Ниже уровня повреждения

POV: Субин. Записи в дневнике. 06:17. Раздевалка для стажёров. Белый халат висел на крючке криво, как повешенный предатель. Я держал его в руках, ощущая грубую ткань — не медицинскую, а какую-то дешёвую, специально для "временного персонала". Легкая химическая запаха дешёвой синтетики смешивалась с ароматом антисептика. Мне даже стало жаль, что я не смог найти свою собственную форму — ту, что привык носить все эти годы в университете, ту, в которой хотя бы чувствовал себя хоть немного врачом. Я взглянул на своё отражение в зеркале. Моя рука сжала халат. Чисто по привычке. Быстрее бы с этим покончить, скорее бы выйти туда — в операционные, в стационар, туда, где можно было бы отдать себя этому делу до конца.   — Чхве Субин? — голос Ли отвлёк меня от мыслей. Он стоял в дверях, держал в руках мою зачётку, как шлем, в который я, похоже, собирался сунуть свою голову, несмотря на все сомнения.   — Summa cum laude... Жаль, в нашем отделении оценки не лечат, — его тон был равнодушным, но какой-то скрытой иронией всё же отдавалось в его словах. Он швырнул мне папку. Слова, которые он произнёс, не имели для меня значения. Я их не слушал.   Я взял папку, провёл по ней пальцами. Лёгкий запах бумаги. Остатки жизни, какие-то грязные штрихи — так и было всегда, но теперь всё это казалось ужасно чужим. Не в своей тарелке.   — Ваш пациент. Чхве Ёнджун. Семнадцать лет. Перелом L1, нейрогенный шок. Родители — Чхве Инсок, вице-президент HJ Group, — Ли продолжал. Я уже не слушал, тону в привычной пустоте, которая приходит в эти моменты, когда кто-то ожидает от тебя действия.   Я открыл файл. В графе "Прогноз" стояло: "Персистирующий вялый паралич нижних конечностей. Шансы на восстановление — 3%". Мои пальцы сжались. 3%. Пять процентов. Всё равно пустое число. На меня накатила тяжесть.   — Моя специализация — кардиохирургия, — я сглотнул. Словно весь воздух вышел из груди. — Почему я? — Потому что настоящие врачи нам нужны в операционных, — ответил он, отставив папку в сторону и исчезнув за дверью, оставив после себя тень, которую я чувствовал до сих пор. 07:03. Палата 307. Я вошёл в палату, с трудом переступая через порог, как через какую-то невидимую преграду. Пахло антисептиком. Моющими средствами. Они вымыли остатки прошлого пациента. Оставив в воздухе стойкий запах смерти. Возможно, прошлый пациент умер — а может, просто ушёл домой, и я не знал, какой из них вариант был более ужасным. А может, он даже не осознал своей смерти. Мозг не развился до того, чтобы понять, что произошло. Но это не моё дело. Я всего лишь стажёр.   В комнате царила почти болезненная тишина. В ней было что-то тяжёлое, словно стенки этой палаты помнили все страдания, всё горе, все неудачные попытки и крики. Всё здесь висело, как пыль, на самом краю сознания.   Пациент лежал, уставившись в потолок. Глаза — чёрные, как два провала в МРТ. Они были настолько пустыми, что мне казалось, я не мог видеть ничего, кроме тьмы и своего собственного отражения в этих глазах. — Чхве Субин. Ваш лечащий врач, — я произнёс слова, которые вряд ли были услышаны. Но я не ожидал, что они что-то изменят. Я пытался держать голос ровным, но на языке ощущался холод. Пациент не ответил. Он не двигался. Он не дышал. Или, может быть, просто делал это настолько тихо, что я не мог этого услышать. — Где мои родители? — наконец, он нарушил тишину. Его голос был спокойным, но в нём была какая-то странная усталость, которая сразу стала мне понятна. Это не вопрос, это констатация.   Я знал ответ. Но промолчал. Не в моём праве распускать свои уста. Я всего лишь стажёр, слишком неопытный, чтобы лезть в такие подробности. — В командировке, — ответил главный врач, едва ли обращая внимание на слова пациента. Тон был ровным, как и всегда. Парень продолжал смотреть в потолок. И мне казалось, что всё его тело стало частью этого потолка. Он был мраморным, неподвижным. Я не знал, как это понять. И не знал, стоило ли мне вообще пытаться. «Ему правда так плевать?» — пронеслось у меня в голове. Вопрос, который я даже не хотел себе задавать. Я, наверное, не знал, что с ним делать. 09:45. Первая процедура. Я уже привык к протоколам. Всё делалось по плану. Всё было выстроено по часам. Пальцы нервно сжимали инструменты, когда я приступал к катетеризации. Я объяснил пациенту, что он почувствует небольшое покалывание. — Вы почувствуете... — я начал, не веря, что он вообще это слышит. — Я ничего не чувствую, — тихо ответил он, не двигаясь. Я продолжал свою работу, как и было указано в протоколе. Вёл трубку. Не замечал ничего, кроме его лица, которое было пустым, как пустой лист бумаги. Ни гримасы, ни намёка на дискомфорт. Только этот взгляд. Без эмоций. Всё так же, как и пару часов назад. — Протокол требует... — я начал, но остановился, потому что его голос раздался резко: — Выбросьте свой протокол. Это был не вопрос. Это был приговор. Я почувствовал холод в спине, но промолчал. Всё равно делал то, что должен был. 10:03. Размышления. Время тянулось бесконечно. Я сидел в кресле у окна, наблюдая за его неподвижностью. Что я мог бы сказать ему? О чём вообще можно разговаривать с человеком, который даже не проявляет желания жить?   Иногда мне казалось, что я просто стою рядом с ним, как часть того самого беспомощного, пустого мира, в котором мы все находимся. Но всё это не имело значения. Он так и не сказал ни слова, когда я ушёл. 14:26. Палата 307. Дверь отозвалась тугим щелчком замка. Не громко, но достаточно, чтобы в чужой комнате этот звук прозвучал как выстрел. Солнечный свет пробивался сквозь плотные жалюзи узкими полосами. Он разрезал воздух, будто лезвием. Свет лёг на кровать, на неподвижные руки, на лицо. Обрисовал черты, будто их впервые кто-то хотел запомнить. Мальчик у окна был недвижим. Как будто растворён в своей позе, как будто так сидел с самого утра — или с прошлого вторника. Сказать было невозможно.   Стул стоял на том же месте. Колёса застыли, словно примерзли к полу. Плечи слегка опущены. Ни напряжения, ни расслабления. Ни жизни, ни смерти — между.   Слева на тумбочке — пластиковый стакан, без воды. Пальцы пациента всё так же лежали на коленях. Они были бледные, с тонкими суставами, как у пианиста, который больше не играет.   Я подошёл. Осторожно, чтобы не нарушить этот чужой порядок. Медленно положил ладонь на его запястье. Пульс — 62. Спокойный, как у человека, которому всё равно, дышит он или нет. Где-то за стеной запищал монитор. Писк был глухой, будто пришёл с другого этажа. Здесь всё было приглушено, как под водой. Я проверил всё, что нужно. Переместил катетер. Провёл лёгкую мануальную стимуляцию. Протокол. Обязательный. Машинальный.   Парень не издал ни звука. Не поморщился. Глаза были направлены в окно. Там, за стеклом, ветер толкал сухие листья. Один закружился и прижался к стеклу. Он будто бы стучался, но никто не открывал. 16:43. Столовая. Кипящий автомат выплюнул в стакан мутный напиток, который врачи называли кофе. Горечь ударила по нёбу, но просветления не принесла. — Этот мальчик... он когда-нибудь моргает? — спросила медсестра, разливая суп.   — Иногда, — ответил я, глядя в мутное отражение ложки. 18:01. Палата 307. Сумерки. Свет почти ушёл. Остались только мягкие рефлексы от уличных фонарей. Комната казалась плоской, серой, неестественной. Как сцена, на которой актёр забыл свою роль, но остался стоять из привычки. Ёнджун всё ещё сидел у окна. Голова чуть наклонена. Плечи не двигаются. Только дыхание — короткое, ровное, как будто выверенное.   На стекле — испарина от его лба. Видимо, он долго сидел, опираясь. Отпечаток расплылся, растёкся, как будто и он устал быть чётким. Я подошёл. Поставил рядом новый стакан с водой. Медленно, почти с уважением к этому молчаливому ритуалу. Как будто это была оферта — от живого к живому. Постоял немного. Потом сел на край кушетки. Не потому что нужно — потому что не мог уйти сразу. Внутри что-то просило задержаться. Просто посидеть. Не говорить. Не дышать громко. 18:24. Мальчик слегка пошатнулся. Голова опустилась ниже. Пальцы остались в прежнем положении. Он спал. Или пытался. Глаза были закрыты — впервые с самого утра. Свет от фонаря снаружи окрасил его щёку в бледно-золотой. Ресницы дрогнули. Губы чуть разомкнулись. И — тишина. Полная. Абсолютная.   Потом — почти неслышимое. Шёпот. — Ты тоже уйдёшь... как все. Я замер. Дыхание сбилось. Он не проснулся. Не шевельнулся. Говорил ли он со мной? Или с кем-то другим? 18:25. Конец первой записи.