Like A Million Suns/Как миллионы солнц

Пол никогда бы не решился на это из одного лишь любопытства. Слишком страшно, слишком неопределенно. Ему нравился мир ровно таким, каким он его видел. Меньше всего ему хотелось бы отправиться в трип и вернуться, думая, что человечество чудовищно, бездушно, и нет ничего святого, кроме солнца. Всё изменило выражение лица Джона, то, как он сжал его руку, когда Пол вел его (осторожно, осторожно) вниз по лестнице, бормоча на ухо всякую чушь . «Тссс, Джонни, тссс. Всё в порядке, всё будет хорошо. Ты идешь домой, домой со мной». Джон застонал и закатил глаза не иронично, а отчаянно, отчаянно. Его волосы цвета меди прилипли к потному лбу. Пол без церемоний запихнул его в машину, сердце колотилось как бешеное. На Кавендиш-авеню лучше не стало. Джон вцепился в рубашку Пола и завыл. «Слишком жарко, малыш, мне слишком жарко». Его пальцы медленно пробирались под свитер и рубашку Пола, ладони прижимались к его животу. «Детка, стены – стены! Они меня достанут, достанут, Пол –» Джон нуждался в нем: именно это подтолкнуло его к краю. Джон нуждался в нем, а Пол, как всегда, безумно жаждал этой потребности. Он знал, что они окажутся в одном месте. Он не был уверен как, но знал это еще до того, как положил таблетку на язык, и знал это, когда гостиная задышала, потому что они с Джоном уже много лет жили в одном ментальном пространстве. И сейчас, если Джон где-то там потерялся, то Пол обязательно его найдет. Только Пол, и никто другой. “Пол?” Это был Джон, цепляясь за его плечи, за его волосы. У Джона были красивые руки – длинные, ловкие пальцы. Сейчас они беспокойно перебирали пряди потных черных волос на лбу Пола, забирая их назад к макушке. «Пол… мои глаза слишком большие… Они выглядят неправильно? Пол!» Пол был готов поклясться, что Джон был одет в коричневый вельвет, но всё же теперь он был кристально белым, переливающимся. Его глаза светились лисьим янтарем. Пол хотел прикоснуться к ним, растечься в них. Он хотел раствориться в Джоне и потерять себя. Самым пугающим в этом чувстве было то, насколько обыденным оно казалось, даже когда он знал, что движение стен было всего лишь наркотическим эффектом, и что на самом деле комната стояла неподвижно. Он хотел раствориться в Джоне, и это не было похоже на психоз. Это было просто похоже на них. Они оказались на полу. Пол не был уверен, как это произошло, но вдруг ощутил, как ворсистый ковер мягко покалывает его щеку, а Джон обеими руками держит его за поясницу, под рубашкой, прослеживая изгиб его позвоночника. Его пальцы растирали маленькие круги в том месте, где собирался пот, в долине, которая держала копчик Пола, как Финикия укрывала Илию, о, о, Иезекииль. Джон двинулся по направлению к нему, как император, как Бог, и Пол почувствовал, как улыбка, обугливая кожу, прожигает дыры в его лице. “Джон,” сказал он. Слово вырвалось из его глаз. Джон уставился на него, красивый, бесконечный. “Не покидай меня, любовь моя”. “Нет, нет,” сказал Джон так, как будто это было безумием. «Твои руки знают дорогу в Эльдорадо, мой друг». Пол обдумал это. Это звучало довольно логично. “Они болят,” пожаловался он. Джон щелкнул языком, поймал руки Пола в свои и поднес их к губам. “Бедняжка,” сказал он и поцеловал их. “От поцелуев легче?” Он ловко целовал кончики его пальцев и  Пол заплакал. Это пришло из ниоткуда – волна боли вылилась из его груди, как рвота, но Джон ждал этого, притягивая Пола к себе и целуя, прижимал к себе. “Всё хорошо,” сказал он, целуя Пола в висок. “Всё хорошо, я нашел тебя, ты мой. Разве ты не видишь чаек?” Чайки вырвались из затылка Джона, крылья яростно бились о штукатурку, о деревья позади них. Пол кивнул, а Джон улыбнулся, сближая их бедра. “Хорошо,” сказал он, когда его губы коснулись губ Пола, на вкус как травяная-трава, как трава-травка и соль. “У меня во рту твоё сердце, Пол. Я проглотил его, и оно застряло”. “Я знаю,” ответил Пол, вздымая грудь. “Джонни. Я знаю.” Его сердце находилось у основания горла Джона, зажатое где-то в глубине между диафрагмой и желудком. Пол провел много времени, пытаясь высосать его оттуда, влажно работая языком против языка Джона, долго и тяжело посасывая от корня до кончика, больно и коротко покусывая, заставляя Джона шипеть и ругаться. Пол положил руки на лицо Джона, удерживая его неподвижно, а Джон издал рваный звук в глубине горла и резко подался вперед, врезаясь во внутреннюю часть бедра Пола. Он был твердым, конечно, и Пол коснулся его, не задумываясь, подушечки его пальцев прочертили, как кнопками на карте, путь по члену Джона. Его сердце было в горле Джона. “Я тебя не слышу,” сказал Джон, тяжело дыша в шею Пола. “Детка, я тебя не слышу. Сними свои вещи. Пожалуйста, разденься для меня. Я не могу вспомнить, где дверь”. Боль в голосе Джона пульсировала в такт сердцебиению, поэтому Пол разделся: снял брюки, свитер, рубашку, всё до трусов, с которыми Джон быстро справился. Казалось, ковер хотел его, мокро целуя его повсюду, поэтому он выгнулся от него к Джону, потянулся к его волосам, запустил в них руки. “Джонни,” сказал он, чувствуя себя загнанным в ловушку зверьком. “Я не чувствую ног”. Джон улыбнулся ему, прижимаясь носом к набухшему члену Пола и сказал: «Позволь мне спасти тебя, малыш. Я Мессия». Я Мессия. Пол расслабил бедра, сдался, позволил себе переродиться. Затем, когда Джон мурашками пополз по нему, он мог увидеть себя внутри него – тепло от семени на животе Джона мягко светилось, мигало сигнальными огнями предательское сердце. Он грубо перевернул Джона, оказавшись сверху. Ноги судорожно свело, и Джон позволил ему, но затем подался вверх, чтобы завладеть ртом Пола, языком влажно трахая его задние зубы, скармливая солено-кислый вкус прямо в горло, Боже. Пол отстранился, приподнялся на локтях и рывком расстегнул две половинки рубашки Джона так, что пуговицы поотлетали. В этом жесте было что-то мстительное, но Джон только рассмеялся, продолжал смеяться, пока Пол тоже не рассмеялся, и тогда стало слишком поздно. Джон рассыпался под ним, твердая линия его члена упиралась в ширинку джинсов, и Пол нуждался в нем, нуждался в нем, нуждался в нем. Джон был лекарством, Джон был противоядием; ничто другое не могло спасти Пола от самого себя. Он расстегнул пуговицу над ширинкой Джона, и тяжесть его члена заставила молнию спуститься до конца, широко раздвинув зубцы. Пол мог почувствовать его запах, мускусный и грубый, и это заставляло пульс биться в его горле, в его ногах. “Джон,” вырвалось из него рваным голосом. “Пол,” ответил Джон еле слышно. Его энергия, казалось, расползалась в вечность, ничем не сдерживаемая, дрейфуя через вселенную. “Малыш”. На вкус он был как весна, как секс, как пот, как волны резкого аромата сирени. Пол издал глубокий гортанный стон, жестко и влажно трахая своим ртом член Джона. Тот выгнул спину, схватился за волосы Пола, вскрикнул. Внезапно эти возгласы стали всем для Пола, они поддерживали в нем жизнь, и поэтому он удвоил усилия, влажно пуская слюни по стволу Джона, широко раздвигая его бедра двумя руками, поддаваясь вперед, когда Джон толкался в него, и облизывая головку; ловко спускаясь вниз, пока Джон не застонал, не задергался в судороге и не вздрогнул. “Ох, блять, Пол,” прошипел Джон. “Нет, нет, нет,” но он имел в виду “да”. Пол знал это. Он не мог иметь в виду другое. После, когда он был полон Джона, Пол почувствовал себя чуточку лучше. Джон подтянул его за плечи, переплел их ноги, и тогда их глаза встретились. Джон – один сплошной зрачок, его глаза чёрные, чёрные, чёрные. Пол вздрогнул, встряхнул волосами, и Джон слабо рассмеялся. “Алиса вниз по кроличьей норе,” сказал он мягко. “А, дорогой? Император хочет свои вещи назад.” “Но он не может их получить,” сказал Пол в недоумении. “Нет, нет, он не может, не может. Джонни, когда ты умрёшь, ты подождёшь меня прежде, чем пойдешь домой?” “Конечно, малыш,” сказал Джон и поцеловал его в губы, неаккуратно и влажно посасывая нижнюю губу. “Конечно, я тебя дождусь.” Пол извиваясь в его объятиях, целовал его и целовал его, чтобы скрепить обещание.