О страстях, красоте и азалии

Густав провёл ночь в лихорадке. Мысли, видения, сны — всё перепуталось в одно безумное движение образов, где Тадзио возникал то как ангел, то как соблазн, то как судья. Его глаза преследовали его во тьме, его голос, никогда не произнесённый вслух, звучал в глубине сознания. Он не спал — он горел, истлевал, и, наконец, утром, разбитый, опустился к завтраку, словно на допрос к собственной совести. Утро было душным, даже несмотря на ранний час. Воздух в зале для завтраков стоял неподвижно, как в аквариуме, пропитанный запахами кофе, свежего хлеба и морской влаги. Ашенбах сидел за своим столиком, почти не притрагиваясь к еде. Он чувствовал себя истощённым. Сквозь дрожащие от усталости ресницы он снова видел Тадзио. Тот, как всегда, появился с невозмутимым изяществом — походка лёгкая, движения грациозные, как у юного бога. Волосы мягкими прядями ложились на лоб, губы были чуть припухшими от сна, и он, не замечая — или делая вид, что не замечает — пристального взгляда, сел со своей семьёй за соседний стол. Он ел неторопливо, даже лениво, подчас усмехаясь чему-то своему, а каждый его жест отдавался эхом в воспалённом разуме наблюдающего. Густав был больше не в силах ежедневно выдерживать пытку. Это чувство — жгучее, постыдное, безысходное — стало болезнью. Это не было ни любовью, ни страстью в обычном смысле: это была одержимость, в которой не осталось ни ясности, ни надежды. Он был как человек, захваченный огнём — и только он сам мог либо сгореть дотла, либо вырваться, бросившись в бездну. «Надо положить этому конец,» — подумал он, медленно поднося чашку к губам, не чувствуя ни вкуса, ни тепла. — Так дальше нельзя. Я должен… должен решиться.» Он не знал ещё, на что именно. Подойти к Тадзио и… сказать что-то, освободить себя? Пара слов на французском, разговор ни о чем, но даже эти легкие фразы не способны будут воспроизвести его голосовые связки. Или сообщить его матери об эпидемии, предупредить, что бы хватала детей и бежала отсюда, потому что опасность звенит в воздухе. Ведь отель пустел, а польская семья все не спешила уезжать. Или — исчезнуть самому, навсегда, в каком-то последнем акте гордого поражения? Он чувствовал, как внутри него зреет отчаянное решение. Пол опять уходил из-под ног несмотря на сидячее положение, и Ашенбах почувствовал, как предательски чашка с кофе дрожит в его ставших мокрыми от волнения руках. И тут — встречный взгляд. Все это время Тадзио неотрывно смотрел на него.