Diary of Hermione

      Прошло ровно полтора месяца с окончания Второй магической войны. И, если честно, ощущения, что она завершилась, все еще нет. Это не связано с тем, что многие приспешники Волан-де-Морта остались на свободе, и Министерство все еще занимается их поимкой, а суды проходят как калейдоскоп — один за другим. И все с одинаковыми приговорами.       Причина вовсе не в этом. А в том, что...       Всего каких-то полтора месяца назад мы все — и я, и Гарри, и Рон, и студенты Хогвартса, и преподаватели, и Министерство, и жители двух разных миров — были в опасности.       Каждый из нас боялся никогда не встретиться со своими близкими и родными.       Каждый из нас боялся оказаться в плену у Пожирателей и других приспешников Волан-де-Морта.       Каждый из нас с замиранием сердца слушал волшебное радио и надеялся не столкнуться со знакомым именем в списках, а если и сталкивался, то выдерживал минуту молчания, выражая соболезнование каждому знакомому, каждому другу, каждому человеку, способному на сожаление и имеющему доброе, а главное, живое и трепещущее сердце.       Первые недели после победы над Волан-де-Мортом были тяжелыми.       Каждый из нас потерял знакомого, друга, члена семьи или человека, к которому была хоть толика симпатии. Гарри оплакивал Тонкс и Римуса, Фреда, профессора Снейпа, своих родителей. Он оплакивал каждого, кто не выжил, и каждого, кто отдал жизнь за победу добра над злом. Рон оплакивал родного брата и поддерживал свою семью, изредка тратя свое время на что-то «вне».       Ему просто было не до всех.       И я понимала.       Не осуждала и писала письма с наилучшими пожеланиями для семьи Уизли, с предложениями помощи и поддержки, но понимала, что в большей степени их утрата — это потеря для семьи, а не для меня и всего магического мира. И с этой утратой, этой болью не поможет даже самый лучший волшебник. Та самая утрата, с которой придется жить всю жизнь и видеть призрака погибшего члена семьи: сына и брата.       Через месяц после победы над Волан-де-Мортом было ощущение изможденности. Несмотря на то, что самое страшное осталось позади, и все успели похоронить умерших, частично восстановить разрушенное и воссоединиться с семьями, моя потеря была неопределенной.       Она напоминала о том, что детство может закончиться одним взмахом палочки. Одним лишь тихо произнесенным: «Обливиэйт». Напоминала о себе шрамом на руке, самым мерзким оскорблением, нанесшим глубочайшую травму не только хрупкой самооценке, но и маленькой, ничего не понимающей девочке.       Где-то на языке осел привкус горечи. Война показала, что потери — это всегда мучительно. Она показала, что за каждым триумфом — острая боль, от которой хотелось кричать на собственное отражение и умолять хоть кого-нибудь вывести ужасающие кадры-воспоминания из головы.       Каждый раз, закрывая глаза, я видела тела погибших друзей и знакомых, соратников, что отдали жизнь за мир и свободу. Видела тех, кто был готов пожертвовать жизнью ради жизни других. Видела таких, как Тонкс и Люпин, таких, как Снейп и Дамблдор. Возможно, видела даже незнакомых. Слышала предсмертные крики, грохот от рушащихся стен и звон битого стекла, что рассыпалось прямо над головой и оседало мерцающей крошкой на волосах и одежде. Слышала десятки заклинаний и видела сотни вспышек разных оттенков красного и зеленого, предвещающих смерть и разрушение.       Где-то на задворках сознания все еще был слышен крик победы, вызывающий дрожь, недоверие и полное отсутствие каких-либо мыслей, кроме одной единственной и четкой: «Мы живы».       Смотря в окно или гуляя по улице, невольно возникала мысль, что каждый новый день — это подарок. Подарок, выгрызенный и вырванный усилиями сотни волшебников, восставших за справедливость, за свободный от зла мир. Но внутри не было ощущения свободы и легкости, не было внутреннего света, способного разогнать тьму. Каждая ночь — борьба с собственным мозгом, каждая улыбка — попытка скрыть боль и начать жизнь заново, а диалог с друзьями — игра в «не произноси».       Каждый день — это всплывающие темные мысли о возможном исходе, в котором было много «если». Каждый день — это мысль о том, что если бы не те, кто отдал свою жизнь, если бы не усилия тех, кто выжил, все было бы по-другому. И всегда буду их помнить. Потому что должна помнить, и это — мое обещание самой себе и людям, которые выжили.

Мой личный стробоскоп войны мерцал красным и зеленым.

Цветами, предвещающими беды и раны, которые никогда не заживут, но покроются плотной коростой.