Раненая душа в обёртке

      Байли Хунъи было сложно удивить. После смерти отца, раскрытия серии убийств и масштабного заговора, он, казалось, растерял вкус к жизни. Гао Бинчжу не забывал подтрунивать над ним, особенно, когда рядом была его невеста, Лю Жань. Тонко чувствующая и верная девушка лишь смущённо смеялась, крепче хваталась за локоть Байли Хунъи и усиленно качала головой, когда он спрашивал её, так ли это?       Однако он действительно стал замечать: мир стал терять краски. Новые изысканные блюда, что ему предлагали в уличных лавках и чайных, не вызывали должного удовольствия, компания невесты, друга и У Сиюэ не приносили радости, даже новые механизмы грустно покачивались на его столе.       Поэтому он часто убегал в лес. Прикрываясь поиском новых трав, новых вкусов, новых эмоций. Гнал себя за город, по разбитой тропинке всё дальше и дальше. Мята горчила на языке, пока он склонялся к знакомым растениям, растирал их пальцами, изучал, включал в новые рецепты. А потом он услышал душераздирающий вой.       Байли Хунъи выпрямился, вслушался, встревожился. Волки?       Нет, – ответила интуиция, слишком человеческим был вопль.       Он двинулся вглубь, туда, откуда доносилось эхо. Что-то вело его дальше, нечто такое, что он давно не ощущал.       Любопытство, вот что это было.       Сапоги приминали траву, крошечная котомка, наполненная растениями, стукалась о спину, задевала деревья, которые вдруг обступили, сдерживая, нависая, трогая.       Не иди. Не иди. Шелестела зелёная листва.       Байли Хунъи упрямо пробирался в чащу, скользил между стволами, продирался через дикую ежевику, цепляющуюся за одежду, за подол чанпао. И когда он поднял взгляд, всматриваясь в лесной сумрак, он разглядел человека. Человека, лежащего на земле. Катающегося по земле. Хватающим траву, вырывая ту с корнем, крича в ладони, глухо, с рычанием, потом переваливающегося на спину и взрывая секундную тишину очередным воплем.       Котомка была оставлена позади, Байли Хунъи двинулся вперёд. И отшатнулся, потому что мужчину выгнуло дугой от боли, он встал на пятки, его лицо было багровым. Чёрные глаза светились. Приманивали. Байли Хунъи тоже вскрикнул, когда мужчина завыл снова.       Кости незнакомца хрустнули, как ветки, на которые наступал Байли Хунъи сапогами, челюсть выломалась вперёд, и мужчина выросшими когтями вонзился в свою обнажённую грудь. Разорвалась кожа, показались рёбра – Байли Хунъи с приоткрытым ртом наблюдал за этой ужасной картиной. Брызнула кровь, окропляя каплями зелёные листья склонившегося клёна, и алое сердце билось, набатом било словно да-гу, а потом под этот чудовищный ритм человек стал обрастать шерстью. Чёрной, грубой, она вырывалась изнутри, пробивая участки рук, шеи, икр. Клацнули зубы, и перед Байли Хунъи был… был…       Зверь.       Он перевернулся на лапы, встал на задние – большой могучий зверь. Его грудные мышцы перекатывались под шерстью, когда оборотень присел, раскрыл пасть. Слюна текла по чёрным губам, срывалась вниз тягучими каплями. Зверь рычал. Тяжело дышал.       У Байли Хунъи не было страха, пусть оборотень и смотрел на него в ответ диким, пугающим, угрожающим взглядом. Он сделал шаг – рык стал громче. Зверь предупреждал перед тем, как предпринять что-либо, остерегал. Только это было лишнее, Байли Хунъи уже был рядом, тянулся ладонями к морде. Касался жёсткой шерсти, вёл дальше к стоящим торчком ушам, ловя лицом хриплое дыхание. На рукава капала слюна, скатывалась по гладкой ткани, однако он этого не замечал. Байли Хунъи изучал зверя, трогал более мягкие скулы, чувствуя, как усы щекотали пальцы.       Волчьи клыки скалились.       Волчьи инстинкты сопротивлялись.       Лапы упали на плечи, придавливая Байли Хунъи к земле, разрывая чанпао, кожу, мышцы. Байли Хунъи поморщился, и всё же приподнял тёмные губы, почёсывая желтоватые зубы. Зверь дыхнул на него, рыкнул, ткнулся мокрым носом в лоб.       Страшный большой оборотень.       Тяжеловесный. Высокий. Обёрнутой незнакомой обёрткой.       Однако это не отталкивало. Потому что Байли Хунъи знал. С его сухих губ сорвалось имя:       – Цзан Хай.       Механические коробки с секретом он неистово любил. Загадки, логические задачи, «замок Лу Бана» – он без стеснения считал, что изучил каждую, от верха до низа, снаружи и изнутри, понял их общий принцип, и мог бы раскрыть тайну любой последующей. Всё, что не обладало собственным разумом, интересовало его. Науки, техники, искусства. Люди – нет. Обычно для него они были скучны. Даже милая невеста редко могла добиться от него эмоциональной вовлечённости.       С Цзан Хаем всё было иначе.       После той встречи в лесу, смотря убегающему зверю вслед, Байли Хунъи сам себя обязал разузнать всё об этом человеке. Потому что столько вопросов в его голове не возникало даже после того, как он стал приближённым императрицы.       Кем был Цзан Хай на самом деле? Обычным человеком, проклятым небесами, зверем с рождения или перевоплощался с помощью тёмного артефакта? Известна ли эта тайна была кому-либо при дворе, или Цзан Хай умело скрывал её ото всех? Какими мотивами он достиг такого высокого титула?       Байли Хунъи знал одно: он взял на себя ответственность узнать – и не отступит, пока жив.       Только Цзан Хай его избегал. Умело. Искусно. Не позволяя обнаружить ни единой бреши, которую можно было бы атаковать. Во всяком случае, Байли Хунъи так казалось. При императорском дворе это было несложно: посчитай всех чиновников, советников, прислугу, людей, приходящих для решения вопросов… Один-единственный интересный ему человек мог затеряться в этой толпе без особых усилий. Однако Байли Хунъи был упёртым.       Он отыскал в Шести ведомствах кабинет Цзан Хая и день за днём крутился возле открытой деревянной двустворчатой двери, стараясь заглянуть за ширму, различить в свете бумажных фонариков и света масляной лампы силуэты, вдыхал запах бумаги и туши. Младший помощник Цзан Хая, замечая его в дверях, спешил всегда навстречу с вопросами, однако Байли Хунъи, сложив руки за спиной, с важным видом и молчаливостью удалялся в общий зал. После он стал наведываться в личные усадьбы и резиденции знакомых чиновников, желая разузнать больше о неуловимом волке. Такое прозвище дал ему сам Байли Хунъи. Цзан Лан.       Люди мало говорили о нём. Мало. Кратко. Испуганно. Будто бы догадывались: произнесут что-либо важное, поделятся тайной, расскажут о тёмной стороне высшего советника вдовствующей императрицы – и острые клыки вонзятся в их беззащитные шеи, потечёт кровь рекой…       Байли Хунъи расспрашивал и тех, кто хоть раз служил с Цзан Хаем в связке, кто мог бы поделиться впечатлением и своими размышлениями, он донимал вопросами и приближённых к Цзан Хаю людей, высшие и низшие чины. Он делал это осторожно, с опаской, потому что всё больше убеждался: интересующего его волка люди избегали. Побаивались. Кому приходилось лично работать с ним – после просьб Байли Хунъи разворачивались и уходили. Другие невежливо шикали и прикрывали ему рот, умоляли прекратить поиски.       За Цзан Ланем ходила молва. Пустая молва. Будто тень его была чернее ночи, смерть звалась его давней подругой, а если наклониться и вдохнуть воздух рядом с ним, можно было почувствовать удушающий запах гари. Твердили, он был жестоким человеком. Непреклонным. Настоящий смертельный клинок, лишающий жизни любого, кто начнёт узнавать о нём. Поговаривали, что те люди, кто спрашивал о Цзан Хае, пропадали без следа.       – Советник Байли, будьте же разумными, вы слишком влиятельная персона при дворе. Если же вы исчезнете из-за вашего праздного любопытства, что же нам без вас тогда дальше делать? – складывая руки у груди, один за другим взывали они к его разуму.       Тогда Байли Хунъи отправился в Булянцзин, туда, где обосновался его старый друг и осведомитель, вот кто действительно мог бы помочь с нужной информацией.       – Нам нужна древесина, – с набитым рисом ртом произнёс Гао Бинчжу.       У Байли Хунъи приподнялась бровь. Он как раз докладывал в свою миску овощи, когда одинокая фасолинка выскользнула из палочек и упала на грязную плитку.       Гао Бинчжу цокнул языком.       – Не бережёте вы еду бедных, господин советник Байли.       – Прости. Прости. Меня сбила с толку твоя просьба о древесине.       – Плата за информацию, – пожал плечами друг, заглатывая следующую порцию. – И возможность встретиться с твоим волком-одиночкой.       – Что ты имеешь в виду?       – Господин Байли, говорят, вы самый умный молодой человек во всём Лояне, самый перспективный чиновник Цзывэйчэна, даже императрица не скупиться обращаться к вам по всем вопросам Шести ведомств. И вы не понимаете, о чем говорит вам лао Бинчжу?       – У тебя слишком красивые слова и льстивый вид.       – Ты знаешь, советником какого ведомства служит Цзан Хай? – наклонившись к столу, заговорщицки прошептал Гао Бинчжу.       – Ведомство работ, – без запинки ответил Байли Хунъи, не понимая радости, написанной на лице друга. – Ты хочешь привлечь Цзан Хая к строительным работам в Булянцзине?       – Нет, я хочу привлечь к строительным работам тебя, господин непонятливый советник. Ты важная птица в Цзывэйчэне, поэтому если ты попросишь у Цзан Хая…       – Он не сможет меня избегать, – загорелись глаза у Байли Хунъи.       – Только будь осторожен, мой друг. Поговаривают, что исчезновение хоу Пин Цзиня его рук дело, ты ведь уже разузнал об этом? Нет? В Булянцзине ходят слухи, что в детстве Цзан Хай потерял всю свою семью по его приказу, поэтому дослужился до высшего чина только благодаря желанию отомстить. А затем хоу и сам пропал, кто знает, не растерзал ли его в лесах этот волк? Запомни, растопить сердце жестокого волка, ой, как непросто.              Кабинет главного советника Ведомства работ был полной копией кабинета Байли Хунъи. Похожий из тёмно-красного дерева письменный стол, укрытый бумагой для сохранения столешницы, кресло с высокой спинкой и широкими подлокотниками, четыре сокровища ученого, корзины со свитками, официальные указы, отчёты в небольших ларцах, крошечная шкатулка, в которой хранились печати. Со всех сторон комнаты напирали архивные полки с докладами. Однако самым потрясающим сходством, которое запустило сердце вскачь, были архитектурные модели.       Уменьшенные, и всё же достаточно громоздкие для небольшого кабинета образцы дворцов, резиденций, храмов, городских ярмарок. Длинный и будто бы невесомый мост тянулся от одного закрытого шкафа к решетчатому окну. Байли Хунъи крутился, восхищаясь изящной работой, тогда он и заметил некрупный столик, на котором лежали инструменты: рубанок, ножи, шило и прочее. Рядом возвышалась Башня света без верхних двух ярусов, величественная и символичная.       Он не смог удержаться. Присел на табурет, взял в ладони несколько вырезанных брусочков, подхватил стамеску и начал работу. Он стругал, подпиливал острые уголки, сглаживал поверхность рубанком, изрезал бороздки и другие элементы, вставляя элементы в макет, прилаживая, соединяя. Байли Хунъи настолько увлёкся, что не расслышал ни шагов позади, ни привлекающего внимания покашливания, ни даже тени, нависшей над ним. Лишь когда нож соскочил и сделал чуть кривую дорожку, а чужая рука схватила его за локоть, останавливая, Байли Хунъи вынырнул из рабочего настроя в реальность, покрылся мурашками от недовольного цоканья над ухом.       – Если делаешь чужую работу, то делай её идеально.       Первым порывом было вскочить, сложить руки и вымаливать прощения, потому что Байли Хунъи в это мгновение казалось, будто он проявил неподобающее уважение, совершая подобное дерзкое преступление. Может быть, позади был сам наследный принц или личный доверитель-евнух? Стоило Байли Хунъи всего лишь притвориться неловким, напуганным, и выронить нож – это дало ему шанс рассмотреть человека, подкравшегося к нему, и тогда он в действительности от удивления приоткрыл рот.       Склонился за инструментом сам Цзан Лан. Волк в человеческом обличии. Поддерживая полы чанпао, мужчина поднял нож и вернул его на своё место. Байли Хунъи поправил съехавшее на глаза гуаньцзинь, так и оставил руку, прижатой ко лбу, пока смотрел, смотрел на волка. Звериные черты не проступали на обычном мужском лице, хотя обычными их тоже было назвать с натяжкой – Цзан Хай был красивым. У него были плотно сжаты губы, словно позабывшие, что такое улыбка, чётко очерченные брови, под которыми выразительно блестели глаза.       Цзан Хай глядел тоже. Глядел, глядел, глядел. Сердце колотилось в груди, Байли Хунъи облизал губы. Всё же поднялся с табурета и легко поклонился.       – Советник Цзан, простите за проявленное неуважение к вашему ремеслу. Не смог удержаться, когда увидел вашу прекрасную башню Миндан, вы знаете, Байли Хунъи тоже нравится собирать архитектурные макеты. Он не желал обидеть вас и ваше мастерство своей вопиющей неумелостью. Прошу простить его.       – Знаю, – прошелестел Цзан Хай и, никак не обозначая своих дальнейших действий, взял ладонь Байли Хунъи в свою, лишь потом произнёс очевидное: – Вы порезались.       Байли Хунъи вырвал руку и спрятал за спину, зажал неглубокую ранку большим пальцем.       – Не беспокойтесь, господин советник. Советник Байли пришёл к вам по важному делу, не могли бы вы…? Господин советник?..       Словно не слыша его, Цзан Хай двинулся к письменному столу, выдвинул один из ящиков под столешницей и выудил наружу глиняную баночку, выдернул из неё бамбуковую пробку и потянул носом. Удовлетворённо кивнув, он взял несколько деревянных палочек, вернулся к Байли Хунъи и протянул ладонь, требовательно покачивая ею.       – Дай руку, – приказным тоном сказал он, пока Байли Хунъи мотал головой, рассыпаясь в извинениях и настойчивых отказах.       Однако взгляд Цзан Лана был поистине волчьим, сверкал ярко-жёлтым, и был таким тяжёлым, что Байли Хунъи ничего не оставалось, как вверить о себе заботу другому человеку. Цзан Хай мягко ухватил его ладонь за тыльную сторону, повернул набок, чтобы было удобнее нанести растительную мазь, зачерпнул палочкой немного средства и приложил к ранке. Потом закатил глаза, отошёл обратно к столу, взял тканевые повязки, вернулся, смахивая и мазь, и кровь, придавил. А потом вскинул голову, сузил глаза и уставился совершенно диким взглядом на Байли Хунъи. Сдавил его руку в своих пальцах, рванул на себя и прошипел:       – Байли Хунъи… Ты действительно думаешь, что раз ты доверенное лицо вдовствующей императрицы, чиновник всех Шести ведомств, самый молодой и известный императорский советник, то я буду церемониться с тобой?       Байли Хунъи весь превратился в сжатую пружину: напряг плечи, желая отстраниться от этого страшного человека, однако Цзан Хай ухватил его за другую руку и склонился к самому его уху. Из его горла вырывались не слова, рычание, которое Байли Хунъи понимал, и его ужасало то, что он слышал.       – Предупреждаю…       У него раскраснелось лицо, потому что никто и никогда не приближался к нему настолько близко, так, чтобы он ощущал дыхание на щеке, резкое и обжигающее. Байли Хунъи испуганно сглотнул, потому что волк был окружён аурой холодной угрозы, энергией власти и ярости. Осанка Цзан Лана была прямой, он был уверен, расчётлив и спокоен, мужские пальцы перебирали ткань рукавов его чанпао.       Байли Хунъи боялся пошевелиться. Произнести хоть что-то. Он лишь сглатывал, сглатывал вязкую слюну и вслушивался в рычащий голос, который предупреждал его, подчинял.       – Ещё раз увижу, как ты подслушиваешь, тайно наблюдаешь или собираешь обо мне информацию, и я оттрахаю тебя так, что ты сидеть не сможешь.       В низу живота вспыхнула боль, будто бы цветок распустился, железными лепестками врезаясь в кожу с обратной стороны. Ниже же всё воспылало, в области паха ощутилось напряжение, и у Байли Хунъи почти подогнулись колени.       Он втянул воздух носом, проследил за тем, как Цзан Лан выпрямился, как на его губах появилась снисходительная ухмылка. Закусил губу, опять сглотнул.       – Выбор за тобой, – и в это же мгновение мужчина отпустил его, приподнял раненую руку, обмотал её бинтами и слегка похлопал. На лице была благожелательность, хотя зрачки всё так же полыхали льдом. – Спасибо за помощь, господин Байли, буду несомненно рад нашей долгой совместной работе, единому сердцу и единству мыслей. Да пребудет с вами вечно мудрость вдовствующей императрицы!       Выдернув ладонь их крепкой хватки, Байли Хунъи по привычке кивнул, поклонился и быстрым шагом ринулся из чужого кабинета. Задыхаясь, он раздвигал одежду, давая больше доступа для вдоха, ударился о стенку и почти кубарем скатился вниз по лестнице. Он не прекращал движения, не откликался на зов других чиновников, пока не покинул Цзывэйчэн, не пролетел несколько улиц, практически продавливаясь через праздно гуляющих людей, не достиг моста, и уже там, спустившись к самой воде, он прижался к холодному камню, загнанно дыша.       Он оголил грудь, прислонил руку к сердцу и старался отыскать ритм, при котором можно было бы успокоиться. Только не выходило. Не получалось.       Байли Хунъи впервые был до глубины души напуган такой тягостной аурой человека.              Семь дней он обдумывал дальнейшие действия. Семь долгих дней и ночей Байли Хунъи корпел над своим планом: вычерчивал кистью на бумаге весь Лоян, отмечая точками там, где, ему было известно, бывал Цзан Лан. Столько же времени он покрывался мурашками, будто бы снова и снова слыша его ледяной тон, испытывал трепет, вспоминая, как плечи сжимали чужие пальцы, и синяки, оставшиеся на коже, напоминали о себе фантомными прикосновениями. Тогда Байли Хунъи откладывал кисть и ласкал себя. До сладкой истомы, когда подушечки саднило от быстрых движений, когда в нижних одеждах проявлялись влажные пятна, и он запрокидывал голову на спинку стула, расставив шире ноги, и ублажал себя, ублажал.       За сердце всё ещё цеплялся шлейф страха из-за возможной опасности, предупреждение не выходило у Байли Хунъи из мыслей, и все же он потрудился взять на себя ответственность и не мог просто так отступить. Цзан Лан интересовал Байли Хунъи до жадности, какого-то присвоения себе, до лихорадочного интереса, пронзающего даже кончики пальцев.       «Я узнаю, кто ты».       «Выясню, как ты стал таким. И что тебя на самом деле волнует».       Байли Хунъи, взъерошенный, раскрасневшийся, с влагой между ног, подвязывал рукава, почесывая щёку вымазанной чернилами рукой, и почти носом утыкался в бумагу, прорисовывая путь. Он обязан был отыскать Цзан Лана. И выбрать дорогу, которой он дойдёт до него. До его мотивов, разума, сердца.       И в один из дней последовательность его рассуждений привела его опять в лес. Ступив с протоптанной дорожки в чащу, Байли Хунъи внимательно оглядывал пространство между деревьев, вслушиваясь в лесной щебет, далёкое тявканье и жужжание насекомых. Он отмахивался от надоедливых комаров и был сосредоточенным. Найти, нужно было найти, найти.       Он точно знал: сегодня Цзан Лан был здесь, за окраиной города. Прятался среди листвы, прятался и выжидал. Байли Хунъи ощущал это кожей, бьющейся в меридианах ци, словно поток неудержимой речной воды.       Останется стоять или вернётся в Цзывэйчэн – и никогда ничего не узнает.       Сделает шаг – окажется в лапах опасного советника, молва о котором пугала даже Гао Бинчжу.       «Выбор за тобой», – просочился в мысли будто бы с ледяным ветром отголосок чужих слов. Байли Хунъи поёжился, дёрнул полу чанпао, зацепившегося за ветки дикого боярышника, и шагнул на открытую поляну. Вокруг был только ветер, пахнущий цветущими травами, одинокая ворона, которая гаркнула с дерева и взмыла в небо.       Никакого Цзан Лана. В человеческом или волчьем обличии.       Байли Хунъи гневно выдохнул. Стиснул зубы. Затем кулаки. Ругательства рвались из самой глубины горла, злые, обрывистые, ничего не значащие. Ему хотелось закричать: на неприветливый лес, на облака, на небо, солнце – всех.       Как же неприятно было поражение. Быть обманутым, с такой лёгкостью, он будто малый ребёнок наступил на расставленные силки. И пока раздумывал, где же смог так просчитаться, Байли Хунъи окончательно растерял свою бдительность.       Это стало его фатальной ошибкой.       Удар пришёлся в спину, кто бы сомневался, и Байли Хунъи толкнуло вперёд. Он ухватился за ближайший ствол в попытках обрести устойчивость, почти распрямил колени, когда его прижали к дереву, приткнулись могучим телом, с обеих сторон от лица в кору вонзились мохнатые лапы.       – Я… предупреждал… – прорычал зверь, опаляя ухо горячим дыханием.       В груди спёрло, будто лёгкие кто-то стиснул пальцами, и Байли Хунъи открыл рот, пытаясь заглотить больше воздуха, рвано вдохнул, выдохнул, упёрся ладонями в ствол, стараясь вызволить себе немного свободного пространства. Крошечные чешуйки, облупленные его ногтями, посыпались на кожу, одежду, землю.       – Я за тобой не следил, – откровенно солгал Байли Хунъи, сопротивляясь тесной хватке, не поддаваясь, вырываясь.       Цзан Лан фыркнул. Его конечности соскользнули вниз, откровенно касаясь груди, живота, бёдер прямо через одежду, а длинные когти раздирали ткань, развязывая сянпин. У Байли Хунъи сорвался с губ всхлип. Ему было никуда не деться. Зверь был слишком силён. Слишком возбуждён. Слишком желал им обладать.       Чужой член ударил его по ягодицам, и каждая клеточка отозвалась на его тяжесть и наполненность. Стоило Байли Хунъи лишь представить, как он мог на него насадиться, это ощущение отдалось горячим томлением внизу живота. Ему по привычке захотелось приподнять ткань нижних штанов, чтобы увеличить давление шва на мошонку, потереться о Цзан Лана плотнее, потому что возбуждение накатило одной мощной волной. Мечталось о чём-то несбыточном, невозможном, необычном, поэтому Байли Хунъи прикусывал губы, только бы ничего не попросить.       Зверь казался таким горячим, практически пышущим жаром, расплавляющим мешающую одежду, кожу под ней, внутренности, и Байли Хунъи оттолкнулся, чтобы прижаться ягодицами к члену, чуть согнуть колени, прокатываясь по стволу, заскрести ногтями кору от переизбытка чувств. Он потирался, с напором, почти ударяясь о чужую грудь, и кровь приливала в пах всё быстрее. Между ног стало ныть, и Байли Хунъи время от времени немного смещал их, стискивал друг к другу, будто бы воссоздавая облака и дождь. Он снова всхлипнул, не понимая, почему Цзан Лан не думал ему помогать.       – А ты… всё-таки хочешь… жаждешь этого… – родившийся в звериной глотке рык отдавался вибрацией по всему телу.       Зверь подхватил его за внутреннюю сторону бедра, подтянул выше и заскользил в промежности крепко налитым членом.       – Да, – вырвалось у него с высоким по тональности стоном.       Байли Хунъи, перекладывая руки на предплечья зверя, зарылся пальцами в жёсткую шерсть, намотал на фаланги, дёрнул, балансируя на одной ноге. Зверь прижал его к себе, почти обнимая, чтобы развернуться, припасть спиной к дереву, и то пронзительно заскрипело под его весом. Байли Хунъи привстал на носочек: он настолько тесно прикасался к Цзан Лану, что даже сквозь одежду при движении прощупывал увесистый член, почти ощущал взбухшие на нём вены, и как крупные яички перекатывались, пока твёрдая головка упиралась во впадинку чуть выше копчика и из-за нажима становилась еще более упругой. Волчьи лапы путались в тканях, когтями подцепляя, стягивая с Байли Хунъи нижние штаны, задирая вверх чанпао. Всё это совершалось поспешно, будто бы у них не было и мгновения, чтобы насладиться, и нужно было скорее делать, торопиться, а не вкушать, получать удовольствие, растягивать его.       Прохладный ночной воздух лизнул обнажённую кожу, а из-за складок, собравшихся на спине, скапливался пот. Байли Хунъи, ловя это дикое, необузданное ощущение, толкнулся назад снова, закусил губу от того, как шерсть защекотала промежность. Нога подёргивалась от судорог, однако Байли Хунъи всё приподнимался и вилял бёдрами, прогибался назад, соблазняясь скользящей головкой меж ягодиц.       Байли Хунъи громко застонал и, чувствуя столько всего, обмяк, затрепетал, потому что во всём теле словно свело каждую даже крошечную мышцу, но лапа Цзан Лана перехватила его через живот.       – Это твоё наказание… Ты должен… его вынести…       Горячий язык прошёлся по уху, волосам, выбивая пряди из-под гуаньцзинь, и Байли Хунъи как в лихорадке затрясло, его собственный член качнулся вверх. Вся его промежность уже была мокрой от чужого предсемени, и последующие вспышки боли, непринятия, какой-то злости взыграли в нём всего на секунду, и он напрягся. Байли Хунъи стиснул зубы, мотая головой, не ожидая подобного, вытянулся, выругался, захлопал ладонью по звериному предплечью. Пока Цзан Лан мягкой частью подушечки лапы не огладил внутреннюю сторону бедра, слегка зажимая сведённую мышцу, забрасывая его ногу ещё выше, раздвигая. Байли Хунъи застонал от ощущения, как внутри стало тесно, наполнено, как гладкая головка скользнула в него, двинулась вглубь, стоило ему на чуть-чуть расслабиться от тёплой и непредвиденной ласки.       Цзан Лан поймал пальцами его за подбородок, заставил вскинуть голову, выдохнуть облачко пара в холодный воздух.       – Мой, – прохрипел зверь. – Мой. Весь мой.       И Байли Хунъи этот хрип взбудоражил. Ворвался в меридианы иглами, перекрывая доступ нормальному течению ци, взбурлил кровь. Байли Хунъи позволил себе упасть на вздымающуюся грудь, вскинуться на резком толчке, заскулить, когда темп стал таким быстрым, что еле удавалось держаться за землю всего одной конечностью, почти одним большим пальцем. И всё равно он терял твердь под собой, терял, как каждый вдох и каждый выдох, казалось, он летел, нет, падал, в яркое, незнакомое, невероятное пространство. Будто бы чёрное небо над головой заполняло мир вокруг, и вместо звёзд он видел глаза, еле видимые в этой темноте, но при наклоне, перевороте, толчке, они просвечивались сквозь материю, выделялись белками, блестели.       – Цзан Хай… Цзан Лан, – задыхаясь, звал он зверя и цеплялся сильнее, словно боясь потерять его в этой тьме, и тот обнял его ногу, уводя её в сторону, вбиваясь, облизывая позвонки, плечи, шею, прикусывая кожу острыми клыками.       Байли Хунъи вскрикнул, выдохнул, судорожно вдохнул, потёрся о могучую грудь. Любое движение навстречу он сопровождал стонами, обрывочными, еле слышными или оглушительными, не замолкая ни на секунду, и выгибал спину, меняя угол. Вязкая слюна капала ему на правую сторону лица, скатывалась по задней части шеи к задёрнутым одеждам, но он не замечал, ничего не замечал, отдаваясь без остатка.       Даже когда изнутри его стало распирать от образовывающегося узла, такого плотного и объёмного, от которого становилось до мучительного больно, Байли Хунъи ощущал правильность этого. Он сжался животом, смял меж собой бёдра, и тогда узел надавил на нечто сокровенное, надавил, надавил. Байли Хунъи излился от острого чувства, встал на пятку, напрягся ещё больше, выплескивая из себя остатки и срывая голос.       Реальность сжалась, схлопнулась, взорвалась: яркими пятнами рассыпалась перед глазами, блаженной негой распространилась по телу. Темнота с нежностью окутала его, завернула в вуаль, мягкую, невесомую и такую приятную. Шёлк касался щеки, мокрые пряди попали в рот, и у Байли Хунъи не было ни одного ляня силы, чтобы убрать их с лица.       Зверь всё ещё продолжал производить движения, только изменив ритм, следовал волнам желания с необычной осторожностью и медлительностью, несмотря на узел. Когда Байли Хунъи распахнул глаза от удара об землю выскользнувшей из-под головы руки, он наконец-то соединил своё бренное тело и душу в пространстве, понял, что теперь лежал возле Цзан Лана, между двумя лапами, которые бережно держали его в объятьях. Задняя нога зверя обхватывала его сверху и уходила назад между его икр. Цзан Лан загнанно дышал, опаляя щёку дыханием, его грудь рывками вздымалась под Байли Хунъи, а член с набухшим узлом до сих пор был внутри, был внутри него.       Они ещё были сплетены, были вместе, были рядом.       Байли Хунъи сжал промежность с усилием, желая отомстить за причинённую боль, и зверь под ним тонко заскулил. Толкнулся. Притиснул человека к себе. Его длинные загнутые когти заскребли человеческую кожу, оставляя царапины, и Байли Хунъи похлопал по лапе.       – Мне больно, – выдохнул он. Зажмурился, потому что Цзан Лан снова задвигался, узлом проехался по сокровенному месту внутри, Байли Хунъи мог бы приподнять одежды и увидеть узор головки у себя под кожей. – Не двигайся, мне… больно…       В ответ послышалось еле слышное рычание, и зверь совсем не думал заканчивать получать удовольствие, и сначала у Байли Хунъи по груди и животу пробежали мурашки от беспокойства, пока он не расслышал в этом звуке… смех?       Цзан Хай в обличие волка смеялся.       – Байли Хунъи… а ты… забавный… человек…