In the woods somewhere

Он сидел в старом кресле, свесив локти с деревянных лакированных подлокотников и сцепив покрученные временем пальцы со срезанными под корень ногтями в замок. Голубые глаза изучали что-то за окном с осевшими на стеклах пылинками, заметными от солнечных лучей, быстро переключаясь с одного объекта на другой, но иногда задерживались на чём-то подольше. Он мог просиживать так по несколько часов к ряду, перебирая в своей умной голове какие-то воспоминания, рассеянно роняя крошки печенья на свою потëртую клетчатую рубашку, не все пуговицы на которой совпадали по форме и размеру. А когда поднимался, то с удивлением на лице наблюдал, как частички выпечки сыплются ему на тапочки и рядом, на небольшой коврик, защищающий конечности от прохлады пола.        Командор Арлерт давно уж был в отставке, но каждый ребёнок в городке знал о его заслугах молодости, оттого почтительно, немного ребячески кланялся, когда тот проходил мимо, прогуливаясь под руку вместе с Энни, стреляющей подозрительным взглядом почти в каждого встречавшегося им на пути человека. Каждый новый день был схож с предыдущим, но к Арлерту не приходила мысль, что будни следует разбавить какими-то несуразными развлечениями, по типу «свистнуть у соседей парочку спелых вишен» или «напиться и распевать песни молодости среди ночи в обработанном поле».        Он просто просыпался и хрустел суставами, потягиваясь; шаркал тапочками по скрипящим половым доскам и растягивал губы в улыбке, когда открывал дверь на крыльцо и щурился от стеснительного утреннего света. Он просто проживал день за днём, каждый из которых они для себя когда-то отвоевали. И выбрали с кем их провести.        А Энни глядела печально на его сутулые плечи и проседь, едва заметную в и без того светлых волосах, что редели на висках. У неё горело в груди и крутило в запястьях — от возраста ли, а может и старых травм, но она глядела на Армина и молилась практически вслух, приоткрывая сухие губы — о том, чтобы он оставался рядом с ней как можно дольше.        Это началось не резко — не в его юбилейный день рождения, когда от моросящего дождя, сопровождаемого порывами ветра, к автомобилям во дворе и фонарным столбам липли поднятые с земли, грязные опалые листья. Не случилось это и в гостях у приветливой соседки, пригласившей отведать пирога по случаю её переезда в их многоквартирный дом. Это настигло Энни тёмной ночью, по весне, когда она обнаружила Армина в прихожей, обувающегося почему-то в тёплые сапоги, и запихивающего в рабочий портфель старую книгу по медицине, уголки которой сильно растрепались и грозились начать по кусочкам выплевывать обрывки страниц.        — Я успею... успею до восьми... — бормотал он себе под нос, в третий раз поправляя невидимый ремень на штанах — они же были на резинке. — Завтра уже истечёт срок и господин Йегер меня отругает...        — Армин, — тихо окликнула его Энни со спины, положив ладони на плечи, которые тут же вздрогнули. — Куда ты собрался?        Он весь сжался, притянул портфель к груди, стискивая его, как ту мягкую игрушку, и волком оглянулся, широко распахнув ясные глаза. Неловко отшатнувшись, Армин отступил к вешалке на ножке, слегка задевая висящую на крюках верхнюю одежду. Как-то испуганно оглядел женщину напротив с ног до головы, стоящую перед ним в блеклом халате с туго повязанным на талии поясе и вопросительным выражением на лице.        — Мне нужно вернуть книгу, — произнёс он рассеянно, начиная хмуриться и переводя взгляд на предмет в своих руках. — Эрен взял её у отца для меня. Я записал конспект...        — Армин, это твоя книга, — нахмурившись в ответ, сказала Энни и ступила к нему, склоняя голову набок и стараясь заглянуть в глаза, что уже вперились в пол, а плечи не выходили из напряжённого положения. — Тебе что-то приснилось, да? Нехорошее.        Аскетичная продолговатая люстра легонько качалась под потолком в прихожей, видимо, потревоженная раннее резким движением Арлерта, и прерывисто освещала лица застывших супругов. Морщины на лбу мужчины немного разгладились, но всё ещё оставались заметны, а отрешенный взгляд слегка прояснился, когда он вновь посмотрел на Энни, очертив взглядом тонкий локон, выбившийся из собранных в пучок волос и отбрасывающий тень на её острую скулу.        — Приснилось... Точно... — прошептал Армин и скованно отнял от груди поклажу, положил, не глядя, на невысокий пуф. Опустил плечи и безрадостно выдохнул. — Точно, Гриши ведь давно нет.        — Давно нет, — покачала головой Энни и взяла его за руку, огладила по старой привычке шершавые костяшки. — Идём спать?        И, не дожидаясь ответа, повела его за собой обратно в спальню, где на кровати, поверх скомканного одеяла лежал вязаный плед, а рядом на тумбе — очки в тонкой оправе и нераспечатанное письмо от Микасы, датированное мартом 888 года. По старому элдийскому летоисчислению.        Энни помогла ему лечь, аккуратно придерживая за спину, ставшую простреливать между лопаток внезапной болью совсем недавно. Армин каждый раз посмеивался, кряхтя, и говорил, будто бы с сожалением: «Шадису стоило почаще гонять меня на полигоне... А может, наоборот. Тогда бы сейчас не рассыпался». На что Энни закатывала глаза, а отворачиваясь, поджимала губы, приказывая себе не ронять слез. Он шутил о старении так, словно не помнил о том, что когда-то был буквально обречён на короткую жизнь, что в лучшем случае подарила бы ему немногим более десяти лет. А может, и правда, не помнил.        За окном под покровом ночи распускали свой аромат цветы на молодых вишнях, а Энни забиралась в тёплую постель, привычным движением проникая под руку Армина и кладя гудящую после тяжёлого дня работы в посольстве голову ему на грудь. Сгибала колени и упиралась ими ему в бедро, жмуря глаза и углубляя морщины в их уголках, прислушиваясь к дыханию рядом, что никак не замедлялось, погружая владельца тех лёгких в крепкий, здоровый сон.        — Энни, — тихо обратился он, незряче пялясь в тёмный потолок и сжимая другой рукой край одеяла.        — М? — настороженно отозвалась Энни, прижимаясь в неведомом порыве ближе.        — Ты же меня не бросишь? — глухое отчаяние и надежда чувствовались в его едва слышимом голосе, отчего женщина приподняла голову, дабы всмотреться во мраке в давно изученное лицо. И ответить посмела лишь правду.        — Не в этой жизни.        Плохой сон повторился опять, но к сожалению, сном это на самом деле не было.        Армину было пятьдесят три, и он трудился так, будто элдийцев всё ещё хотели истребить. И что ни день, то в каждой маленькой стране, знавшей о существовании когда-то треклятого острова, готовился план по наращиванию военной мощи, которую... незачем было, по сути, применять.        Годы после катастрофического манифеста Йегера проходили один за другим, а зажравшиеся верхушки всё строили да строили между собой доверительные дипломатические отношения, что должны были, да с горем пополам влияли на улучшение качества жизни простых граждан, недавно лишённых элементарного крова над головой. А у Арлерта всё не кончался запал в сердце и содержимое микстуры для горла, что помогала ему держать голос на том уровне, где его вдохновенные речи услышали бы. Его портфель всегда был заполнен подвязанными лентой папками с документами, бережно сложенными друг с другом, а его руки почти всегда были сложены на груди, чтобы удержать поток не всегда требуемой аргументации внутри, отражаемой во всё тех же открытых для всего нового, но отчасти утративших непосредственность глазах.        Энни же была с ним, чтобы удерживать его мягкими качаниями головой от ненужных стараний доказать что-либо бесповоротно зашоренным чинам, остававшимся при своём мнении; держала его за руку под столом на «бизнес-ланчах», убирая из встревоженного тела лишнее напряжение, от которого кусок в горло не лез, и расстеленные на коленях салфетки падали под подошвы начищенных туфель. Энни же напоминала ему о том, когда рабочий день подходил к концу, и клала руки ему на голову, шутя серьёзным тоном, что таким образом его драгоценный мозг раньше времени из ушей вместе с паром не выкипит. На что в ответ получала по-юношески робкий поцелуй в щеку и слишком уж интимные поглаживания по спине, как для простых коллег. Впрочем, происходило это за закрытыми дверями кабинета с говорящей о должности табличкой, и уже в личное время, да и не было ни для кого секретом то, что они женаты и обременены статусом героев войны.        Армину было пятьдесят три, когда он впервые забыл, где находится его место работы. Когда стоял на пирсе с брошенным под ноги и повидавшим виды кожаным портфелем с косо защелкнутыми кнопками на ремешках; перебирал меж пальцев ткань синего галстука и ощущал, как в лицо летят мелкие морские капли, что выплескивал их порывистый ветер. Справа простирался пустынный пляж с редкими, бродящими по нему чернохвостыми чайками в поисках еды; клюющими разверзнутые раковины прибитых к берегу моллюсков и ковыряющими обрывки водорослей.        — Невероятно, — прошелестел он не своим голосом, выбрасывая вперёд немного подрагивающую руку и рассматривая синюю пучину, конца-края которой не видно, поблескивающую мелкими горбами волн под солнцем. — Оно и правда существует... А Энни не сказала и слова...        Армин смаковал надуманную горечь на языке, вдыхая солёный влажный воздух и опираясь локтями об свежеокрашенное белое ограждение, свешивая понуро запястья и голову над манящими глубинами, цепляя взглядом собственное отражение — на приличный срок постаревшее с момента, как это самое море стало его идеей фикс. У него горело болью между лопаток и что-то пульсировало в висках. Какая-то значимая мысль мелькала на краю сознания рыбьей чешуёй, но невозможно было её поймать за острый хвост. Может, это что-то о майоре Ханджи, которая зашла далеко за огромные булыжники слева, в погоне за существом с длинными покрученными конечностями, — щупальцами, вроде бы? Или дело в Жане, который нахлебался солонющей воды и затерялся сейчас в высокой траве, за склоном, — он ведь туда один пошёл? Нет, не то... Что-то другое, не уступающее по важности, но... другое...        Энни, с клокочущим в горле сердцем и растрепавшейся причёской, в блузке, липнущей холодным потом к спине, находит мужа вечером того же дня, в сумерках, — он разглядывает узоры на ракушке, которую держит в своих руках. Ноги Армина с подкатанными штанинами плюхались в воде, качаясь вперёд-назад, как у малыша, а рядом валялись вывернутые наизнанку носки и туфли подошвами вверх. Он был настолько увлечён своим занятием, что не сразу заметил запыханного человека, склонившегося к его уху.        — Армин, — Энни грохнулась коленями на край пирса, больно ударяясь о пошарпанные доски и едва не соскальзывая прямо в воду. Ладонь сжала мужское плечо и Армин отшатнулся, сжав ракушку крепче — та хрустнула, и между стиснутых пальцев медленно потекли ручейки крови. — Почему ты здесь?... Я думала, ты...        — Почему ты не рассказала мне раньше? — обиженным тоном произнёс он, хмуро посмотрев на Энни. Не слыша её вопросов. Разжал ладонь и ракушка плюхнулась обратно в воду, рассекая о пузырящуюся от движений ног тёмную воду, окрашивая её бледно-красным оттенком человеческой крови. — Про море...        Энни подумала, что ослышалась, когда неуверенным голосом, но глядя на неё прямо и без утайки, Фалько сказал, что заметил Армина на берегу, недалеко от дороги, по которой тот проезжал вместе с семьёй. Сказал, что хотел притормозить и убедиться, что обознался, но сын его отвлекал вопросами... и Габи, перевесившись через переднее сиденье, пыталась успокоить их плачущую дочь, и... И Энни плевать было, если честно, на те ненужные подробности, что можно было заметить по её чётким движениям, которыми она собирала рабочую сумку и накидывала на плечи твидовое пальто.        Казалось бы, Фалько давным-давно взрослый мужчина, а оправдывается даже за то, в чем никак не виноват, словно он всё ещё подросток, выбарывающий право воевать за свою страну. Как же это дерьмо набило всем оскомину. Как же Энни от всего этого устала.        Энни подумала, что это всё игра её воображения — Грайс, скребущийся в дверь её кабинета, автобус, заполненный людьми, скрывающими лица за фетровыми шляпами и разворотами газет, жирные заголовки которых пахли типографской краской; красная помада, что стёрлась и открывала взору всех и каждого её бледные тонкие губы, пуговица на пальто чуть ниже воротника, которую следовало пришить покрепче. Она провожала взглядом мелькающие за окнами жилые дома — один за другим, пока Фалько боязно не тронул её за рукав, произнеся, что после остановки за недавно открытой кондитерской фабрикой им нужно выходить. Резковато кивнула, тем самым говоря, что поняла, и отчего-то занервничала, на секунду подумав, что Армин не просто так отправился вместо работы к морю. Не просто так никому — ей — не сказал, думая, что всё скинут на его забывчивость, возраст как никак даёт своё.        Энни занервничала, огибая высокое ограждение, в которое с другой стороны ударялись запахи, выдаваемые большим цехом, и поднимались ввысь, теряясь в ветре и обрывчатых облаках; ступала на высоких каблуках, стук которых перешёл в мягкое погружение в песок, и она в конце-концов сбросила обувь, наплевав на то, что испортятся колготы. Она почти побежала, заприметив на краю пирса знакомую до боли фигуру, которую знает так давно... И так боится забыть.        — Энни, почему мы здесь? — долетает до её слуха, и она фокусирует взгляд на встревоженном лице Армина, что от разглядывания её лица отвлекся на собственную раненую руку, а после и на брошенную обувь. Он начинал приходить в себя, но, видно, не до конца. — Разве рабочий день закончился?... И где твоя помада?..        А она потерянно смотрела в ответ, краем уха слыша, как стучат по доскам каблуки тяжёлых ботинок Грайса, решившегося к ним подступиться. Она кусала губы, игнорируя то, что подол её юбки намок, а пальто зацепилось за гвоздь, и отчаянно думала, что ей делать со всем этим дальше.        Энни было пятьдесят три, и плохие сны она видела редко, со спокойствием в душе каждое утро просыпаясь и каждый вечер засыпая, ощущая рядом присутствие мужчины, которого могло с ней рядом никогда не быть. Который мог не счесть её хорошим человеком, а теперь же смотрел с теплом в глазах, морщась от жжения антисептика, стирающего следы песка и крови с ладони. Который мог интеллигентно проигнорировать её попытку признаться в чувствах и уйти тогда с палубы, оставив её обнимать свои колени и ронять слезы на горящие щеки, бледнеющие от ужаса и унижения с каждым следующим мгновением.        Сейчас ей было пятьдесят три, но каких-то — каких-то огромных — тридцать лет назад Энни была ещё молода, но уже через край наполнена болью потерь, самобичеванием и неодолимым желанием отмахиваться на каждое «люблю» от отчаянно краснеющего парня с пшеничными волосами, который носился с нею отчего-то, как со светочью. И ей хотелось бы верить каждому его слову, хотелось бы ему верить, но нелюбовь к себе самой давила в ней всё светлое, что ярко вспыхивало, когда Армин появлялся в поле зрения. Когда отводил её в сторону, если они вынужденно пребывали в компаниях, собирающихся на празднествах по случаю окончания войны — да любое празднество сводилось к этому, — и с волнением в голосе спрашивал, не чувствует ли она себя плохо? Или же вовсе выходил вместе с ней из дома, принимающего гостей, под предлогом «подышать», и почти советовал незаметно уйти, проводить её до дома, без единого пошлого намёка.        Арлерт замечал, когда ей становилось неуютно, а порой неловко из-за всей этой глупой, гиперболизированной радости, прерываемой минутами тишины в память о почивших бойцах и ни в чем не повинных гражданах, — замечал, и закрывал своей возмужавшей спиной и перезвякивающими на груди орденами, врученными королевой Хисторией за верную службу. «Показуха», сделала вывод Энни ещё в день их вручения, хотя у самой перед глазами мелькали картинки того, как бы она задирала подбородок, получая подобные награды от командира Магата, к примеру, а после с презрением на лице вытирала бы с них пыль, убирая в комнате возгордившегося отца, вынужденного до смерти передвигаться с тростью и горстями принимать таблетки от ноющих на погоду незаживших мышц, подаренных взращенным чадом.        В один из таких вечеров, когда Армин уже давно брал на себя смелость держать Энни за руку, убирать пряди её волос за ухо, или же вовсе теряться с ней вместе в первозданных чувствах, разбавленных придушенными вздохами и искрами во взглядах, перетекающими в томительное давление внизу живота, — в один из таких вечеров они сидели на его кителе, безбожно расстеленном на песке широкого берега недалеко от строящегося пирса, где какой-то рыбак, приправляя матом свою речь, вылавливал из воды фонарь, спасти который вряд ли получится, и смотрели прямо перед собой, где край морской заглатывал вершину краснеющего заката, опускающего своими чарами веки случайным зрителям.        — Не холодно? — поинтересовался тогда Армин, обнимая Энни за плечи, обтянутые тёплым пальто. Его щеки румянились от выпитого ранее шампанского и подмигивающего заката, зрачки поедали голубую радужку, а отросшую светлую чёлку трепал ветер. Леонхарт не видела, но была уверена, что он красив до одури, и что он доведёт её до исступления этой ангельской красотой.        — Тепло, — хмыкнула тогда Энни, ощущая холод на кончике носа и костёр в груди, где бесы разогревали чан, чтобы окунуть туда кого-нибудь красивого, с нимбом над головой. Её шея покрывалась мурашками от того, как Арлерт проводил кончиками пальцев по её бедру, скрытому юбкой и плотной тканью пальто, отдающему громовым зарядом до затылка и выше, где нимбу нет места. Армин не видел, но был уверен, что она ему не врёт, когда лишь одним словом подтверждает, что рядом с ним ей безопасно.        — Знаешь, я бы так всю жизнь провёл, — сказал парень через какое-то время, отвлеченно сгребая в ладонь песок и глядя, как тот сыплется сквозь пальцы обратно, и часть крупиц ветер уносит своим дыханием ближе к воде. Набрал побольше воздуха в грудь и, потерев в согревающем жесте плечо Энни энный раз, на выдохе добавил: — С тобой вместе.        Волна плеснулась на берег, растягивая белую пену по темнеющему с каждой секундой сильнее песку, а лодка моряка наконец встала на воде ровно, и матерная речь стала на полтона тише, не успокоенная пропавшим фонарём.        — Это ты меня так замуж зовёшь, Арлерт? — её голос дрогнул от непонятных эмоций на последнем слове, когда она повернула голову к парню, щурясь от хлестнувших по лицу волос.        Армин сцепил челюсти и отвёл взгляд обратно на море, начавшее волноваться в преддверии ночи, с которой оно проведёт незабываемые часы, обмениваясь своей глубинной темнотой. Он был как тот пятнадцатилетний мальчишка, услышавший от Энни испещренный сарказмом намёк на предательство, когда она пошла с ними в Стохесе к злополучному тоннелю. Больно всегда делала она, и предавала, защищаясь, тоже она, а неловкость и стыд ложились на его подрагивающие плечи, скрытые уверенностью в речи, указывающей верное направление в критической ситуации.        — Да, — кивает он наконец и направляет на неё серьёзный взгляд, равный по силе Эрвину Смиту. Серьёзный и требующий такого же утвердительного ответа. — Я хочу быть твоим мужем.        И Энни от этого хочется беспечно улыбнуться. Будто он и впрямь сомневается, что она согласится, и убежит, чего уж тут, прямо в море, да утопится ко всем чертям, оставив за собой смятую подкладку кителя.        — Согласна, — губы всё же растягиваются в печальной улыбке, а плечи приподнимаются, будто прося прощение, — но ты об этом пожалеешь.        — Не в этой жизни, — едва дав Энни произнести фразу до конца, выпаливает парень и отзеркаливает её улыбку. Наклоняется ближе, желая поцеловать, чтобы закрепить соглашение.        Энни было двадцать три, и она ещё не знала, что будет плакать от отчаяния через тридцать лет, сидя на кухне за столом над чашкой остывающего мятного чая, пока солёные капли впитываются в жизнерадостную жёлтую скатерть. Будет перебирать прямоугольные листки бумаги с неразборчивым почерком и врачебной печатью, на которых значатся рецептурные препараты, пока Армин в гостиной сидит в кресле и пялится на их совместные фотографии, разложенные поверх старых вскрытых писем, что он их по несколько раз в отчаянии за вечер прочитал, — чем занялся, когда они вернулись из клиники после консультации с врачом.        «Болезнь плохо изучена», говорил он. «Есть лишь некоторые рекомендации и облегчающие головные боли препараты». Армин задавал ему вопросы, казалось, сложнее тех, что обычно выдавливали из себя пациенты со схожими жалобами. Врач бегал взглядом от него к Энни, будто решая, кто из них тут по правде больной. А Энни остекленело пялилась в медицинскую карту, глядя на их общую фамилию, под которой значилась дата рождения её мужа. Пялилась, не слыша разговора, в котором тоже должна была участвовать, как назначенный опекун, уходя далеко в воспоминания, наполненные оживленными разговорами, перезвоном бокалов и чертовски — мучительно — неудобным платьем...        Она стояла с крошечным букетом васильков в руках, держа его на уровне груди, туго стянутой корсетом, что делал её талию сантиметров сорок в объеме, и мешал вольно дышать — куда уж до него ремням от крепления устройства маневрирования, — и желала лишь того, чтобы всё это уже закончилось и она, мёртвой хваткой вцепившись в локоть мужа, отправилась в их квартиру, где они и так жили вместе уже три года, вплоть до этого судного дня.        Недалеко, в метрах десяти от неё, Габи втихаря уминала третий кусок торта, свиснув тот у какого-то раззявы, и игнорировала обречённые вздохи Фалько, который был у неё на шухере, чему был на подсознании рад. И Энни ей почти завидовала, ведь она и свою порцию тоже наверняка отдаст, иначе конец её смертоносному наряду, от которого впору и дух испустить, — Райнер не преминул возможностью пошутить, что в таком виде ей точно не стать победителем в спарринге даже с самым слабым противником. Проходящая мимо Пик лишь насмешливо хмыкнула, услышав обрывок их разговора, но смолчала с аргументами в пользу Энни, позволив Брауну хоть один раз не остаться в слезах — на свадьбах то плачут только от счастья.        С другой стороны на банкетный стол оперся поясницей Кирштейн, бесконечное количество раз поправляющий блестящий лацкан своего пиджака и прикрывающий от взора капитана Аккермана Габи, пролившую на скатерть напитки из нескольких бокалов. Он о чём-то взахлёб вещал, не особенно заинтересованный реакцией Леви, периодически заливающего в себя что-то из фляги, прикреплённой к быльцу коляски, сидя в которой он всё равно выглядел угрожающе, поблескивая светлыми глазами из-под тёмных прямых бровей. В какой-то момент Жан ткнул пальцем в ёмкость и вопросительно кивнул подбородком, на что капитан, после паузы, процедил слово «чай», — Энни прочла это по едва разомкнувшимся губам и сдержалась, чтобы не рассмеяться, хоть и имела на это сегодня полное право. А потом, как в старые-добрые кадетские, вжал голову в плечи, видимо, получив отказ на просьбу отведать подзатыльника чая. У теперь-уже-Арлерт скользнула мысль подойти к капитану и поблагодарить его за то, что пришёл сюда, но в то же время она прекрасно осознавала, что сделал он это вовсе не для неё, а из-за настоятельных приглашений Армина, — всё же, на поле боя тот многим чуть ли не заменял отца, который верно направит, и в обиду, если что, не даст, но вот только сам унизить способен дай бог. И в этом была своя прелесть напополам с неоценимым уважением.        Армин же, её дорогой и — в сердце завертелся вихрь невысказанных, но в волю показанных чувств, — любимый Армин с приклеенной улыбкой на лице слушал что-то, вылетающее резковатыми фразами, напичканными языком, который ему был плохо знаком, из уст священника, проводившего их незамысловатую церемонию: провозглашал их нареченными друг другу Господом, который не значил для них обоих в равной степени ничего; читал какие-то четверостишья, где вертелись имена людей, которых, возможно, никогда в природе не существовало, и в заключении наградил их молитвой похлеще той, что слышал Армин белым шумом, когда на всех парах мчался в поисках Ханнеса, чтобы позвать того на помощь Эрену с Микасой. Он слушал и периодически стрелял взглядом в её сторону, выхватывая зоркими зрачками то заколки, держащие её причёску, то букет, прикрывающий стиснутую в нежеланном объятии ткани грудь, то просто задерживался на её лице, высматривая что-то в печально-уставших, ожидающих того, когда он уже наговорится вдоволь, серых глазах.        И Энни краснела вовсе не от игристого вина или комплиментов от гостей, часть из которых даже не знала, ведь те забрели сюда в поисках хотя бы краткой радости и ощущения жизни, даже если угощений на столе для всех не хватит. Она краснела от понимания своего счастья, чопорно завязывающего с утра шнурки на туфлях и длительно мучающегося с галстуком, что всё равно ослаб под воротником рубашки, уставший держать подбородок хозяина приподнятым, а плечи — расправленными. Краснела, отводя взгляд и закусывая губу, слыша, как натянуто её муж смеётся, совсем не так открыто, как позволял себе в компании близких друзей и неё.        Армин подходит заметно, непривычно стуча низкими каблуками туфель, которые ему совсем не нравились, но армейские сапоги уже пару лет как запылились где-то на полке в шкафу, и кладёт тёплую ладонь на её еле живую талию, наклоняется ближе и шепчет на ухо, касаясь короткими прядями волос её виска:        — Кажется, нам пора уходить отсюда.        — Ты хотел сказать «валить нахер»? — уточнила Энни, опуская затекшую руку с васильками и стреляя в него взглядом, утяжеленным чёрной тушью на негустых ресницах. Сделала ещё один натужный вдох, прислушиваясь к скрипу шнуровки на спине, над которой постаралась всё та же Габи, насмехательски уминающая кусок какого-то сыра, притащенного без позволения кем-то из гостей.        — Так даже больше подходит, да и... — Армин скептично оглядел декольте, открывающееся ему с отличного ракурса и, с несвойственной ему озорной улыбкой, договорил. — ... ты уже устала. Пойдём.        — Что, даже не заставишь меня прощаться в поклоне с каждым из гостей? — удивилась Энни, хоть парень уже сделал пару шагов к выходу из помещения, галантно таща её за собой.        — Если ты хоть раз наклонишься, то боюсь, не выдержит не только твой корсет, — хмыкнул Армин, и не дав глазам Энни ошарашено выпучиться на такой, практически ни чем не прикрытый намёк, добавил: — К тому же, я за нас двоих с этой задачей справился, наулыбавшись до боли в челюсти. Да и твоего отца отлично развлекает беседой Конни, и он не обидится, если ты пропадёшь пораньше.        — Спрингер опять рассказывает о том, как принудил Фалько чистить зубы своей матери в титанской форме? — скривилась Энни, забираясь в экипаж с лёгкой руки мужа и замечая, как извозчик косится куда не следует. И сдержалась, чтобы не отвесить нелестный комментарий, если не затрещину сразу, — вон, раз Арлерт обрёк себя на их узы, то и её потенциальными воздыхателями пусть занимается. Господи, не следовало ей прикладываться к игристому.        — И об этом тоже ещё успеет поведать, — кивнул согласно Армин, плюхнувшись на сидение рядом — близко, бедро к бедру, и тепло разогретых шампанским и едва сдерживаемым и без всяких расписок чувством тел, ощущается сквозь слои официальных нарядов.        Они вваливаются домой как те подростки, уличившие пару часов отсутствия родителей, которые могут потратить на свои плотские хотелки. Жмутся к друг другу в прихожей, сбрасывая на ходу обувь, и целуются как поехавшие, сталкиваясь языками и клацая зубами; смеются от того, что заколки, вылетающие из волос Энни, они будут ещё пару лет собирать по углам, хватаясь за раненные ступни.        Она делает отчаянный вдох, когда Арлерт ослабляет чёртову шнуровку и стягивает облегающие рукава платья с узких плеч, прикладывая повлажневшие губы к двойке родинок над её ключицей. Ударяется затылком о стену, откинувшись назад спиной, и зарывается пальцами в мягкие волосы, по-теплому темнеющие в полумраке. Уже нечего контролировать и сдерживать — они свободны от всего сущего здесь и сейчас, когда слышат бешеный стук сердец, отдающий в запястья и яремные вены.        Армин проходится приоткрытым ртом по её шее и замирает напротив губ, переводит искрящиеся возбуждением в темноте глаза на покрасневшее лицо Энни; позволяет её рукам скинуть с его напряженных плеч тяжёлый чёрный пиджак с такой лёгкостью, будто это шёлковая простыня или лента на тщательно упакованном подарке. Он притягивает её ближе к себе за талию, а та глаз не отрывает, и юрко перебирает тонкими пальцами снизу вверх по пуговицам его рубашки, расстегивая.        Они вваливаются в спальню, путаясь в подоле её бежевого платья, который кропотливо подшивался, подогнанный под скудный рост, — оно расплылось светлым пятном в темной комнате, как свидетель их непорочных намерений по отношению друг к другу. Пружины кровати протестующе скрипят, принимая на себя удар взбудораженных тел, а свет из окна дома напротив беспардонно проникает в жилище молодожёнов.        Освобождённая грудная клетка с жадностью впитывает проникший в неё кислород, поднимаясь высоко, а кожа ниже на животе покрывается мурашками от цепкого взгляда Армина, рассматривающего Энни так, будто она впервые предстаёт перед ним в таком беззащитном виде. Он вытягивает полы рубашки из брюк и едва не вырывает пуговицы на манжетах от торопливых движений. Энни мягко проводит по его ногам, — колени стискивают её бёдра по обеим сторонам, не позволяя трусливо сбежать, — вынуждая его застыть с повисшим рукавом на запястье, что тянулся на пол к покинутому платью. Его волосы взъерошены, а розовые, нежные не по статусу губы приоткрыты и выпускают горячий воздух, направляя на оголенную грудь Энни разряды.        Она хочет пройтись поцелуями по подтянутым мышцам живота и каждой выступающей венке на шее, по каждой линии, что обрисовывает на его теле пронырливый свет из соседнего дома. Она смотрит на Армина и задыхается, как от едких испарений поверженного титана, едва не теряя зрение от чувств, что не спрашивали у неё позволения на своё появление. Армин Арлерт — её долбанная светоч, но никак не наоборот. И эта светоч сейчас нагло расстегивает ремень на брюках, вытаскивая тот из петель и откидывая в сторону, как затупившийся ненужный клинок; упирается ладонями о подушку по бокам от её головы и изучает её ватное от переизбытка жара тело языком и зубами, будто подбирая каким бы куском плоти утолить свой голод.        Энни прикрывает глаза и выдаёт задушенный стон, когда он толкается к ней через бельё, оглаживая распахнутые бёдра с внутренней стороны; царапает ногтями его затылок, стараясь притянуть лицо Армина к себе, чтобы поцеловать его в не поддающийся счëту раз. А он всё смотрит, прерываясь на укусы в разных местах — никак всё не подберёт, — и глаза его, та светлая надежда на будущее человечества, темнеют с каждой миллисекундой, превращаясь в тёмные и густые воды, наполненные чем-то запретным на дне морском. А она всё тянется к нему ближе, хоть ближе уже и некуда, идёт ледянистой глыбой ко дну, сгорая от нежданно желаемого погружения. И живот её втягивается, ноги немеют, но бессознательные пальцы впиваются в любимые плечи, что не хвастают шириной, но дарят защиту. Армин ловит её задушенные стоны губами, дышит запахом мяты, что всегда держится на её волосах, и даже не догадывается своей бесценной головой, наполненной пороховыми бочками знаний, о том, как сильно Энни боится его когда-нибудь потерять.        `        Коммандору Арлерту было пятьдесят шесть, когда он впервые в жизни неверно написал фамилию своей лучшей подруги: тщательно выводя каждую букву, одну из них он всё же пропустил, а вместо другой написал совершенно иную. Ничего бы страшного не произошло, его письмо дошло бы до получателя без всякой заминки, но... но дело было в том, что сам он оплошности не заметил. Как и того, что вместо почтового отделения он пришёл в банк, да со спокойным выражением на лице требовал открыть для пары листков, запечатанных в конверт, ячейку под ключ.        И тогда его обнаружила Пик, вышедшая на обеденный перерыв и, по счастливой случайности, заметила, как его выводил кто-то из охраны на улицу, встревоженного и напуганного непониманием того, что поступал он по меньшей мере странно. Одна подтяжка на его брюках съехала, а на левом ботинке болтались хлипко повязанные шнурки. Он тëр глаза под линзами очков и выглядел, как иностранец на вокзальной площади с украденным багажом.        Фингер тронула его за руку, сжимавшую письмо, превращавшую то в смятый клочок мусора, и убедившись, что он понял, кто перед ним, повела его домой, чтобы оттуда вызвонить Энни и сообщить, что ей пора научиться получше прятать ключи от супруга. А по пути в квартиру Арлерт всё приговаривал, что «Микаса вот-вот должна подойти», что «она относит травы одной старушке, живущей в Сигансине на отшибе», и что та старушка совсем не любит мальчишек, даже таких милых как он. И он дул ребячливо губы, супился, раздражаясь, хоть в детстве ни разу не реагировал злостью, если его вдруг путали с женским полом. Пик кивала, убирая его отросшие волосы, отбрасываемые вперёд ветром, обратно за уши, и понимающе улыбалась, предлагая ему свою обеденную булочку, смотря как редкие пряди серебрятся на солнце, напоминая о его возрасте.        Дома, примчавшаяся из посольства в строгой юбке-карандаш и полосатой блузке, Энни капала себе в рюмку успокоительное и размешивала в чае для Армина прописанный препарат в порошковой форме, ведь таблетки глотать ему было тяжело. Отводя, будто от стыда, глаза, благодарила Пик за участие и грела для неё на плите суп, чтобы восполнить пропущенное время приёма пищи.        Она вздыхала и старалась унять тремор в руках, перекатывая на языке горький привкус валерьяны на пару с пустырником. А Армин сидел в гостиной за столом и, тряся ногой так, что тапочек лупил по краю пятки, выводил на желтоватой бумаге раз за разом «Аккерман», проговаривая шёпотом каждую важную букву.        — Мне отец рассказывал когда-то, что у его тёщи было что-то подобное, — вылавливая макаронину в супе, произнесла внезапно Пик. Энни оперлась ладонями о столешницу и внимательно взглянула на подругу. — Ну, у моей бабушки по матери. Она так однажды вышла за пределы гетто и увязалась за какими-то рыбаками, которые, страшась, что их притянут к ответственности за тëрки с элдийкой, привели её обратно к воротам, опоздав на пару минут после комендантского.        Она замолчала на несколько длинных слов, выводимых Армином в новом письме, размазывая по краям тарелки остатки моркови.        — А дальше? — уточнила Энни, вполне себе догадываясь о том... что там дальше.        — А потом за ней какое-то время присматривала беременная мною мать. Сроки то уже были крайние, на работу она не выходила, — Фингер стала сминать маленький кусочек хлеба, превращая тот в мучной кругляш. Взглянула своими большими и побледневшими с возрастом на пару тонов глазами на Арлерта, хлюпнувшего глоток чая. — Через время бабушка снова выбралась в город под предлогом приобрести за пару талонов пелёнки в подарок для внучки. И забыла, в какой стороне находится лагерь. В тот раз предупреждением она не отделалась...        Энни устало провела по лицу рукой, ощущая прохладный металл кольца на безымянном пальце, обжегший кончик носа — такое простое, без гравировки в виде инициалов или каких-то уродливых ненужных камней посредине, оно имело ценность на словах и в моменты, когда она бездумно вертела его вокруг пальца на всех тех дипломатических встречах, где нельзя было прямо подойти к мужу и расслабить его стоящую колом спину от переживаний за исход очередных переговоров... Энни и не помнила, о чём они тогда были.        Она прикусила губу до боли и не могла придумать, куда себя деть. Лишь слушала, как Пик флегматично доедает недосоленный суп с сухарями чёрного хлеба.        — Возможно, — в какой-то момент решила высказать новую мысль Фингер. — Возможно, это не выход из ситуации, но мне кажется, что ему станет легче, если он вернётся на Парадиз. В какой-то мере, — хмыкнула, отставляя тарелку. — От работы кони дохнут, ты вон, скукожилась вся. Армин же... ему здесь скучно, да и над письмами корпеть не придётся, если до Микасы можно будет пешочком пройтись. К тому же, я знаю, что врачи в таких случаях рекомендуют частые прогулки на природе. Хотя... когда они такое не рекомендуют?..        Ему было пятьдесят шесть, когда он сходил с корабля на широкий, выложенный плиткой пирс, а высокий обрыв за ним был украшен аккуратно подстриженными кустами и вывеской, гласящей, что все прибывшие ступают на территорию государства Элдия, менее сорока лет назад вышедшую из-под гнёта. Армин Арлерт был одет в хлопковые рубашку и брюки, держал в одной руке чемодан, а пальцы другой переплетал с пальцами жены.        Он уже успел забыть, как ещё неделю назад Энни глядела во все глаза на него и ломоть хлеба, завернутый в газету и вытащенный у него из-под подушки. Глядела и не могла никак открыть рот, чтобы задать вопрос, который звучал бы так же глупо, как и невозмутимый тон Арлерта, которым он говорил, что спрятал хлебобулочное изделие на случай, если жители за стеной Роза захотят отнять его обратно у потерявших всё беженцев, улепетывающих из-под смертоносных титанских ног.        Она сгребла его в отчаянное объятие, пряча в мужской шее слезы, прилично сдобренные неисчезающим чувством вины и болью от того, что любить его — её наказание за те поступки из детства, за которые не должна была, но несла ответственность по сей день. И наказание за них смешалось с прощением, гладящим её сейчас по хрупкой спине и спутанным волосам. Он же бормотал что-то о дедушке, которому не нужно участвовать ни в какой спасательной операции, и что участь его будет печальной... и о том, что попрощавшись с ним, он раз и навсегда распрощается и со своим беспечным детством.        Энни было пятьдесят шесть, когда она училась плести корзины и вести подобие светских бесед с Микасой, что стала носить длинные волосы и с каждым новым месяцем добавляла к своему шарфу очередные латки, отличающиеся по качеству и цвету ткани. Когда она увлеклась выращиванием кустарных роз и наматывала на пальцы бинты из-за ран, наносимых колючими шипами. Она просыпалась ранним утром от тишины городка — почти посëлка, — и стеснительного рассвета, скользящего невидимыми прохладными пальцами по пыльным стёклам окон, где на подоконнике частенько собирались муравьи, которых ни одним средством не вывести. Оглаживала морщины в уголках губ мужа и надеялась, что он не потеряет в бороздах памяти то, как нужно произносить несколько тягучих букв её имени.        Здесь было тихо, и не было огромных каменных сооружений рядами, отбрасывающих тени на домишки, что жмутся друг к другу, словно пытаясь согреться, и цветастые флажки на пиках их крыш с шелестом провозглашают, что оптимизма о будущем у них не отнять. Здесь было спокойно Армину, расписывающему в толстых тетрадях свойства тех или иных растений, и пакующему в маленькие коробки сухие листья на подарок бывшему капитану, которого давно уж не было в живых. «Такой чай он с удовольствием заварит, как делал когда-то в штабе поздно вечером, думая, что его никто не потревожит... Ты же помнишь, Энни?»        А она прекрасно помнила, что в разведке не служила и знала про пристрастие капитана Леви к чаю лишь из вот таких рассказов, что слышала от Кирштейна, периодически являющегося на остров и стучащего к ним в дверь, стараясь держать при этом серьёзную мину и дружественно улыбаться, похлопывая Армина по плечам от радости встречи. И долговязый Жан с годами превращался в моложавого мужичка, ценящего элитный коньяк и женщин в дорогих нарядах, что совсем не клеилось к его неугасающим попыткам подступиться к Микасе, самостоятельно растапливающей зимой печь и ловящей рыбу в старых своих, армейских штанах и шляпе, найденной в сундуке с вещами Гриши Йегера. За почти сорок лет сердце её так и не растопилось от горящей спички в глазах Кирштейна, и за тот же срок никакая дама, надушенная едкой вишней, его не окольцевала.        Энни оставляла старых друзей в саду их небольшого дома, вверяя в руки и речевой аппарат Кирштейна временную заботу о муже, пока сама на скрипучем велосипеде отправлялась на кладбище, где среди множества могил с идентичными надгробиями, но разными памятными подношениями, находила место, где чтят память печально известного всем капитана — сильнейшего, который любит пить чай без сахара и брать на слабо неугомонных женщин с толстыми надтреснутыми линзами очков, да затыкать рты всем, кто посмеет на этот счёт отпустить какую-нибудь байку.        И ей было неуютно среди полчища высаженных цветов, служащих живой белой оградкой, что-то внутри скрипело под стать проржавевшим педалям на велосипеде, когда она видела изображенную под эпитафией чашку, с маленькой круглой ручкой, что при жизни была Леви ни к чему. А рядом — металлические и картонные, с узорами и надписями от руки — коробочки с чёрным чаем, и никаких сладостей или... карманного ножа, к примеру.        У Энни на глаза наворачивались слезы, всё же, все мы становимся сентиментальнее с возрастом, и всё напыщенное и наигранное отходит на второй план, на страницы дневников или разговоры о прошлом, отдавая власть чистому и искреннему. Энни поглощала вина за часть той боли, что испытал человек, приглядывающий за ними с того света, хмурящий брови и цыкающий на изворотливый бред некоторых подчинённых. Она знала — ему плевать на её судьбу, та не стоит ни гроша, ни единого доброго слова, но... не плевать ему было на того, кто связал свою судьбу с нею. И потому стоит она здесь, с охапкой жёлтых полевых цветов, прореженных белыми пятнистыми лилиями, и коробочкой чая с надписью «Капитану. За годы совместной службы и разделённый трепет от увиденного моря».        Ей было пятьдесят шесть, и ещё тридцать лет назад она не могла и представить, что добровольно заявится на могилу к бывшему подземному бандиту и начальнику своего тогдашнего товарища по кадетскому пайку. Тогда она вытирала со щёк непрошенные слезы, подсыхающие на рубахе Армина, в чью грудь она до этого втыкалась лицом, успокаиваясь после слов врача, поставившего неутешительный диагноз. Отгоняла от ноющей болью головы мысли и образы, начинающиеся с провокативного «а что, если?..»        А что, если бы Бертольда оставили в живых и переманили на свою сторону, позволив обугленному телу Арлерта рассеяться пеплом на руинах пробитой стены? А что, если бы сыворотку вкололи Смиту, и тот смог бы распланировать их последующие жестокие выходки с более крутыми ухищрениями? Что, если бы Армин никогда не приходил к ней в тот подвал, изо дня в день пытаясь словесно проломить прозрачную мощь кристалла, прячущего её трусливую душу от многогранной реальности? Что, если...        — Я люблю тебя, Энни, — прошептал он хрипло, пробегая взглядом от одного её заплаканного глаза к другому. И провёл большим пальцем по разгоряченной щеке, вытирая подсыхающую слезу. А она боролась сама с собой, пытаясь выяснить, заслуживает ли такой нежности? Всегда, впрочем, оставаясь в минусе.        — Знаю, — сипит Энни, желая зарядить себе пощёчину. Господи, неужели так трудно? И вместо нужных слов забрасывает ногу ему на бедро и подтягивает его ближе к себе, касаясь губами шеи, пахнущей печеньем с цитрусами — апельсиновой цедрой, смешанной с коричневым сахаром. Это запах дома и хорошего парня, заслуживающего быть любящим отцом. — Прости, что не могу доказать тебе взаимность.        Она чувствует, как Армин улыбается и ласково проводит ладонью ей от колена вверх по бедру, ловко перемещая руку на поясницу, проникая под одежду — руки у него тёплые и сухие, с парочкой пятен от чернил, что никак не оттирались.        — Я же говорил тебе, что ни о чëм жалеть не буду, — оставляет поцелуй на её виске и слегка отстраняется, чтобы заглянуть в лицо. — О тебе в первую очередь. Никто нам не приказывал в обязательном порядке вырастить ораву ребят, дабы улучшить демографию.        — А разве не к такому нас взывал Эрен? — переводя взгляд на его подбородок, сконфуженно поинтересовалась Энни, скрепя сердце задевая бесконечно больную тему.        — Ради какого-то там продолжения рода я не собираюсь бросать тебя и с мешочком на палке уходить на край света, — без запинки выдал Армин, задевая рукой под её футболкой прячущую клокочущее сердце грудь, отчего Энни слегка сжалась в ненужном смущении. — И ты не смей.        — Не сметь что? — с детским удивлением поинтересовалась она. — Искать чудо-источник, что подарит мне дитя в колыбели?        Арлерт покачал головой, отчего его волосы распушились по подушке, отблескивая золотом на монохромной серой ткани наволочки. Точно так же он качал головой, когда доктор из строящейся наново клиники на материке сообщал, что Энни бесплодна. Что при том стрессе, что она перманентно испытывала, это неудивительно, и что многие женщины возвращаются домой с той же новостью, едва успевая доставать платочки и хватаясь за расшатанные кушетки, на которых едва находят силы сидеть, если не валятся в обморок на кафельный пол. Говорил что-то о нехватке витаминов, взрослении в плохой экологии, на улучшение чего не смогли повлиять даже те пару лет особой диеты и режима, что соблюдали будущие марлийские воины.        Армин качал головой, когда Энни, придя домой, непоколебимым до ужаса, по-командорски безапелляционным тоном заявила, что они завтра же поставят росписи в документе о разводе, а ближе к вечеру она соберет свои скудные пожитки и уйдёт, не оставив ему и поцелуй на прощание. И в этом была такая громогласно тихая истерика, что Армину захотелось как следует на неё наорать, чтобы спровоцировать реальную реакцию, которая, в общем-то и случилась, став падать солёными каплями на тёплое одеяло, лежащее на коленях Энни, прикрывшей за собой дверь в спальню в молчаливой просьбе не лезть к ней с утешениями.        — Не смей бросать человека, с которым хочешь всю жизнь провести, — упрямо повторяет Армин одну и ту же мысль иными словами, игнорируя факт того, что от перемены слагаемых сумма не меняется. — Я от своих решений не отказываюсь, и ты не подводи... — помедлил, зыркнув на жену и покусав губу. — Пожалуйста.        Энни сглотнула слюну, стараясь удержать прямой взгляд, но по итогу сдалась этому едва ли не щенячьему прошению, приподняв уголок губ и пробурчав деловито:        — Ну, раз ты просишь... Да и чего это я вообще, из меня мать где-то такая же, как из Жана — примерный семьянин...        — Отчего такие выводы? Ты плохо его знаешь, если думаешь, что он за каждой юбкой гонится. Вообще-то...        — А с каких пор, Армин Арлерт, ты заделался в сплетники? — перебила Энни, начав перебирать пушистые пряди и улыбаясь от того, как их владелец прикрыл глаза в удовольствии.        — Ничего я не сплетник, — со вздохом ответил он. — Ни для кого же не секрет, что Жан влюблён в... — В Микасу, да. Но что-то я не вижу, чтобы он на персональном корабле изо дня в день на Парадиз катался. Всё тут, всё по конторам со сплошь женским коллективом шастает, да и в барах частый гость...        — Но ты не заметила, как он расстроился, что Микасы на нашей свадьбе не было. Да и не только он... — Армин открыл глаза и резким движением перекатил Энни на спину, нависая сверху. Её рука так и осталась перебирать его пряди, но уже на затылке.        — Кхм... И ты сейчас хочешь показать, что она тогда упустила? — сдержав смешок, елейным голосом полюбопытствовала девушка.        — Нет, ты чего... — с забавно сменяющими друг друга на лице эмоциями, отрезал Армин. — Просто ты вспомнила о Жане, и... Эм-м... В общем, он мне рассказал об одном способе, который может нам помочь...        — С чем? — всё же прыснула Энни, не воспринимая жеманные фразы всерьёз. — С тем, чтобы свести его с Микасой?        — Нет же. Кто тут из нас сплетник вообще, Энни? На тебя это тоже не похоже.        — Да ладно тебе, — она отняла одну руку от его затылка и провела ею по его гладко выбритой щеке. — Что там тогда такое?        — Ну, Жан рассказал об одной знакомой, которая... — проигнорировал скептический смешок. — Которая пробует разные позы во время...        — Мы с тобой вроде бы не в одном положении тут постель сминаем, — облизнув губы, Энни провела по ноге парня, который приятно тяжело нависал над нею, касаясь при вдохах грудной клеткой её тела.        — Да, но... — Армин склонился ниже и выдохнул, понизив голос, ей на ухо: — Если в следующий раз ты попробуешь сильнее прогнуться...        — Дугой, что ли? — попыталась сыронизировать Энни, но румянец уже растекся по её лицу, тягуче переходя на уязвимую тонкую шею, на которой уже оставлял поцелуи Арлерт.        — Не совсем, — пробормотал, делая говорящее само за себя движение к ней и сминая её тонкий свитер, приподнимая тот выше.        — Тогда снимай штаны, Арлерт.        Энни было двадцать шесть, она старалась и страшилась думать о будущем, знала, что не может иметь детей, и стала пользоваться красной губной помадой, отлично оттеняющей чёрные лодочки на каблуке, к которым тоже понемногу привыкала. Она любила Армина Арлерта и слушала забавные истории, приключающиеся с Пик на работе в книжной лавке, когда они уютными вечерами пили когда-то контрабандный кофе и крутили пластинки с музыкой, дарящей ощущение полёта похлеще цепких тросов от УПМ, которое для Фингер оставалось незакрытым гештальтом.        Она любила Армина в моменты, когда он задерживался на работе и возвращался домой много позже неё, и стеснялся греть себе ужин, гремя кастрюлями, чтобы не разбудить её, сидящую однако в халате с туго повязанным поясом и не стертой с губ помадой; подскакивающую с кровати от хлопка двери и выходящую из тени в освещенную прихожую, чтобы приветственно его обнять, чувствуя ореол, состоящий из запаха асфальта, выхлопов автомобилей и чернил, липнущих кляксами к его рукам и шее, по которой он водил без памяти ладонями.        Любила Армина, притащившего одним осенним вечером домой котёнка — рыжего и с налипшей мокрой грязью на слишком длинной шерсти задних лап. Он смотрел на беззащитное животное так, будто был виновен в том, что то оказалось на улице и ввязывалось в драки, из-за чего щеголяло теперь с оборванным ухом и вырванными усами, что слишком медленно отрастали обратно. Он ползал по полу вокруг выкупанного кота, лежащего на чистом полотенце и с брезгливой миной вымывающего всё те же лапы; не обращал внимание на то, как ткань на коленках брюк вытягивается, а на предплечьях кровь сочится из свежих ран, подаренных острыми когтями. У Энни к горлу подступал ком от мысли, что Армин готов жертвовать чем угодно — от нагретого в миске молока и места в своей кровати до собственной жизни и мечт ради спасения чужой души. Но души, что стала ему родной.        — Оп-па, это у вас Порко? — заявила спустя неделю пребывания в их доме безымянного кота Пик, как только перед ней открылась входная дверь.        — Чего? — насторожилась Энни, оборачиваясь через плечо, чтобы увидеть там фигуру призрачного Галлиарда, но успела заметить, что взгляд подруги направлен куда-то вниз, и сама она присела на корточки, чтобы почесать за ухом рыжее создание. — А, ты про него...        — Я уверена, что это он, — продолжила Фингер, запуская пальцы в мягкую шерсть уже повалившегося на спину кота. — Только он может быть таким настороженным и расслабленным одновременно в моём присутствии. Мышей ещё в дом не приносил?        — Нет, и имя... — новоиспечённый Порко выкручивался и вальяжно водил хвостом, подметая пол, не реагируя на то, как в прихожую вышел и Армин, кивая гостье. —... мы ещё не выбрали. Армин сказал, что ему нужно освоиться, и...        — Если этот кот — повод узнать Порко получше, то меня всё устраивает, — хмыкнул Арлерт, потирая шею и сверкая незажившими полосами на руке. — А если он ещё и Райнера покусает, то...        Энни же невольно улыбалась такому явному подколу, немного переходящему границу той нравственности, которой он придерживался. И она влюблялась ещё сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда, и сдерживалась лишь из своих давних принципов, которые никто ей особенно и не навязывал, — сдерживалась, ожидая, когда они останутся одни, чтобы поцеловать его со всем этим пьянящим чувством, свободно и не натужно парящим внутри её теряющего границы сердца.        `        Армину было пятьдесят девять, когда он впервые в живую увидел свою мать. По крайней мере, в моменте он был в этом уверен. Пока сидел на собственноручно подстриженном газоне и обрывал лепестки — один за другим — с ромашек, и отбрасывал стебли в сторону кучи скошенной травы, отдающую в воздух горькой свежестью. Смотрел на Энни, развешивающую белые простыни и проглядывающую тенью между протянутых верёвок с ярко-желтыми прищепками. Её волосы, собранные в низкий пучок, и коричнево-серая юбка в пол, прикрывающая ноги в домашних туфлях, не издающих ни звука при ходьбе, пробуждали в его голове смутные образы, почерпнутые из раннего детства: что-то о руках, убирающих лезущие в глаза его короткие светлые волоски, и что-то о голосе, напевающем неразборчивые строчки о небесных просторах, мешающихся с водной гладью.        — Почему вы не взяли меня с собой? — хрипло от долгого молчания и скомканной обиды, произнёс Армин, когда его жена проходила рядом, чтобы занести пустую корзину в дом. Она моргнула пару раз, остановившись, и посмотрела на него сверху вниз озадаченно.        — Куда?        — В путешествие за стены... на воздушном шаре? — тёмные ресницы взметнулись вверх и светлые глаза озарились искренним непониманием. — Почему вы оставили нас с дедушкой? Почему ты бросила меня, мама?        Энни медленно наклонилась, опустив корзину в траву, и сама присела рядом, подобрав юбку. На секунду сжала двумя пальцами переносицу, выдохнув.        Ей не следовало сейчас ему перечить, отнекиваться и в чём-то убеждать. Но она помнила, с каким восторгом и тихой тоской Армин рассказывал ей о двух смельчаках, что подарили ему жизнь. О тех, кто тайком изучал механизмы работы необычной конструкции, и жил мечтой увидеть большой мир, скрытый от глаз. О молодых и вкрай любопытных, смеющихся и шепчущихся над многослойными чертежами, которые прятали на дальние полки в шкаф. И что дед Арлерт, щуря свои золотисто-карие глаза, всегда мудро говорил маленькому Армину, что не сердится на них, а уж тем более — не держит зла на тех, кто покинул их мир, оставив после доказательство их веры в светлое, незапятнанное тем самым злом будущее. И всё говорил, что гордится своим сыном, невесткой и их взаимной тягой к новому и неизведанному, на изучение чего у него в своё время силы воли не хватало.        Энни помнила, как у неё щемило сердце, когда Армин ступал по морскому берегу, по мелкому крошеву из жилищ моллюсков, выискивая ракушку, наиболее приближенную к той, что была изображена в потрепанной тяжёлой книге, что прятал он ту под подушку, желая увидеть ярчайшие сны. Щемило в сердце и сейчас, когда он так же озадаченно хмурился, ожидая её честного ответа.        — Армин, — начала Энни тихо, взяв в руки мужскую ладонь со старыми затертыми мозолями и в липком травяном соку. Огладила костяшки, — ты самое дорогое, что есть у меня... У нас... с твоим папой.        Она пыталась смотреть ему в глаза, но он выглядел таким беззащитным и напуганным, что нет-нет, и взгляд соскальзывал на осыпавшиеся лепестки роз на земле в тени за его спиной. Как же трудно было подбирать слова, чтобы донести правду, которую она никогда не слышала наяву. Как же она устала.        — И иногда... иногда этой ценности нужно позволить самой это понять... — Господи, какой же бред. Слова складывались в ничтожно банальные предложения. Но он смотрел так, что... если бы она стала ронять слёзы, всё стало бы только хуже. — Мы ушли с надеждой, что ты поймёшь. Надеялись, что сможем вернуться, когда ты подрастешь... что там, за стеной... будет лучше, интереснее, безопаснее, но...        — Но для меня там места не было? — сказал Армин в пустоту, куда-то скомканным стеблям.        — Нет, что ты... — отрезала женщина с каким-то сдавленным истеричным смешком. — Армин, ты повзрослел, стал потрясающим юношей и встретил тех, кто осознаёт ту ценность, которая есть в тебе... — Она шмыгнула носом, переплела их пальцы и положила сверху другую руку, будто скрепляя их печатью.        — У тебя теперь есть...        — Эрен... — выдохнул он, и в его глазах расцвело озарение. Энни кивнула, чувствуя влагу в уголках глаз. — И Микаса... Саша, Конни... Ханджи и капитан... капитан Леви...        И после каждого имени женщина кивала, а поджатые губы и подбородок дрожали. Она всё ждала услышать ещё одно имя, состоящее из нескольких тягучих букв. Ненавидя себя за этот эгоизм.        Вместо неё, слезы заструились по щекам Армина, скатываясь неровными дорожками под прямой, не до конца застегнутый воротник рубашки. Он смотрел на их сцепленные руки, смыкая и размыкая сухие губы, омываемые солёными ручьями, увлажняющими радужки как те медовые краски. Отчаянно вспоминал то имя, которое повторял изо дня в день почти сорок лет. С короткой, но ёмкой приставкой «люблю».        Энни тихо вздохнула, отнимая дрожащую руку со старым шрамом, проходящим вдоль тыльной стороны ладони — единственным напоминанием о Порко: рыжем, с хитрым прищуром жёлтых глаз коте, приносящем в каждый их день каплю радости напополам с беззлобным возмущением из-за его непредсказуемого поведения.        Она стала подниматься, захватывая брошенную корзину, когда Армин внезапно дернул её на себя, не желая разнимать пальцы.        — Энни, — хриплым шёпотом произнёс Армин, рассеянно смахивая с подбородка не опавшую каплю согнутой кистью. — У меня ведь есть ты.        Женщина оторопело вытаращилась на него, ощущая, как слеза всё же тонкой полоской скользнула вниз по впалой скуле, цепляясь за уголок потянутых в улыбке губ. И улыбка эта — отчаянная и благодарная, подрагивала, вот-вот грозясь превратиться в жуткую маску припрятанной боли.        — Да, — выдохнула она этот слог, снова опустившись на колени и склонив голову набок, чтобы в очередной раз как следует изучить пестрящие разнообразием оттенки голубого в глазах напротив. Еле слышно добавить: — И я люблю тебя.        Ему было пятьдесят девять, когда он обнимал свою жену в их саду, сидя на зелёной траве, исполосаной лучами солнца. Он принимал пять разных препаратов два раза в сутки и чистил зубы мятной зубной пастой, забывая протереть насухо руки полотенцем. По пятницам к ним в дом проходила Микаса, шелестя длинной юбкой и перебирая густую косу, украшенную сединой и полевыми цветами. Она приносила травы в коробочке для чая и под напряжённым взглядом Энни уводила Армина далеко, на самый отшиб Сигансины — к дереву, где от шелеста листьев и мерного журчания ручья хорошо спалось, утыкаясь растрепанным затылком в кору.        Микаса держала его за руку, как в детстве, когда они играли в догонялки, и он позорно отставал, не в силах угнаться за друзьями; замедляла бег, чтобы ухватить потную от нагрузок ладонь и, с улыбкой в глазах, не захватывающей губ, перескакивала с ним вместе через торчащие из земли корни и слышала эхо голоса Эрена, выкрикивающего подбадривающие фразы. Аккерман проводила ласково ладонью по гравировке на остывшем камне и поправляла спутанные стебли растений, опоясывающих это скромное надгробие; неустанно пересказывала Арлерту одну и ту же историю, ранящую и греющую сердце — о шарфе и детской крепкой хватке, остановившейся на рукаве серо-голубой рубашки для сна. А он всё слушал, держа на лице ностальгическое выражение, и вскоре неумышленно стирал из памяти большую часть того, что было сказано тихим голосом, страшащимся нарушить покой усопших. Вокруг них, на поляне под дубовой сенью, кружили ранние опавшие листья, вместе с которыми улетали отжитые дни; застревали в волосах и мчались с потоками воды.        Армин возвращался в маленький дом, пахнущий свежими простынями и мятным чаем, что Энни заваривала каждый вечер перед сном, размешивая в нём обязательное средство, влияющее на работу мозга. Он обнимал жену со спины, одной рукой за плечи, прижимая ближе к себе; помнил, что ей он нужен. Или не хотел об этом забыть.        Энни Леонхарт Арлерт было пятьдесят девять, и она встречала мирную старость в своём доме в конце короткой улицы, где по весне цвели вишни, а осенью ушедшие в спячку газоны покрывали багровые листья, отнюдь не ассоциирующиеся с реками крови. Кружилась в подобии танца, медленно переставляя ноги и распластывая ладони на спине мужа, в озаренной парой свечей гостиной; цеплялась за уголки вытертого ковра мысками вязаных тапок.        Она просыпалась, не помня, что такое бодрость, и не вспоминая, что сорок — целых сорок — лет назад вдохнула полуживыми лёгкими позабытый на четыре неполных года кислород, сидя в луже от разбитого и растекшегося по каменному полу кристалла. Тогда она умоляла себя собраться и выполнить обещание о возвращении на родные земли, к взрастившему и уничтожившему в ней почти всё по-девичьи нежное человеку.        Тогда она была неразрывно связана со своей четырнадцатиметровой версией, с рваными ранами на плечах и голенях, с сорванным голосом и невозможностью переключить свои мысли с голубоглазого парня на цель, ожидающую быть уничтоженной пятой Женской особи.        Она бросилась на шею мужчине, чью фамилию гордо провозглашала, стоя на построении в кадетском — стоя среди своих врагов и товарищей, осматривая каждого из них безразличным, если не презрительным взглядом. У мужчины смуглое лицо шло пятнами, а чёрные глаза молили о прощении, пока одна нога дрожала, ощущая рядом присутствие источника своей немощности; серело, искажалось от боли при виде названой дочери, повзрослевшей на семь лет, замученной нежеланной каторгой ради статуса в обществе, что стало ей до тошноты чужим.        Она жмурила светло-серые глаза, слыша истошный вопль и хруст коленей юноши, цеплявшегося ходящими ходуном руками отрубленной головы главного виновника всех их бед, вызванных гребанным многовековым непониманием. Под её ногтями запеклась кровь с комьями грязи, от пота на шее капюшон толстовки казался удавкой, а в ушах звенел, будто взрывом, вопль, застилаемый туманом, в котором меркли образы громадных, безобразных чудищ.        Энни девятнадцать лет, а по ощущениям — все девяносто. Она пьет кипяток из какой-то крышки, сидя на куске шифера и подпирая лопатками стену ангара для дирижабля. Здесь потолок высотой с парадизскую стену, на нём перекрещены металлические балки, соединенные не дрогнувшей ни от одного массивного грохота паутиной. Здесь столпотворение людей — перепуганных и злых, но неосознанно жмущихся друг к другу и зыркающих из разных углов; подходящих к костру, сотворенному из раскуроченных деталей былых машин, и черпающих нагретую в бог знает где найденном казанке воду, чтобы согреть внутренности и утихомирить бушующий разум.        На поваленной, старой и дырявой бочке сидит Армин, поставив локти на колени разведенных ног и низко опустив между ними голову. Зарывается пальцами во взъерошенные волосы и дышит через раз, плечи поднимаются медленно-медленно, и точно так же опускаются, стискиваемые ремнями от УПМ, бесполезно валяющегося в стороне: баллон с газом открыт и лежит сиротливо, растеряв всех напарников.        Неподалёку Жан говорит что-то, опустив голову, матери... матери Райнера, что не отводит глаз от сына, украшенного парой желтеющих синяков на лице и руками Габи, которыми та цепляется за его предплечье да злостно перебивает Кирштейна, переходя на визг. Спрингер, держа пустую ёмкость, похожую на ту, об которую греет руки Энни, ерошит волосы Фалько и хрипло посмеивается, видно, не особенно понимая, над чем. А маленькие капли летят из пустой чашки вниз, на пыльный пол ангара — неслышимые из-за гула...        ...человеческих голосов.        — Можно тебя? — раздаётся над головой, далеко-далеко, будто из давнего сна. Голосом мальчишки, что звучит плеском волн, криком чаек, свободных от кандалов. Он стоит перед ней, дышит в макушку, опустив руки по швам. И концы рубашки выпростались из загаженных на коленях кровавой грязью брюк. Он стоит и ждёт, пока Энни цепляет взглядом отца, уснувшего на своём скомканном пальто из-за гаммы эмоций, торкнувших слабое сердце, — оно же, то сердце, всё таки есть? — и переводит его на Армина, объятого светом от костра. Красиво.        — Конечно, — отвечает она, желая звучать покорно, но выходит как обычно, с ноткой одолжения. Противно. Встаёт, слегка качнувшись на нетвердых ногах и встряхнув пустым желудком, оставляя крышку на своём спальном месте.        Идёт следом за Армином, широкими шагами направляющемся на выход из их временного пристанища, на ходу нервно обернувшись пару раз, в один из которых Энни убирает мешающие волосы, открывая на обозрение посеченное непонятными осколками лицо.        Снаружи прохладно и тихо — ветер позорно сбежал, разогнав заодно остатки едкого тумана, образовавшегося спинномозговой жидкостью. Парень останавливается, шаркнув подошвой сапога о крошку щебня на углу амбара с разбитым фонарём под крышей — толку от него, если раскурочены даже линии электропередач? Оглядывается, чтобы убедиться, что Энни последовала за ним, стоящая теперь, как тот ненужный столб с оборванными проводами; обнимающая себя одной рукой на уровне рёбер и сглатывающая слюну, скопившуюся от переизбытка горячей жидкости, промаслившей трахею.        — Это ещё не конец, верно? — произносит он, окончательно развернувшись, и складывает руки на груди. Уставший, с покрасневшими и воспаленными глазами, на ресницах которых всё никак не высохнут растертые слезы, смешанные с песком.        Энни пожимает плечами, не зная, что ответить на этот, по сути, риторический вопрос. Ещё не конец. А что тогда? Переговоры... Но с кем? Подсчёт погибших? Но хватит ли на это сил? И памяти. Подписание соглашения? Но о чëм?        — Верно, — хрипит еле-еле, откашливается, разряжая стылый воздух. Держится от Армина на расстоянии вытянутой руки. — Хотя куда уж хуже?        Арлерт как-то нервно ведёт плечом, хмурится и складывает брови домиком, глядя на зеркально риторический вопрос, горящий тлеющий в больших и таких же заебанных глазах Энни. Казалось, другой эмоции в них уже никогда и не появится.        — Ну, пока это безумие не продолжилось, — он развёл руки в стороны, будто пытаясь примерно обозначить масштаб произошедшей катастрофы — тут и рук колосса бы не хватило, — и Энни непроизвольно дёрнулась, от перенапряжения или ещё какой напасти, типа недосыпа. — Можно я тебя поцелую?        Она вскинула голову, переключая внимание с его ладоней, хлопнувших в бессильном жесте по бёдрам, на лицо, враз потерявшее все краски от едва различимого волнения. Нервно хихикнула, незаметно ущипнув себя за бок, дабы убедиться, что ей не мерещится. Сделала маленький шаг назад, прошуршав подошвами по щебню.        — А тебе нравится задавать вопросы, я погляжу, — не слыша собственных слов, сказала Энни, поражаясь этой вполне себе адекватной реакции на... предложение? в их-то неадекватных условиях. Будто ей в кадетском не хватило странноватых бормотаний Бертольда.        — Просто приказы мне уже осточертели, — вздохнул Армин, опуская глаза и вперивая взгляд в подсвеченный костром, виднеющимся из проёма ангара, участок земли.        — М-можно, — выдавила девушка спустя около минуты, взвесив все за и против, которых не было, заодно понаставив себе синяков щипками пальцев на коже, прикрывающей рёбра, под которыми клокотало потревоженное сердце.        Армин поднял голову, расправив плечи, и инстинктивно ступил вперёд, словно приказ и услышал. Сделал непонятный звук ртом и выдохнул, сбрасывая нервозность. Энни ждала, почти не мигая.        А потом, вместе с очередным шелестом щебня, её локоть тронули прохладные пальцы, затылок внезапно онемел, по щекам пробежали мурашки, и над одной из них нависла тень. Она видела мелкие ссадины на шее Армина, когда тот склонялся к ней, и слышала его беспокойное дыхание, отражающее её собственное. Потом к её губам — тонким и искусанным, — прикоснулись чужие — сухие и потрескавшиеся.        Это было остро, как проверять качество заточенного клинка о только-только покрывшуюся тонким слоем кожи ранку, и волнительно, как... Энни не придумала бы сравнения, если бы у неё напрямую об этом спросили, ведь это чувство было светлым под стать той улыбке, что нарисовалась на лице Армина, когда он, после попытки обхватить её верхнюю губу, отстранился, оставив на той влажный след. И стыдливо прикрыл глаза. Но стыдно за свою холодность должно было быть ей.        Потому они пробовали позже ещё. Ещё и ещё. Учились целоваться по углам, перемежая это приятное занятие с попытками отстроить обыденность из пепелища. Терялись среди мишуры пиршеств и судов над йегеристами, варящихся в своём невежестве и знакомящихся с новыми красками мира, кроме существующих чёрной и белой. Уходили вдвоём с мероприятий, придумывая нелепые отговорки или напрочь игнорируя вопросы любопытных.        Им было по девятнадцать: на щеках играл румянец, в головах шумело прошлое и встречный ветер, а в сердцах пели освобождённые из клеток крошечные птицы, отказывающиеся вить гнёзда.        Энни была молода. И смотрела на Армина исподтишка, прекрасно зная, что он это замечает, но лишь прикусывала щеку, чтобы тормозить себя в этом пьянящем чувстве восторга — знать, что рядом с ней этот парень: умный, бесхитростный и ни разу не упрекнувший в том, что не слышал от неё никаких, оголяющих душу, признаний.        Энни старела. И смотрела на Армина исподтишка. У неё горело в груди и крутило в запястьях — от возраста ли, а может и старых травм, но она глядела на Армина и молилась практически вслух, приоткрывая сухие губы — о том, чтобы он оставался рядом с ней как можно дольше.