Вопреки догматам

— Ну ты дае-ешь! — восхищенно тянет Сергий, развалившись на койке и заложив руки за голову. — Док и правда крут! Рыцарь печального образа в белом. Александр сидит на краю, слабо улыбается, перебирая четки. Сегодняшним утром, вернувшись, решил надолго не откладывать дружескую конфессию и собрал нехитрый совет на троих перед вечерней, где поведал вчерашнюю странную одиссею «от» и «до». Про библиотеку. Про дождь. Про странный кислый «чай». В целом про Марка, чего утаивать. Закончив, правда, вздыхает: — И вот теперь я думаю… надо же поблагодарить? Или не стоит? Неудобно получилось. Заночевал, как беспризорник, даже спасибо толком не сказал и не попрощался. — Да ладно тебе, — машет рукой Сергий. — Он же не слепой, видел, что ты отрубился. Надо мужику спасибо сказать. А то он там сидит, наверное, думает, что все семинаристы такие. Андрей кивает, соглашаясь с рациональной мыслью. — Поблагодарить стоит. — Я еще раз за увольнительной не пойду. Это ж целая эпопея. Сергий тут же оживляется, подавшись вперед. — Не думал, что придется тебя подпортить, но дело благое. Да, Андрей? Андрей, сидящий за узким столом и что-то сосредоточенно читающий, отрывается от книги. — Сергий, не начинай. — А что такого? — невинно хлопает глазами тот. — Человек переживает, хочет пойти благодарность выразить. — Только не надо со мной советоваться. — Вы о чем вообще? — Александр переводит непонимающий взор с одного на другого. — Я не при делах. Это его похождения. Александр вопросительно поднимает брови. Андрей лишь снова утыкается в книгу. — Видишь ли… — Сергий хитро улыбается, но видно, что переживает, не осудит ли его Александр, — мы тут не такие уж и затворники. — Не мы, а конкретно ты, — угрюмо поправляет Андрей, не поднимая глаз с книги, но не читая точно. — Да, да. Конкретно я. И еще парочка человек. Так вот, есть у нас тут… э… неофициальный выход в свет, так сказать. Задняя калитка в саду, что у подсобки, помнишь? Для садовника. — Ну. — Александр, конечно, не помнит. — Там еще замок висячий. А ключик… ключик хранится в подсобном ящике прямо рядом. Заметили как-то случайно. — И вы… — А что мы? — перебивает Сергий. — Вечером, после службы, когда все по кельям расходятся, открываем, оставляем на ночь незащелкнутым. А утром, до подъема, кто успевает, тот закрывает. — Вы… ты сбегаешь? — недоверчиво спрашивает Александр, покосившись на Андрея, который никак не реагирует. — Ну а как же я без моей Мариам? — Сергий мечтательно закатывает глаза. — Белый священник должен жену выбирать осмотрительно. Надо ж присмотреться! — Развел тут белое духовенство, — бурчит Андрей, не отрываясь от чтения. — Видишь, Андрей у нас умный, всё знает, — бросает он другу в ответ. — Так о чем это мы? После вечерней сходим, покажу, где ящик, и вскроем. Делов на пять минут. Александр задумывается, взвешивая все «за» и «против». Сомневается. — А если кто узнает? Сергий беспечно машет рукой. — Да кому какое дело? Главное — соблюдать тишину и возвращаться до подъема. — А почему раньше не рассказали? — Так я хотел! Этот вот, — тычет в сторону Андрея, — сказал, что негоже искушать твою праведную душу такими греховными знаниями. — Я не так сказал. — Он не так сказал, — легко соглашается Сергий. — Просто он считает, что сразу за территорией семинарии открывается портал в Ад. Но, послушай, главное правило догадываешься какое? — Какое? Сергий театрально вздыхает и поворачивается к Андрею. — Вот дубина. Нет, ты только глянь на него, Андрей! Тот наконец поднимает глаза и, устало взглянув на обоих, произносит одно слово: — Сергий. — Ладно уж, — сдается парень. — Всё ж понятно: об этом не исповедуемся! Разве что отцу Николаю. Он не выдаст. — И что, никто до сих пор не проговорился? — с сомнением спрашивает Александр. — Конечно нет! — заверяет Сергий. — Один про себя скажет, так кислород всем перекроют и ключ в одно место засунут. Так что смотри. Он довольно лыбится. Эдакий искуситель. Андрей же, напротив, глядит с неодобрением. От его безмолвного осуждения внутри шевелится неприятное ощущение. Нарушать устав прежде не доводилось. Александр нервно мнется, пока они собираются на вечернюю. По дороге в храм Сергий доверительно, но тихо вещает о своих ночных похождениях. Тех, о которых ромашковый Александр даже и не подозревал. Спал себе младенцем. — А как вы корпус покидаете? Через парадный? — шепчет он. — Какой парадный, тут вон из окна до земли максимум вот, — показывает вровень с плечом Сергий. — А окошко закроет этот вот непричастный благочестивый отец, — указывает на Андрея, который уже готов взглядом испепелять. — Я вот на той неделе… Он выглядит радостным оттого, что наконец может обо всем рапортовать растерянному Александру, и не умолкает даже в храме. Андрей лишь закатывает глаза и время от времени шикает на него. — Да сколько можно? Утихомирившись-таки, Сергий всё равно сверлит их многозначительным взглядом. Улыбчивым. Но Александр больше не реагирует. Погружается не в молитву, а скорее в трясину самокопаний. Мимо ушей идут псалмы, и в который раз. Самое странное, что предложение принимается почти без раздумий. Инстинктивно и импульсивно. И хоть здравый рассудок догоняет сейчас, он скорее рефлексирует больше для дальнейшего спокойствия. Ну и просто… так положено. Скорбеть. Ибо скорбь о грехах — не просто печаль или сожаление о содеянном. Сокрушение сердца, осознание грехопадения являются важными частями покаяния, одного из семи Таинств. И, быть может, каяться стоит уже. Подобно тому, как слезы очищают глаза, искреннее сокрушение очищает душу от греховной скверны. Она смиряет человека, напоминая о его немощи и зависимости от Божьей милости. Но сегодня скорбь Александра какая-то… неправильная. Она не исходит из глубины души, пораженной осознанием греха. Скорее тревожно щемит где-то под ложечкой. Неясный стыд закрадывается в сердце, словно тень от запретного плода. Он чувствует себя пойманным на месте преступления, хотя еще ничего и не совершил. Лишь принял в голову крамольную мысль. Символично оказавшись между друзьями, он косит глаза поочередно: слева стоит Сергий, такой несерьезный, хаотичный, а справа — Андрей, молящийся сосредоточенно, склонив голову. Александр буквально чувствует себя раздвоенным. Одна его часть — послушный семинарист, смиренно внимающий псалмам. Другая — мечущийся юноша. И внутренняя борьба оных рождает тягостное ощущение вины еще до совершения греха. И собственное легкомыслие такое непонятное, такое необдуманное, но отчего-то такое… правильное. Быть может, он действительно просто юн? Ведь ему всего двадцать. Глупость и импульс в его возрасте — верные помощники. Только воспитан он не так. Взращен во славу Господа. Молитвами родителей прикрыт со спины. От соблазнов плоти, от духов злобы поднебесной, от мира суетливого, полного соблазнов, манящего. И, пожалуй, от самого главного — от себя. Мысли скачут, как испуганные птицы. Он пытается сосредоточиться на службе, но слова молитв кажутся пустыми звуками. Впервые он ощущает необходимость в совете, в наставлении. Но рядом лишь Сергий, с его беззаботным авантюризмом, и молчаливое неодобрение Андрея. И Александр понимает, что в этот раз решение принимает он сам, что, наверное, давит и пугает пуще всего. Так уж вышло, что всю осознанную жизнь кто-то принимал важные решения за него. Дома — отец, чья воля — закон, сколько помнит себя. Здесь, в семинарии, — устав, наставления, воля духовных отцов. Он привык следовать, подчиняться. Для него это настолько же естественно, как и дышать. Никогда прежде ответственность не ложилась целиком на его плечи. И начинает будто бы опускаться прямо вот сейчас. Ломит спину, сдавливает грудную клетку, хотя он уже наперед знает, как поступит. На исповеди отцу Николаю пока ничего не говорит. Но благословение берет, волнуясь, трижды. Тот, если и замечает его метания, то лишь качает головой. А служба тянется не вечность, а дольше. Уже после вечерней трапезы Сергий торопит в келью. — Давай, в темпе, в темпе. Время близится к девяти, и заметно темнеет. До отбоя еще два часа, поэтому народ живо расходится по кельям коротать свободные часы. Переодеваются быстро. Сергий демонстративно спрыгивает с окна. Так же быстро, как и выпрыгнул, подтягивается назад. — Придется немного подтянуться, чтобы запрыгнуть обратно. Ты как с этим делом? На турнике умеешь? Александр, перелезая через подоконник и осторожно, совсем бесшумно опускаясь на траву, уверенно кивает. — Умею. Андрей наблюдает за ним, подперев раму. — Ты прям как кошка. Тот в ответ фыркает нервным смешком. Приятно, что Андрей хоть и не одобряет, но не осуждает слишком показательно. Калитка от братского корпуса не так и далеко. Просто раньше как-то не замечались ни она, ни служебное помещение. Не шибко высокая, но с острыми спицами поверх, увитыми плющом. Замок, правда, уже не защелкнут, кто-то явно выпорхнул на волю. Сергий показывает железный ящик, и действительно — среди кучи хлама в углу скромно полеживает ключ. — Я даже знать не хочу, как вы все это нашли и провернули впервые, — бубнит Александр Сергию больше от волнения, нежели от порицания. — Не хочешь, не хочешь, — не реагирует тот. — Ты ведь ненадолго? — Полчаса максимум. Калитка, на удивление, не скрипит. Выясняется, что беглецы даже масло за свой счет покупают, чтобы смазывать старые застоявшиеся петли. И тут себе соломки подстелили. Александр не перестает дивиться. — Напиши, если что. Волнуюсь, как мамочка. — Сергий наспех крестит его спину, когда выпускает за территорию. Александр неуверенно шагает в ночь, нехотя признавая, что атмосфера вокруг ошеломляюще-завлекающая. На заднем дворе нет ни асфальта, ни брусчатки, лишь трава да небольшая тропинка к тротуару. Звуки города доносятся приглушенно, а вот сверчки надрываются вовсю, создавая ощущение иного, неисследованного измерения. И ему нравится, пусть он и не признает. Просто выйти прогуляться стоило бы. Без повода. Величественная простота ночи обнажает живописность мироздания, скрытую дневной суетой. Притягательно располагающие прохлада и безмятежность. И так радостно на душе от сего великолепия нерукотворного, что являет собой целиком творение Господа. Бархатная тьма с едва-едва заметными звездами, влажный воздух, пахнущий сиренью и сырой землей, — истинное дыхание живого мира, что красуется во славу Создателя. От тихого восторга волнение угасает, а молитва сама нашептывается, великодушная. С тротуара сразу заметно, как четырнадцатая больница белеет впереди, но он не спешит. На фоне остальных зданий, ярких да разноцветных, клиника напоминает хлопотливый улей, чья суматоха не утихла после рабочего дня. В регистратуре на него внимания не обращают. Да и он не хочет навязываться. Беспокойство возвращается и сковывает, поэтому он остается посидеть в холле. Внаглую попереть по больнице, да еще и в ординаторскую, духу не хватает. Ведь нет даже родственника близлежащего, которым можно в случае чего откреститься: ищу, мол, врача, помирает родич бедолашный. Он озирается по сторонам, чувствуя себя неуместным звеном. Словно школьник, забредший случайно на взрослый праздник, не знает, куда деть руки и глаза да как сесть поестественнее. Уже встает, чтобы продолжить нелепый путь, как знакомое лицо медсестры выплывает в поле зрения. Мария улыбается мягко, пока он поднимается как натянутая струна. — Добрый вечер! Думаю, вы не вы. Не ожидала вас встретить. — Здравствуйте, вы как? — формальная улыбка не красит, но он и так далеко не в своей тарелке. — Мы — замечательно! — Я к Марку Владимировичу, — без предисловий вскрывает всю подноготную Александр. — О… — медсестра, кажется, задумывается. — Так его нет уже. — Нет? — По понедельникам у него дневная смена. Завтра ночная. Сегодня же понедельник, да? А то у меня совсем уже дни путаются, — она забавно морщится, подсчитывая. — Да, точно. По нечетным — днем, по четным — в ночь. Вроде так. — Понял… Спасибо. Мария норовит рассказать что-то еще, но Александр больше не вслушивается. Может, она догадывается, потому что вскоре говорит, что спешит. Он кивает, попрощавшись, и медленно бредет обратно. «Нет так нет», — вяло думает он. Вместо того чтобы сразу повернуть в сторону огней семинарии, он невольно замедляет шаг, чтобы перейти на другую сторону дороги. Решает сделать круг. Идет не спеша, разглядывая витрины круглосуточных магазинов, мимо которых обычно проходил не замечая. Слишком редко есть возможность просто идти куда глаза глядят, без обозначенной цели и расписания. Кратковременное ощущение свободы одновременно и пьянит, и тревожит. Хотя, пожалуй, тревожит не только это. Есть еще кое-что, что пока не идентифицировано ни мозгом, ни опытом. Смесь своеобразной досады и какое-то смутное ощущение упущенной возможности. Будто он уже настроился на что-то, что, не спросив, оборвалось на полуслове. Иррациональность собственных неоправданных ожиданий, которые он и сформулировать не мог бы, если бы потребовалось, цепляет резко и противоречиво. Обратный путь занимает больше времени, чем следовало бы. Андрей уже спит, свернувшись калачиком на койке Сергия. Тот впускает Александра и прикрывает окно. — Ну что? — шепчет. Александр качает головой, устало опускаясь на свою кровать. — Нет. У него сегодня другая смена была. — Эх, жаль, — вздыхает Сергий. — Ну ничего, тогда завтра. «Завтра». Слово непривычно отзывается в мыслях. Нарушить правило во второй раз кажется уже не таким и непреодолимым препятствием, как впервые. Сегодня — импульс. Завтра — осознанный поступок. И коварная легкость, с которой он допускает возможность еще одного (одного же?) своеволия, настораживает его. Стальной отцовский голос в голове строго напоминает, что любая незаметная сперва провинность ведет раз за разом к куда более тягостным грехопадениям. Как одна украденная монетка приводит к воровству миллионов в дальнейшем. Больше, больше… Мысли неприятно колют, но, к счастью, быстро теряются в усталости, прежде чем Александру удается уснуть.

***

«Завтра» приходит по щелчку. И день ступает живо, насыщенно. После обеда Александру предстоит найти Андрея, который милосердно взял на себя не шибко приятную ношу — собрать информацию для их совместного задания. Поручился исследовать труды Иоанна Златоуста и Августина Блаженного, выписывая ключевые моменты и различия в их интерпретациях притч. Александру впоследствии перепадала задача систематизировать собранный материал и изучить толкования Василия Великого. Андрей задерживается, поэтому ловить его Александр направляется в библиотеку учебного корпуса. В узком коридоре почти в конце пути его окликает знакомый тягучий голос: — Александр, юноша, минуточку. Отец Валерий стоит у окна, сложив руки на животе. Его гладко выбритое лицо выражает не то обеспокоенность, не то какое-то собственническое внимание. Александра прошивает волной неподконтрольного отвращения, и он невольно замедляет шаг, испытывая острое желание дистанцироваться. Уклониться было бы чревато последствиями, да и устав предписывает почтение. — Отец Валерий, — сдержанно здоровается Александр, стараясь не приближаться. Благословение тоже не берет. — Куда это ты все время спешишь, дитя? Я заметил, что избегаешь исповеди, когда я служу. Что тяготит твою душу, чадо? Какая-то тайна? — голос священника звучит мягко, но в этой мягкости чувствуется настойчивость, словно он медленно ощупывает его взглядом. Александр пытается проглотить подкатывающее к горлу тошнотворное раздражение. — Нет, отче. Я исповедуюсь отцу Николаю. Он мой духовный отец. — Отец Николай — муж занятой, службы ведет не так часто, как хотелось бы, — возражает отец Валерий, покачав головой. — А грехи, они ведь не ждут, Александр. Копятся, как камень за душой. В любой миг Господь может призвать, а ты предстанешь перед Ним без покаяния. Страшно подумать. Он делает шаг ближе. Прищуренный взгляд, которым он заглядывает прямо в глаза, навязчиво опасен. Александра передергивает от бесцеремонного вторжения в личное пространство. — Ты скрываешь что-то, дитя. Это видно. Что тебя мучает? Доверься мне. Я помогу тебе обрести душевный покой. На манер отцовского проявления он кладет руку на плечо Александра и слегка сжимает. Прикосновение вызывает у того мгновенное желание отшатнуться, отряхнуться, вымыться, словно к нему прикоснулись чем-то скользким и холодным. Невыносимым. — Простите, отче, — быстро произносит Александр, стараясь высвободить плечо. — Меня ждут. Мелькнувшая в конце коридора фигура Андрея приравнивается к спустившемуся с небес архангелу Гавриилу. Не дожидаясь ответа иерея, Александр практически бегом бросается к другу. — Андрей! — выдыхает облегченно. Он не объясняет. Не смог бы. Не сейчас. Но по напряженному лицу Андрей безошибочно понимает, что тот жаждет убраться отсюда. — Пойдем скорее. — Что случилось? — обеспокоенно спрашивает он, как только они покидают учебный корпус. — Не знаю, — искренне отвечает Александр. «Это» не то, что он смог бы объяснить не то что кому-то, а даже себе. «Это» не сформулировать в предложение, не описать как чувство или эмоцию. Ему буквально голые инстинкты вопят, что что-то не в порядке. Что он не в порядке. Ангел-хранитель утаскивает за грешный рукав подальше от отца Валерия. Видит Бог, Александр не понимает, что с ним, но на каком-то подсознательном уровне знает, что он не в безопасности, когда рядом находится иерей. День катится дальше намного медленнее. И гадкий осадок не проходит. Липкое ощущение на плече остается. Впитывается в одежду, а после — в кожу. Чем ближе вечер, тем сильнее и явственнее утверждается желание сбежать. А куда — без разницы. Подальше бы. Спонтанное открытие возможности ночных вылазок теперь обретает оттенок почти спасительной необходимости. Ночь обволакивает семинарию плотным покрывалом. Александр спускается через подоконник с той решимостью, как если бы за ним гнался легион демонов. Мгновение — и он уже на траве, а еще через минуту проскальзывает за неплотно запертую калитку. Желание вырваться за пределы места, кажущегося концентратом угнетения, настолько сильно, что, если бы вдруг Андрей оказался прав и за стенами открывалась геенна огненная, Александр готов был бы шагнуть, лишь бы прежде глотнуть воздуха. В свете редких фонарей витрины ларьков лучатся манящими островками света. «Может, взять что-то?» — невпопад просматривает полки. Нелепость гостинца оправдывается нежеланием пойти с пустыми руками. Что-то маленькое. Чисто символически. Из вежливости. Жестяная банка какого-то наспех выбранного энергетика приятно холодит руку, прежде чем отправляется в рюкзак на спине. «Ночная смена же», — мысленно оправдывает выбор. Спустя заминку туда же пикирует пачка печенья. Имбирного. Александр такое не любит. Пока он идет к больнице, воспаленный разум наконец проветривается, охлаждается. Небывалое чувство уверенности в правоте собственных действий поселяется и подгоняет шагать тверже. Не так, как вчера. В холле не задерживается, а направляется прямиком к ординаторской. Достигнув оной, тихо стучит и, не дожидаясь ответа, осторожно открывает дверь. Марк, как и в прошлый раз, сидит за столом, склонившись над планшетом. Экран освещает холодным голубоватым светом сосредоточенное лицо врача. Он не реагирует ни на шум, ни на движение. — Здравствуйте, — произносит Александр неизменно приветственное. Док отрывается от экрана и скользит глазами по вошедшему. В мимолетной фиксации взгляда мелькает нечто, похожее на едва уловимое удивление, которое спешит исчезнуть за маской отстраненности. Резюмирует: — Вы. Тонкая улыбка сама скрашивает губы Александра. Даже слегка с вызовом. С тем посылом, что, мол: «Да, я. Снова я». Он подходит ближе к столу. Марк медленно окидывает его лицо, а после и всю фигуру изучающе долго. В его же собственных резких чертах нет явных эмоций, но в выражении что-то неуловимо меняется, как если бы от непривычной мысли. И хоть Александр пытается уловить перемену, но безуспешно. — Еще немного, и я начну подозревать, что вам нравится мое общество. В словах звучит сарказм, к которому уши Александра всегда глухи. — Нравится, — чистосердечно заявляет он в ответ. Марк, явно не ожидав прямоты, достойной рельс, отводит взгляд и невесело усмехается, качая головой. — Ценю вашу откровенность, но, знаете, подобная честность не всегда во благо. — Я стараюсь всегда говорить правду. Врач откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди. Верит ли? — Это достойно больше сочувствия, нежели является поводом для гордости. Иногда полезно и промолчать. — Он внимательно смотрит на Александра, словно пытаясь что-то разгадать для себя. — У вас снова выходной? Тот отрицательно мотает головой и подходит еще ближе к столу. — Нет, я просто… ушел. Марк приподнимает бровь, наблюдая за его действиями. Кивает на стул. — Сбежали-таки. — Не осуждаете? — умостившись, Александр спрашивает с легкой надеждой. Марк небрежно отмахивается, но сосредоточенное лицо смягчается. — У вас глаза как у кота из «Шрека». Разумеется, нет. Александру доводилось слышать о мультфильме, но посмотреть возможности никогда не выпадало. — Не смотрел «Шрека», — признается. Док качает головой с деланым укором. — Теперь немного осуждаю.