожитель? Может у него мозг наконец-то полностью атрофировался и он забыл дорогу в универ? Вальдхар покраснел отвозмущения, нахмурился, его кулаки сжались. Он сделал шаг к Джону, и казалось, еще мгновение — и в коридоре начнется драка. — Ты хочешь проблем, засранец? — прошипел он. — Ребята, хватит! — Эграссель вклинился между ними, подняв руки. Его собственный голос дрогнул. Он посмотрел на Вальдхара, на его растерянное и злое лицо, на телефон Лололошки в его руке. — Мы… мы не знаем, где он. Его не было на паре. Вальдхар замер, его насупленное лицо сменилось выражением напряжённого размышления. Он почесал ладонью свой лысый затылок. — Ох чёрт… — пробормотал он, и в его голосе прозвучала тревожное понимание. Он посмотрел на телефон в своей руке, потом на Эграсселя. — Херов придурок! Ну че за хрень опять началась?! — Вальдхар взорвался ругательствами на отсутствующего Лололошку, пиная белую стену своим увесистым ботинком. — Не буянь, горилла, — утихомирил Джон. — Твой нежный друг, — он кивнул в сторону Эграсселя, — вероятно, очень сильно обидел этого олуха. Вальдхар неожиданно смолк. Он снова посмотрел на телефон в своей руке. — Так…и че теперь? — спросил Вальдхар, уже без прежней злости, с искренней тревогой. Джон выдохнул, проводя рукой по лицу. — Теперь, — сказал он с ледяным спокойствием, — мы идем в вашу комнату. Проверим, брал ли он хоть какие-то вещи. А потом…потом будем думать, куда мог податься этот идиот. И если он натворил чего-то необратимого… — Он бросил на Эграсселя взгляд, полный мрачного предчувствия. — …это будет на твоей совести, симпапусик. Полностью и безраздельно.