Кофейня «Анубис»

      Да куда он провалился?       Этот вопрос не выходил у Юры из головы следующие три недели. На работе, на учёбе, перед сном. Чем дальше, тем сильнее беспокойство разбухало меж ребёр и переплавлялось в страх. Раньше Костя не исчезал так надолго. Заходил в районе девяти вечера, явно после работы, уставший и помятый, брал неизменный средний чёрный и кусок брауни для сынишки. Да, в какой-то момент, когда они с Юрой в очередной раз зацепились языками (правда, не совсем в том смысле, в котором хотелось), он рассказал, что в одиночку воспитывает четырёхлетнего сына, для которого и берёт брауни. Больше ничего Костя не сказал, а Юра не стал расспрашивать. Какое имел право? Кто он ему? В тот момент он испытал смесь сочувствия и беспокойства (видимо, с матерью маленького Игоря что-то произошло, и, возможно, Костя до сих пор из-за этого переживает) и тихой тайной радости. Свободен, никого у него нет. На смену этой радости тут же пришёл укоризненный подзатыльник совести: как же низко и эгоистично радоваться чужой неудавшейся личной жизни, особенно личной жизни человека, к которому ты, как смеешь думать, испытывать симпатию. Да, Костя начал нравиться ему ещё тогда, при первой встрече. Теперь, когда он исчез, Юра понял, что успел привязаться к нему. Глупо, конечно, ведь он знал об этом парне всего-ничего, но уже поздно пить боржоми. Влюбляться, привязываться к кому-то — как засыпать: сначала медленно, а потом сразу. Так, что не замечаешь, а когда замечаешь, уже, как правило, поздно.       Угрызения совести тут же теснил пришедший следом вопрос, что не давал покоя: значит, Костя гетеро? Стопроцентный ли? И куда он, всё-таки, пропал?       Причин могло быть дохреллион, от завала на работе до… Мысль прошила швейной иглой, и Юра чуть не уронил упаковку с подставками для картонных стаканов. Нет. Костя жив. Конечно, у него опасная работа, и он сам через несколько лет будет рисковать на ней жизнью, но полицейские же не мрут, как мухи, верно? Особенно хорошие, умелые. А Костя явно умелый, раз в свои двадцать шесть успел дослужиться до младшего лейтенанта. С ним всё в порядке. Рано или поздно объявится. Но чем больше времени проходило, тем больше таяла Юрина надежда.       Вдруг с Костей и правда что-то случилось?..       А может, всё намного прозаичнее, и у него кто-то появился? Девушка или… парень. И теперь, конечно же, ему не до какой-то там кофейни. Может, он даже заглянет сюда однажды со своей новой пассией. Может, даже представит её или его Юре, если сочтёт нужным. Юра, конечно, улыбнётся, поздравит их с началом отношений, и, как всегда, скроет, как весь идёт трещинами изнутри. Притворяться, что тебе не больно и не страшно, что не злишься — этим искусством он овладел ещё в детстве. Когда папаша был не в духе, доставалось всем. Старо, как мир. Мама натягивала кукольную улыбку, сестрёнка тоже. Юра научился этому у них. В будущей работе пригодится. И если Костя приведёт сюда девушку, тоже.       Когда по-настоящему любишь человека, искренне желаешь ему счастья, даже если ты в это счастье не вписываешься. Юра желал Косте счастья и не лукавил в этом (во всяком случае, честно старался). Но никто не говорит, что делать, когда внутри от невзаимности всё рассыпается в труху.       Пусть действительно начнёт с кем-то встречаться, пусть хоть женится снова. Даже пусть придёт сюда со своей парой. В конце концов, это не его, Юры Смирнова, дело. Пусть только живой, здоровый и счастливый. Это будет браво.

***

— Хрень какую-то куришь, Юр.       Услышав знакомый хрипловатый, немного уставший голос, Юра поперхнулся айкосом и закашлялся. Тяжёлая тёплая рука похлопала по спине, и ему захотелось, чтобы она не отпускала. От кашля на ресницах аж выкипели слёзы, но он всё-таки сумел разглядеть в свете фонаря знакомое мужественное лицо, уголок рта, приподнятый в кривой улыбке, и синий платок на шее, поддерживавший загипсованное запястье. Сердце замерло и тут же сорвалось с поводка, волна облегчения превратила тело в вату. Внутри взвихрилось фонтаном. Живой! — Г-Гром, — пролаял он сквозь кашель, прилагая все усилия, чтобы не броситься ему на шею. Пару минут назад Юра просто вышел на перекур с заднего входа «Анубиса», выходившего в очередной двор-колодец. Дело шло к закрытию. Темнота занавесила город плотной шторой, но в контурах оконных рам дома напротив то и дело зажигался свет, от которого сразу становилось как будто бы чуть теплее. Уличные фонари распускались жёлтыми цветками, дождь выстукивал одному ему ведомый ритм мокрыми пальцами, оставляя капли на потемневшем асфальте. Юра стоял под козырьком и потягивал айкос, пуская клубы пахнувшего вишней дыма и самому себе напоминая синюю гусеницу из «Алисы в стране чудес». Мысли туманились так же, как химический дым, и всё крутились вокруг Кости Грома. А тут вдруг он сам. Будто соткался прямо из дыма, настолько бесшумно он оказался рядом. Или Юра просто слишком громко думал? — Т-ты… Кхе-кхе… — Я. Пугливый ты слишком для будущего мента, — хмыкнул Костя и встал под козырёк рядом. Одна рука висела на перевязи, в другой он держал закрытый кофейный стаканчик. На плечах чёрной кожи куртки в свете лампочки над дверью поблёскивали дождевые капли. И не холодно ему? Осень на дворе всё-таки. Аж руки зачесались застегнуть на Громе куртку, снять с себя кремовый шарф (чистый кашемир, между прочим!) и намотать на него по самый нос, чтобы не простыл. Юра очень старался держать себя в руках и не вести себя, как щенок, впервые за день увидевший любимого хозяина. — Н-не ожидал тебя тут увидеть, — сказал он. — К-как узнал, что я тут?       Костя повёл плечом. — Зашёл внутрь. Твой сменщик сказал, что ты на перерыве. Дальше догадаться было несложно.       Снова прыжок сердца. Жар в груди наверняка оставил на рёбрах ожоги. Он спрашивал о нём! Неужели хотел увидеть именно его, Юру? Неужели пришёл к нему? Да нет, его сын же брауни обожает… Веди себя нормально! Что он подумает? — Браво. Это браво, Шерлок Гром, — Юра изо всех сил старался не сболтнуть какую-нибудь хрень, которая выдаст его с потрохами. — Тебя… д-долго не было. Я уж думал…       Пауза. Густые брови Кости слегка приподнялись, но прочесть что-либо по его утопающему в полумраке лицу было нереально. — Думал?       Они оба знали, что лежало в продолжении этой фразы. «Думал обо мне?»       Давай, Юра, выкручивайся теперь.       Кажется, пришло время для излюбленной тактики: прикинуться дурачком. Или сделать хорошую мину при плохой игре. Это звучит солиднее. — Думал, у тебя работы вагон, потому и не заходишь. Или, может, девушку встретил, т-теперь с ней зависаешь. Р-расскажешь о ней?       Он не удержался. Вопрос чесался, как свежий укус крапивы, не давая покоя. А тут под видом чисто мужской болтовни о девушках можно и…       Даже если Костя и раскусил эту шитую белыми нитками попытку, то ничем этого не показал. Только уголок рта приподнялся в уже знакомой кривой полуулыбке. — Моя единственная девушка, с которой я зависаю, — это работа. Так что ты, в каком-то смысле, прав в обоих предположениях, юный детектив.       Юра изо всех сил постарался скрыть облегчение и задал вопрос, который не давал покоя с самого начала. — А с рукой что? — Подскользнулся, упал, очнулся, гипс, — усмехнулся Костя. От его улыбки Юра едва не воспарил в небеса, аки херувим. — Запястье сломал на задании и небольшой сотряс заработал. Пришлось в больничке поваляться. Зато козла одного поймал и посадил. — Браво, это браво! Поздравляю! Тебя после этого должны, как минимум, повысить! — Повысили, — кивнул Костя. — Теперь лейтенант. Дальше, если повезёт, старлеем стану.       Он сказал это без всякой позы, без капли хвастовства. Так, будто речь шла о вчерашнем дожде, и этим завоевал себе ещё с десяток баллов в личной шкале мужской привлекательности Юры Смирнова. — П-поздравляю, — повторил он негромко. Костя кивнул, взял стакан кофе в раненую руку, здоровой неловко вытянул пачку сигарет и дешёвую зажигалку. Юра помог ему подкурить, щёлкнул зажигалкой, и мужественное лицо напротив озарил оранжевый всполох. До чего же красиво. До чего же Костя красивый. Повисшую между ними тишину заполняла только перекличка дождя. Пауза затягивалась и начала бить по нервам, но, как назло, обычно языкастый Юра не мог придумать ни одной темы для разговора. Гром оглядывал стену, разрисованную граффити с Анубисом, точь-в-точь таким, как на египетских фресках, с этими его весами с пером и человеческим сердцем на чашах. Почти как живой. Художник, видимо, вдохновился. Хотелось надеяться, что коммунальщики не закрасят. — Почему ты решил работать именно бариста? — спросил вдруг Гром, тоже явно в поисках темы для разговора. Юра ещё давно понял по его манере общения, что пустые вежливые беседы — явно не его конёк. Костя казался слишком прямолинейным, чтобы наводить тень на плетень. — Хочешь жить — умей вертеться, — пожал плечами Юра. Ему, по большому счёту, было всё равно, куда устраиваться. Костя снова кивнул, как будто всё про него понял. Юра с шутливой улыбкой указал подбородком на картонный стаканчик в его руке. — Теперь в другом месте кофе пьёшь? Изменяешь нам? — Вообще-то это тебе. Большой латте с черничным сиропом, на обычном, как ты любишь.       Гром протянул ему гладкий белый стакан. Несколько секунд Юра тупо смотрел на него, чувствуя, что дар речи покинул его окончательно. Только спустя несколько секунд он, чувствуя себя роботом, заставил себя поднять руку и принять стакан. Напиток грел пальцы через плотный картон. — Уж не знаю, насколько это вкусно… — почти извиняющимся тоном сказал Костя. Он запомнил. Как-то раз они болтали о том, какой кофе предпочитают. Юра в нём разбирался куда лучше Грома, и не только благодаря работе, но больше всего любил обычный латте с обычным черничным сиропом. А Костя запомнил и принёс ему кофе. Можно ли расценивать это, как?..       Юра снял крышку, с наслаждением вдохнул аромат и не смог удержаться от улыбки. На поверхности плавало нарисованное пенкой сердечко. — Эт-то… браво.       Костя поднёс к губам сигарету. — Ты попробуй сначала.       Он попробовал, покатал напиток на языке. Во многих кофейнях грешили тем, что добавляли либо слишком мало сиропа, так, что он практически не чувствовался, либо слишком много. Но сейчас его было ровно достаточно. Юра кивнул то ли Косте, то ли самому себе, делая ещё один глоток. — Это действительно б-браво. Спасибо. К-как раз хватит до конца смены дотянуть.       Гром тоже кивнул, явно довольный. Его всегда прямой проницательный взгляд блуждал по всему двору, словно избегал смотреть на Юру. Шлейф сигаретного дыма улёгся ему на плечи. — Я как раз подумал… Мы могли бы как-нибудь после твоей смены или вообще… сходить, ну, куда-нибудь. Кофе попить, может, поужинать, пообщаться нормально, не через стойку и не на бегу… — В смысле, свидание? — рискнул Юра.       Он спросил это прежде, чем успел подумать или отговорить себя. По-другому, скорее всего, просто не хватило бы смелости. Но сейчас, когда Костя как будто бы на что-то решился, стоило идти ва-банк. Кто не рискует, тот не пьёт шампанское.       Они зацепились друг за друга точками зрачков, пойманные в сетку дождя. Ни один, ни другой не моргал. Горький сигаретный дым извивался в воздухе хвостами китайских драконов. Дробь капель по крыше навеса отсчитывала секунды. — Свидание, — сказал Костя. — Если хочешь.       Облегчение и закручивающаяся спираль эйфории в груди едва не заставили Юру опереться на холодную металлическую дверь. — Хочу. Оч-чень хочу, — признался он. — А ты?       Костя, всегда немногословный, снова кивнул. Он не пытался отвести взгляда, и за это Юра был ему очень благодарен. — И я. — Тогда… договоримся? — Договоримся. — Костя взял сигарету зубами и зарылся в карман куртки. — Дашь мне свой номер?       Только после этого вопроса Юра окончательно осознал: это по-настоящему.       

***

      Ночь стелилась от порога задней двери кофейни, когда Юра вышел наружу, уже собранный и переодевшийся. До закрытия оставалось минут пятнадцать, но он уже освободился, так как закрывать смену и кассу оставался его более опытный сменщик. Жёлтый свет фонарей и лампочки над дверью сразу прилепился к Юриному телу. Только Костя, что уже ждал его у детской прощадки напротив, словно застыл на самой границе света и мрака и пробивал темноту, прикуривая сигарету. Запястье, всё ещё в гипсе, висело на перевязи так же, как в тот вечер. Тени преданными псами липли к нему со всех сторон, и это было так красиво, так художественно, что захотелось зарисовать, хоть Юра никогда не питал пристрастия к этому занятию. Улыбнувшись, он приблизился к Грому. Россыпь фонарей бликовала в Костиных зрачках. — Д-давно ждёшь? — негромко спросил Юра, стараясь скрыть напавшую вдруг неловкость. Костя посмотрел на него сквозь прищур и выдохнул дым. — Некоторые вещи стоят того, чтобы ждать.       Юре показалось, будто он в каком-то чудесном сне. Таком ярком и счастливом, что, проснувшись, очень жалеешь и ещё долго, долго вспоминаешь с мечтательной теплотой. Они с Костей стояли так близко, что он чувствовал исходивший от него мягкий жар, такой согревающий в середине октября. Одно на двоих дыхание связало их крепкой нитью. Когда их губы соприкоснулись, ощущение было такое, будто на свете нет ничего более естественного и правильного. В груди загудел, завибрировал ток. Юра ощутил каждую трещинку и впадинку сухих, немного обветренных губ Кости с горьким табачным привкусом. Он понятия не имел, что этот суровый, грубоватый и видом, и поведением парень мог целовать так мягко. Они целовались, пока ему не показалось, что асфальт начал уезжать из-под ног. Пришлось схватиться за Костино плечо и перевести дыхание, сгорая от смущения. Тот понимающе усмехнулся. — Салага. — З-заткнись. Меня от т-тебя ведёт похлеще, чем в школе.       Настала очередь Грома смущаться — и, конечно, стараться скрыть это. — На ногах стоять можешь? Или придётся нести тебя, как диснеевскую принцессу? — Н-ну да, с твоим-то запястьем п-поносишь… Могу. — Тогда пошли. Я забронировал нам столик. — Браво! Это браво.       Они пошли к арке. Туда, где вдали заплаканными глазами моргали городские фонари, и Петербург маячил россыпью разноцветных холодных огней. Юра касался плеча Кости своим и думал о том, что, даже если весь гомофобный мир будет против них, они справятся. Они выдержат. Вместе.       Напоследок, уже ныряя в тёмную арку, он зачем-то обернулся. Нарисованный на стене Анубис, облитый жёлтым светом, широко улыбнулся клыкастой шакальей пастью и подмигнул, как старому другу. Но Юре это, конечно, только померещилось.