Северное солнце

Зима в Винтерфелле не отступала. Снег не переставал падать, словно напоминание о времени, которое здесь никогда не торопилось. Всё было медленным, тягучим, почти недвижимым. Каменные стены дышали холодом, но я понемногу начинала в этом видеть не только пустоту, но и постоянство. Винтерфелл не уходит. Он стоит. Всегда. Когда Джон уезжал, я всё чаще ловила себя на мыслях, что мне становится страшно. Не за него — хотя и это тоже — а за себя. За то, что, оставшись одна, я вдруг начну забывать его голос. Его взгляд. То, как он держит себя, когда думает, что никто не смотрит. Мы не были достаточно близки, чтобы я могла уверенно звать это любовью. Но уже и не были достаточно далеки, чтобы я могла это игнорировать. Порой я возвращалась к нашим разговорам, мысленно прокручивала каждое слово. Иногда вспоминала не то, что он говорил, а как. Тихо. Сдержанно. Будто каждое слово проходило сквозь его сердце, прежде чем добиралось до уст. Санса стала для меня тихой опорой. Не с первого взгляда — нет, сначала между нами стояла ледяная стена из недоверия и осторожности. Но день за днём, слово за словом, она таяла. Когда мы сидели у очага и перебирали книги, она как-то вдруг сказала: — Ты не боишься говорить, что тебе больно. Это редкий дар. Я посмотрела на неё и увидела, что её глаза блестят — не от света огня, а от чего-то внутри. От слёз, которые она не позволит себе уронить. Я тогда впервые подумала: а сколько же боли она держит в себе? В другой раз мы вместе спускались в хранилища — проверяли, хватает ли муки и солёного мяса на зиму. Санса шла передо мной, и вдруг обернулась: — Ты когда-нибудь чувствовала, что твой дом — это не место, а люди? Я молча кивнула. Тогда я подумала о Джоне. Потом — о ней. Может быть, дом — это именно они. Когда Джон вернулся, я была в библиотеке. Это было тихое, тёплое место — не по температуре, а по ощущению. Здесь пахло старой кожей, чернилами и пылью. Здесь я забывала, что зима вокруг. Пока не услышала шаги. — Ты вернулся, — сказала я, всматриваясь в его лицо. Оно было усталым, но в нём было что-то ещё: тревога, боль, и — быть может — облегчение. — Сильно скучала? — спросил он, с той лёгкой, почти застенчивой улыбкой, что бывает у него, когда он не знает, как сказать больше. — Только если немного, — солгала я. Я скучала так, что ночами просыпалась, чувствуя, будто в комнате чего-то не хватает. Мы пошли гулять. Воздух был настолько холодным, что казалось, он может треснуть при вдохе. Но рядом с ним я чувствовала только то, как горячо колотится сердце. Когда он сказал, что снова уедет, я не удивилась. Но это кольнуло. Чуть глубже, чем раньше. И я сказала: — Ты знаешь, что если тебе нужно будет что-то… я здесь. Он посмотрел на меня. И что-то в этом взгляде изменилось. Будто он впервые увидел меня по-настоящему. Мы шли дальше, молча. Снег скрипел под ногами, и я вдруг почувствовала — если сейчас ничего не сказать, я потом пожалею. — Джон… — начала я, и он остановился. — Когда ты уходишь… я боюсь, что однажды ты не вернёшься. Не потому что умрёшь. А потому что решишь, что тебе здесь нечего делать. Он долго молчал. Потом тихо ответил: — Я тоже боюсь. Только не того. Я боюсь, что когда вернусь… ты уже не будешь ждать. *** Позже, в ту же ночь, когда я уже готовилась ко сну, ко мне постучали. Это была Санса. — Можно? — спросила она тихо. — Я не сплю… и подумала, может, ты тоже. Я кивнула. Она прошла внутрь, и мы сели на меховой ковёр у очага. Она молчала, но потом сказала: — Ты изменилась. С тех пор как приехала. — Надеюсь, в лучшую сторону, — попыталась пошутить я. — В настоящую, — серьёзно ответила она. — Ты стала больше собой. Она подошла ближе, положила голову мне на плечо. И я поняла: вот он, тот редкий момент — когда два сердца, каждое со своей болью, находят покой в молчании. Прошло несколько дней. Джон всё ещё был в Винтерфелле. Мы не говорили о чувствах. Не касались этой темы ни словом. Но каждый раз, когда я проходила мимо него в коридоре, я чувствовала, как его взгляд будто остаётся со мной. Иногда он случайно касался моей руки, когда помогал мне надеть плащ — и я знала, что это не случайность. Но была и тревога. Однажды я увидела, как он говорит с Даарионом Карстарком — и как-то вдруг в голосе Джона звучало то тепло, что я хотела слышать только рядом с собой. Я знала, что это глупо — ревновать. Джон не принадлежал мне. Но в тот вечер я не смогла ужинать. Он пришёл в мои покои поздно. Постучал. И, не дождавшись, вошёл сам. — Что-то не так? — спросил он. Я встала, взяла свечу, отвернулась. Не хотела, чтобы он видел моё лицо. — Всё в порядке. — Нет. Ты отдалилась. Почему? Я обернулась, и в голосе моём впервые появилась горечь: — Потому что я не знаю, кто я для тебя. Подруга? Просто гостья? Кто? Он подошёл ближе, так, что свеча между нами чуть не затухла от ветра из коридора. — Я тоже не знаю, — честно ответил он. — Но я думаю о тебе чаще, чем хочу. И когда ты рядом — мне легче. Тишина между нами была такой плотной, что казалось, она не даст нам сделать шаг навстречу. Но я сделала. Он тоже.