Diary of Hermione

      В первые дни нового учебного года после победы над Волан-де-Мортом Хогвартс был непривычно оживленным. Величественные залы замка вновь заполнились многочисленными шагами студентов, перешептываниями, громкими разговорами и смехом. Огромные холлы были украшены яркими флагами факультетов. Через высокие окна пробивался яркий солнечный свет, что было редкостью для шотландской осени. Преподаватели, сидевшие за отдельным длинным столом на небольшом возвышении, с легкой улыбкой следили за происходящим и изредка обменивались многозначительными взглядами, не прерывая утреннюю трапезу. Им не хотелось нарушать устанавливающуюся гармонию и покой случайными неудачными репликами.       Обеденные столы в Большом зале ломились от различных блюд: овсянки, хрустящего бекона, яиц, ягодных и фруктовых джемов, деревенского сливочного масла, золотистых тостов, румяных пирогов и сладких ароматных булочек с корицей, апельсинового и тыквенного сока, свежезаваренного черного чая. Классические металлические фруктовницы были наполнены спелыми яблоками, бананами, белым и красным виноградом, сладкими грушами. Студенты, заспанные и немного растрепанные, с удовольствием наполняли тарелки едой, позволявшей утолить голод даже самым прожорливым ученикам.       За столом Гриффиндора, склонившись над блокнотом, сидела Гермиона Грейнджер, не обращая внимания ни на жующего рядом Рона, ни на задумчивого Гарри, слушавшего о чем-то размышляющую вслух Джинни. Она, быстро перемещая перо по бумаге, что-то писала, а блюдо, стоявшее прямо перед ней, пустовало, точно так же, как и металлический бокал.       — Гермиона, начало учебного года, а ты уже что-то пишешь… — Рон отложил вилку, вытер салфеткой рот и посмотрел в сторону своей возлюбленной, чуть склонив голову. Та даже не шелохнулась, лишь продолжила писать. — Ты меня слышишь, Гермиона? — он аккуратно толкнул девушку в плечо, на что та яростно захлопнула блокнот в кожаном переплете и бросила недовольный взгляд на удивленного Уизли.       — Что, Рональд? — слова прозвучали довольно громко и резко, отчего вздрогнул и Рон, и сидящий неподалеку Гарри, а Джинни, кинув на брата быстрый взгляд, нахмурилась и замолчала, наблюдая за парой.       — Начало учебного года, а ты уже что-то пишешь! — парень кивнул в сторону закрытого блокнота и пожал плечами, как бы не видя в действиях девушки логики. Они не успели получить домашнее задание, да и учебники были изучены Гермионой еще летом, когда она пыталась абстрагироваться от окружающего мира и прийти в себя после всех мрачных событий, с которыми они столкнулись за последние несколько лет.       — И? Мы в школе, конечно, я что-то пишу, — открыв сумку, Грейнджер убрала в нее блокнот и перо, а после пододвинула к себе пустой бокал и оглядела его, словно пыталась обнаружить на нем хоть что-нибудь интересное.       — Ну не на завтраке же, Герм…       — Рон имел в виду, что ты не позавтракала, а уже над чем-то работаешь! — перебил Гарри Рона, переводя взгляд с подруги на друга и обратно, надеясь, что все пройдет относительно тихо и спокойно. Хотя бы сейчас.       — Гермиона, попробуй сегодняшний тыквенный сок и тосты. Мне кажется, это то, что нужно. И намажь хлеб во-о-он тем джемом! — Джинни, чувствующая нарастающий гнев Грейнджер, решила спасти брата от неконтролируемой вспышки ярости, переключая ее внимание на еду. Конечно, это была чистой воды импровизация, не способная ни умерить эмоции, ни отвлечь от Рона, который, кажется, вот-вот скажет что-то, что выведет его девушку из себя по щелчку пальцев.       Все замечали, что в последнее время Гермиона стала более замкнутой и агрессивной. Она взрывалась, если ее отвлекали от каких-либо дел или пытались узнать, как настроение и самочувствие. Вечером, когда ребята собирались в гриффиндорской гостиной, она либо уходила в библиотеку, либо сидела в спальне. Гарри и Джинни списывали это на стресс, а Рон, не знающий, что делать со своей девушкой, переживал и пытался растормошить ту либо шутками, от которых Грейнджер была не в восторге, либо болтовней на отвлеченные темы, например, о квиддиче или магазинчике его братьев.       Конечно, все попытки оживить и вернуть Гермиону в реальность разбивались о воздвигнутую стену между Золотой девочкой и окружающими.       Так или иначе, они не бросали попытки встряхнуть или отвлечь ту от размышлений, которые, казалось, съедали ее изнутри, но каждая из них воспринималась в штыки. Любой разговор заканчивался фразами: «Со мной все в порядке», «Нет, у меня все нормально», «Не стоит переживать». Окружающие, знающие Грейнджер достаточно долго, надеялись, что рано или поздно она станет той-самой-Гермионой, и только Гарри понимал, что как раньше уже не будет, и та девочка, которую они знали не первый год, умерла в момент, когда самостоятельно стерла воспоминания о себе у родителей.       Она перестала быть той-самой-Гермионой, когда они начали искать крестражи и прятаться от Пожирателей смерти. Она перестала быть той-самой-Гермионой, когда Беллатриса вырезала на нежной девичьей коже «Грязнокровка», а Гарри и Рон не могли помочь своей подруге, части их Золотого трио.       Раньше ребята верили, что после войны всем станет легче: исчезнут ночные кошмары, громкие звуки и шорохи больше не заставят затаить дыхание и замереть, а черные мантии в самый пол не будут пробуждать воспоминания о преследователях. Казалось, что все изменится, и их эмоциональное и психическое состояние улучшится, но… Гарри все так же просыпался в поту, видя в своих кошмарах Волан-де-Морта или смерть Сириуса Блэка, тела Тонкс и Римуса, могилу Добби. Рон подолгу не мог уснуть из-за болезненного и яркого воспоминания лежащего на земле бездыханного Фреда, а Джинни каждый раз пыталась выкинуть из головы Хагрида, несущего «мертвого» Поттера. Гермиона же, используя чары, очень часто сбегала ночью из спален и отправлялась в один из заброшенных кабинетов. Иногда в библиотеку или в кухню, чтобы посидеть с домашними эльфами и отвлечься на что-то более позитивное, но все это не помогало, и с каждым днем девушка чувствовала себя все более сломанной, бракованной. Неспособной оправиться от пережитой боли и ужаса, что не должны были касаться столь юных созданий.       Но гриффиндорцы не единственные, кого преследовали призраки войны.       Каждый факультет оплакивал собственные потери: товарищей, друзей, знакомых, мракоборцев, что отдали свою жизнь ради спасения студентов. Они вспоминали Дамблдора, Седрика Диггори, Тонкс, Римуса. Вспоминали семьи, что пострадали от идеологии Волан-де-Морта, поддерживаемой Пожирателями и некоторыми чистокровными. Не остался в стороне и Слизерин, не участвующий в Битве за Хогвартс.       Если раньше от змеиного факультета можно было услышать громкие разговоры, смех, тонущие в общем гаме реплики и подколы, то сейчас длинный факультетский стол тонул в тяжелом молчании. Не было слышно комментариев Панси Паркинсон, двусмысленных шуток Блейза Забини, научных теорий от Теодора Нотта, перешептываний сестер Гринграсс, грубых комментариев Драко Малфоя. Каждый слизеринец стал лишь слабым очертанием себя прошлого, мутным полупрозрачным силуэтом. И эта гнетущая тишина давила на учеников, словно мраморная надгробная плита. Каждый из них пытался свыкнуться с мыслью, что идеи, продвигаемые в их семьях из поколения в поколение, — ошибка, испортившая многие судьбы, рассорившая отцов и детей, уничтожившая что-то светлое в каждом, кто верил в постулаты чистокровности.       Тяжелее всего пришлось Малфою-младшему, подвергшемуся не только влиянию собственного отца, но и принявшему Метку, что стало отдельным поводом для ненависти как со стороны окружающих, так и самого себя.       Его возвращение в школу было неожиданным и многими воспринималось как угроза безопасности. Каждый ученик помнил, какую роль сыграл юный отпрыск Люциуса Малфоя в 1997 году, во время убийства Альбуса Дамблдора. И далеко не каждый студент помнил, как неуверенно он возвращался к своим родителям, стоящим на стороне Волан-де-Морта, во время Битвы за Хогвартс.       Если раньше Драко ходил по школе с высоко поднятой головой, бросая многозначительные взгляды и уничижающие комментарии в сторону каждого, кто был неугоден, то теперь он — собственная тень. Уверенная походка сменилась аккуратной и бесшумной поступью, — навык, полученный в Малфой-мэноре во время пребывания Волан-де-Морта и Пожирателей смерти в его родовом поместье как в собственном дворце. Когда-то пронизывающий острый взгляд серых глаз теперь почти всегда был опущен на ботинки из натуральной драконьей кожи. Голос, что когда-то заставлял обращать внимание на его обладателя, теперь был похож на слабый, едва слышный шелест книжных страниц. Аристократично белая кожа посерела, приобрела неестественный синеватый оттенок, а темные круги под глазами как будто бы стали больше и отчетливее, делая юного волшебника похожим на полумертвого, чем на полуживого человека. Казалось, что тьма, проникнувшая под кожу вместе с Меткой, распространялась по всему телу, медленно заполняя каждую клеточку, одну за другой. Будто поглощая его изнутри.       Несмотря на то, что отец Драко не был отправлен в Азкабан после всех злодеяний, совершенных в их поместье, отношение к Малфоям было крайне негативным. Многие не скрывали свою неприязнь к представителям древнего рода, не боялись отпускать едкие комментарии, не сдерживали нападки. Их семья — идеальная жертва для когда-то униженных и оскорбленных.       В Хогвартсе Малфой-младший стал выродком, к которому относились либо с настороженностью, либо с неприкрытой неприязнью. Несмотря на то, что профессора старались сгладить конфликт, вернуть дух единства и призвать учеников к здравомыслию, Драко продолжал слышать перешептывания в школьных коридорах , усмешки, неприятные комментарии, уничижающие его достоинство. Только… сохранилось ли у Слизеринского Принца достоинство? Вряд ли.       В целом, среди старших курсов нередко витали вопросы: сможет ли Малфой искупить свою вину? Сможет ли измениться и признать, что идеология, в которой он жил всю свою жизнь, была ошибочной и разрушающей? Сможет ли отпрыск Пожирателя смерти принять новую реальность, в которой нет места превосходства по принципу чистой крови?       — Малфой, — тихо шепнул Блейз, пихая друга в костлявое плечо. — Ты собираешься есть? Или, как говорят маглы, ты теперь питаешься святым духом? Если да, то, видимо, Салазар не слишком щедр.       Оторвав взгляд от тарелки, в которой лежала яичница, пара тостов и жареный бекон, Драко шумно выдохнул и откинул голову назад, поднимая глаза к потолку. Иногда Забини был настоящей занозой в заднице, но кто, если не он? Паркинсон кидала обеспокоенные взгляды и аккуратно, с какой-то излишней нежностью, свойственной влюбленным девушкам, уговаривала перекусить хотя бы половинкой сэндвича или яблоком. Нотт многозначительно молчал и всегда был готов выступить если не жилеткой для слез, то безмолвным товарищем, смотрящим вдаль с самым загадочным видом мыслителя. Сестры Гринграсс только наблюдали и не рисковали лезть к затихшему однокурснику, боясь возможного укора со стороны окружающих или хамства.       — Давно ты стал моей нянькой, Забини? — ядовито спросил Малфой, медленно поворачиваясь к собеседнику и бросая на него усталый взгляд.       — С тех пор, как ты стал похож на гребаную мумию, дорогой! — он снова толкнул Драко в плечо, уже сильнее. — Скинь с тарелки еду, протри своей чертовой мантией и посмотри, во что ты превратился! — голос Блейза стал громче, привлекая внимание болтающих о чем-то своем Нотта и Панси.       — Блейз, не трогай его… — спокойно сказала сидящая напротив них Паркинсон.       — Разуй глаза, Панс! Ты видишь, во что он превратился за несколько месяцев? Или твои розовые очки прибавляют ему несколько килограмм чистого веса?       — А вам не кажется, друзья мои, — Теодор цокнул, встал из-за стола, положил руку на плечо Малфоя и кивнул в сторону выхода из Большого зала, — что стоит отъебаться от Драко? Он взрослый мальчик и сам знает, что ему нужно.       — Удивительно, что наш профессор Теодор, мертвую его мать, Нотт решил вступить в разговор о здоровье друга со своим экспертным мнением! Прекрасно, профессор! А не кажется ли вам, что наш Слизеринский Принц превратился в скелет, едва стоящий на ногах? — на последней фразе Забини резко вскинул руки, а после со всей силы ударил по столу, отчего зазвенели бокалы, столовые приборы и тарелки, стоящие рядом.       — Блейз… — предупреждающе сказала Панси, качая головой.       Перепалка между слизеринской четверкой казалась отдаленной, как будто бы Малфой был не ее непосредственным участником, а сторонним наблюдателем, сидящим в другом конце стола. Хотя, возможно, и был лишь зрителем. Он видел, как Забини заиграл желваками, а Нотт, акцентировавший внимание на фразе о матери, прищурился и готовился кинуть в друга то ли Аваду, то ли Круцио, чтобы тот подумал над своим поведением и больше не позволял себе таких вольностей. Драко видел, как глаза Панси забегали от одного однокурсника к другому, а затем к Астории и Дафне, словно ища у подруг поддержку, да только те лишь смотрели и не решались вступать в словесную баталию, привлекающую внимание окружающих.       Когда Драко бросил быстрый взгляд на столы других факультетов, он понял, что все молча наблюдают за происходящим, а преподавательский состав замер, пытаясь понять, что происходит между слизеринцами. Глубоко вдохнув и смежив веки, он опустил голову, отчего отросшие светлые волосы закрыли не только лоб, но и глаза, а затем, выждав несколько секунд, спокойно встал из-за стола и, прихватив яблоко, молча ушел.       Смотря себе под ноги и поглаживая гладкую кожуру спелого фрукта, он не проронил ни слова, ни тяжкого вдоха-выдоха, потому что не мог. У него не было сил выслушивать перепалки своих однокурсников, не было сил вступать в конфронтацию с Забини, внезапно решившим переквалифицироваться из друга в персональную няньку Малфоя-младшего. Не было сил жевать чертову еду или тратить хоть немного энергии на какое-либо бессмысленное, как ему казалось, действие.       В последнее время Драко вообще перестал что-либо делать, и именно из-за этого Блейз, помнящий своего близкого друга более жизнерадостным и энергичным, бил тревогу так, как мог. Вместо частых посиделок с огневиски или сливочным пивом — попытки растормошить на разговор без алкоголя; вместо полетов на метле — короткие прогулки вдали от Хогвартса; вместо знаменитых слизеринских тусовок в подземелье — тихие перешептывания однокурсников и редкий смех кого-нибудь из младших. Казалось, что вместе со специфичной живостью Малфоя и желанием показать, насколько он уникальный, запал пропал у всего змеиного факультета. А может, это было связано с тем, что отношение к Слизерину после Битвы за Хогвартс изменилось только в худшую сторону. Но разве можно было судить лишь по нескольким дням нового учебного года?       Тем временем гриффиндорцы, наблюдавшие за Слизерином, тихо перешептывались:       — Гарри, тебе не кажется, что Малфой выглядит немного… не очень? — тихо спросила Джинни, чуть прищурившись, будто пытаясь рассмотреть лицо однокурсника на расстоянии.       — А ты бы как себя чувствовала на его месте? — также тихо ответил Гарри вопросом на вопрос.       — Не знаю?.. Я же не на его месте! — Джинни покачала головой, бросила быстрый взгляд на Гарри, затем на Малфоя-младшего, что сидел за слизеринским столом, а после, облегченно выдохнув, продолжила: — Слава Мерлину, что я не на его месте, но…       — Ну да, ну да… Бедный и несчастный Малфой! — протараторил рыжий, закатывая глаза.       — Знаешь, Рон, мне кажется, что ему сейчас нелегко, — начал Гарри, отводя взгляд в сторону преподавательского постамента, вспоминая, как с головы Малфоя снимали распределяющую шляпу несколько лет назад. — Только представь, каково это, когда привычная жизнь превратилась в руины, а твой дом — в пыточную для маглорожденных.       — Тебе напомнить, Гарри, что мой дом взорвали чертовы Пожиратели смерти? А моего брата они же и убили! — ноздри Рона быстро-быстро раздувались от нарастающего внутри гнева.       — Нет, мне не надо напоминать о горе твоей семьи. Я… понимаю твою боль, но и его понять… тоже могу, — спокойно сказал Поттер, беря за руку сидящую рядом Уизли-младшую, одним лишь жестом выражая свою поддержку и любовь.       — Что? Понять Малфоя, который родился с золотой ложкой в заднице, в огромном поместье, с баснословной суммой в Гринготтсе? Или то, что он сам принял метку? Это ты можешь понять, Гарри? — его голос стал на несколько тонов выше, а лицо начало покрываться красными пятнами, свидетельствуя о том, что он вот-вот вскипит.       — Рон, не стоит… — спокойно сказала Джинни, протягивая свободную руку к брату, как бы прося его успокоиться. — Гарри имел в виду вовсе не это!       — А что он имел в виду, Джинни? Что соболезнует Малфоям, попавшим под амнистию? Тем Малфоям, что сами приняли сторону Тома Реддла? Что он имел в виду? Гарри?! — Рон встал, окинул своих друзей гневным взглядом и руками уперся в деревянный стол, растопырив пальцы и смотря поочередно то на лучшего друга, то на сестру, не обращая внимания на молча сидящую Грейнджер.       После окончания Войны у Гермионы было целое лето на то, чтобы переосмыслить свое отношение если не ко всем Малфоям, то хотя бы к младшему, точно такому же ребенку, как и они все. Ей казалось, что они многого не знали о бывшем враге, и рассуждения, что были актуальными ранее, теперь не имели никакого смысла.       Какая разница, в какой семье и с какими привилегиями родился человек, если он был несчастен? Какая разница, на чьей стороне был он или его родственники ранее? Какая разница, каким он был несколько лет или месяцев назад, если людям свойственно меняться? Особенно подросткам, только-только познающим мир и его грани.       — Рональд Уизли! Прекрати себя так вести! — Гермиона, не выдержав ругани между друзьями, повысила голос так, что ее реплика эхом разнеслась по Большому залу. В этот же момент замолчали и спорившие о состоянии Малфоя слизеринцы, буквально прислушиваясь и впитывая слова Грейнджер как губки, и преподаватели, что мирно завтракали. — Нам всем! Всем нам, — она очертила рукой помещение, а затем глубоко вдохнула и продолжила еще громче, отчего ее было слышно всем присутствующим в зале, — было тяжело, и у каждого свое горе и проблемы! Вместо того, чтобы порицать кого-то или считать, что кому-то было лучше или хуже, просто по-мол-чи! Мы выиграли войну не ради того, чтобы продолжать ругаться и ненавидеть друг друга! Мы выиграли войну ради того, чтобы наконец-то прийти к миру! Каждый, кто лишился жизни, сделал это ради жизни других! Не унижали, не сравнивали, а наконец-то отказались от предрассудков и двигались дальше! К чему все эти жертвы и жизнь твоего брата, если мы ничему не научились?! К чему жертва Дамблдора?! Снейпа?! Сириуса?! К чему смерть Грозного глаза, Тонкс и Римуса?! Объясни сам себе, Рональд Уизли!       Ошарашенный Рон смотрел во все глаза на разгневанную и раскрасневшуюся Гермиону и буквально через пару секунд осознал, что она пристыдила его своим коротким, но очень пылким монологом на глазах у всей школы. Казалось, что за эту минуту девушка сказала гораздо больше, чем за последние несколько месяцев.       Грейнджер же, вместо того чтобы остаться, под оглушительную тишину встала со своего места и размашистым шагом направилась к выходу, попутно поправляя на плече сумку, что так и норовила вот-вот свалиться ей под ноги. Прямо перед дверьми она врезалась в Малфоя, что замер на полушаге в момент, когда Золотая девочка начала свою эмоциональную тираду.       Возможно, это было первое небольшое, но значительное событие, пробудившее в юноше хоть какие-то чувства за последние несколько месяцев с момента победы над Волан-де-Мортом и оглашением приговора для его семьи.       Оторвав взгляд от собственных ботинок, Драко осмотрел Гермиону, чуть наклонил голову и тихо прошептал, смотря прямо на нее:       — Грейнджер, — он сделал шаг назад, тем самым пропуская девушку. Гермиона встрепенулась, прижала к груди сумку, посмотрела парню в глаза без привычного вызова и так же тихо ответила:       — Малфой, — и удалилась из помещения как можно быстрее, потому что оставаться на виду у всех было дискомфортно, а давать возможность Гарри или Джинни догнать ее не хотелось. Она имела право отнять у них шанс на попытку успокоить и примирить ее с Роном. Имела право уйти, ничего не объясняя и не оправдываясь, не извиняясь за то, что было сказано. Ведь она была уверена в своих словах.       Забини, все еще сидящий за столом, прищурился и несколько раз щелкнул пальцами. Возможно, небольшая заминка друга, что произошла буквально на несколько секунд, дала ему маленькую подсказку о неозвученных переживаниях, что гложили Малфоя все это время. Точно так же, как и всех причастных к войне.       Ведь в словах всезнайки было что-то, что затронуло и его, и утихомирившегося Нотта, и вечно возникающую по поводу и без Паркинсон, что молча пережевывала свой завтрак, косясь то на выход, то на сидящих рядом друзей. Каждый из них погрузился в собственные мысли и переживания, в неозвученные фразы. Те самые, что застывали на губах на выдохе и не позволяли сделать новый вдох, пока не проглотишь образовавшийся в горле ком.       Вышедший из Большого зала Малфой направился прямиком во внутренний двор Хогвартса, что освещался яркими солнечными лучами. Каждый раз выбираясь сюда, он вспоминал обломки, что лежали на земле, трупы людей, боровшихся за свои идеалы, за то, что было дорого. И каждый раз ощущал одно и то же чувство беспомощности и бесполезности, липкий страх, сомнения, что сковывали тело словно толстые цепи. Испытывал ужас от картин, что мелькали в памяти каждый день. Ощущал презрение к самому себе за то, что многие годы смотрел на мир через призму, разрушившую его семью и жизни других людей.       Казалось, что Слизеринский Принц осуждал себя и своего отца даже больше, чем остальные. Признаться честно, иногда он ненавидел Люциуса и жаждал выгнать его из родового поместья, чтобы Драко и Нарцисса смогли выстроить свой быт, в котором нет места человеку, не гнушающемуся жертвовать семьей. Хотелось накричать на отца, дать ему пощечину и взорвать его кабинет Бомбардой, хранивший в себе старые книги, артефакты, пару колдографий из детства Малфоя-младшего. В нем возрастало жгучее желание превратить прошлое в пыль, в тысячи мелких-мелких осколков.       Выйдя на улицу, Драко сразу же направился внутрь крытой колоннады, облокотился на одну из восстановленных летом колонн и медленно осел на грязный каменный пол, позволяя задраться и мантии, что шили на заказ, и белой рубашке.       — Твою же… — тихо прошептал парень, зарываясь холодными руками в платиновые волосы. Он ощущал, как внутри него зарождается уже знакомая и ненавистная паника, сбивающая дыхание и заставляющая дышать рваными полувсхлипами-полувздохами.       Эти приступы стали частыми спутниками с момента, как Драко осознал, во что был втянут собственным родителем. Обычно они сопровождались не только сбитым дыханием, но и комом в горле, тошнотой и трясущимися руками. Если раньше, когда приступы только-только появились, он пил успокаивающее зелье, то сейчас отдавался им целиком. Это было своего рода наказанием за совершенные ошибки. Напоминанием, что он не так чист, как думал раньше, до своего вступления в ряды Пожирателей смерти. Эти приступы казались ему чем-то символическим, будто все те злодеяния, которые он совершил, рвутся из него наружу с помощью асфиксии, тремора и паники.       Естественно, никто, кроме самого Малфоя, не знал об этих приступах. Говорить о них матери было опасно, поскольку она, в меру всеобъемлющей любви и заботы о единственном сыне, тут же бы отправила его к специалистам, чтобы найти и устранить причину плохого самочувствия. Отец же скорее запустил бы в него несколько Круцио, чтобы сын не забывал, что такое настоящая боль, от которой в моменте не поможет ни одно зелье. Рассказывать о своем непонятном недуге Забини или Панси — значит обременить себя постоянным вниманием и жалостью, заботой, ненужной молодому наследнику рода.       — Твою мать, твою же мать… — шептал Драко, пытаясь успокоиться и как-то «заземлиться», трогая то свои волосы, то бледное лицо, то тонкую шею. Естественно, его попытки прощупать собственное тело нисколько не помогали, не успокаивали, лишь добавляли нервозности и ненависти к самому себе, окружающему миру и всему происходящему.       Казалось, что в этот момент Драко ненавидел каждый камень, из которого был построен Хогвартс, домовиков, что готовили студентам завтраки, обеды и ужины, каждого ученика и преподавателя. Он ненавидел все, что было связано с Волан-де-Мортом, Пожирателями смерти, борьбой за власть, за которой сам когда-то гнался.       Но главное, что он ненавидел себя, и как справиться с раздирающей и клокочущей в грудной клетке ненавистью, Малфой-младший не знал. А другие даже не догадывались о том, что происходило с наследником древнего рода, когда-то впустившего в свою жизнь скверну, уничтожающую его изнутри.