О страстях, красоте и азалии

С первых секунд там, в ресторане, когда усталые и красноватые от бесконечного корпения над текстом глаза пересеклись с ясным, дышащим жизнью взглядом, весь его мир начала рушиться, как карточный домик, который он карта за картой выстраивал всю свою долгую, лишенную страстей жизнь. *** Профессору стало не хватать мимолетных встреч в отеле и немых взглядов. Его разум, охваченный болезненной манией стал толкать его на безумные поступки. Каждое воскресенье польская семья отсутствовала, и Ашенбах предположил, что те по утрам посещают святую мессу. Он ликовал, так как оказался прав. Собор дышал ладаном и светом — густым, почти осязаемым, струившимся сквозь витражи. Ашенбах стоял в тени колонны. Его взгляд был прикован к Тадзио. Тот молился, преклонив колени, у него спина прямая, как у статуи, пальцы крепко сцеплены на чётках, как будто бы не было в мире ничего, кроме этих жемчужин и Бога. Густав смотрел, как губы мальчика едва шевелятся в беззвучной молитве. Всё вокруг расплывалось, исчезало — своды, хор, священник — всё теряло форму и смысл, кроме этого живого мраморного изваяния. И вдруг — движение. Тадзио, не оборачиваясь, словно уже зная, что за ним наблюдают, чуть наклоняет голову и медленно перебирает чётки, пропуская их сквозь длинные тонкие пальцы. Он делает это слишком медленно, слишком нарочно. Как будто чувствует власть своего жеста. Потом он подносит чётки к губам, касается их кончиком языка, невинно, как бы рассеянно, но ясно — он дразнит. Профессор пошатнулся. Его губы задрожали. Он хотел отвести взгляд — не мог. Всё внутри будто сорвалось в бездну: и разум, и совесть, и достоинство. В этот миг он понял: не молитва — соблазн. И не он сам — а лишь оболочка, в которую вошла великая, страшная, нежная погибель. *** Морской воздух наполнял темную комнату летней, ночной прохладой, но Густав все равно очнулся в поту на измятой постели. Снова. Он приходил к нему каждую ночь, являясь все более и более ослепительным. Воспаленный разум и израненное недоступностью сердце были не в силах больше вынести этой издевательской красоты. В его голове вдруг вспыхнули слова Платона, строки из древних диалогов, где говорилось о красоте как о пытке, о сиянии, которое разрушает. Он думал, что он — созерцатель, философ, художник. А оказался — одинокий старик, смотрящий через призму болезненного сна на недостижимую радость. Сознание рисовало все новые и новые картинки, услужливо подбрасывало стареющему, доселе не знавшему страсти человеку откровенные образы. На берегу, где тёплая волна лениво облизывает землю, Тадзио смеётся. Его тело, стройное и хрупкое, покрыто влажным песком — он весь, как статуя, созданная морем и ветром. Песчинки блестят на его коже, словно на бронзе. Он бегает по пляжу, волосы растрёпаны, губы полураскрыты в цветущей радости. Он прекрасен, невыносимо прекрасен — как мрамор, ставший живым, как мечта, что обманула реальность. А потом он взмахивает золотыми кудрями, ласкаемыми ярким венецианским солнцем, и смеется, смеется так ослепительно, что профессору, наблюдавшему эту преступно чарующую картину из далека перехватывает дыхание. В своем сне он — хозяин, и он идет к мальчику, и протягивает руку к солнцу, но солнце обжигает его взглядом. Его глаза — чужие, холодные, слишком ясные. Ашенбах хочет крикнуть, хочет догнать его — но ноги вросли в землю, тело как будто не подчиняется. Тадзио удаляется. Бежит к волнам, скачет на прибое, словно в каком-то торжествующем танце, не оглядываясь назад. И в этот момент пробуждение. Ашенбах открывает глаза. В груди что-то горит — возбуждение, стыд, невыносимая грусть. Лоб покрыт липким потом. В руках он комкает снова мокрую простыню, а звонкий солнечный смех еще звенит в пространстве полумрака гостинечной комнаты пьянящими отголосками.