Fix everything. | Всё исправить.

Где-то рядом слышится противный звон будильника. Катсуки морщится и зажимает подушкой свои уши. Это помогает ровно настолько, насколько хватает его терпения на вечное бормотание Изуку. Бакуго берет подушку и бросает на измученный будильник. Сам парень садится на край кровати и потирает глаза. Сон снимает рукой, когда Катсуки вспоминает вчерашние события: кровавое поле боя, нисколько не выдохшийся злодей, обеспокоенный Бест Джинс и себя. Себя, лежащего на сырой земле. Себя, пытавшегося сделать хоть один маленький глоток воздуха, но вместо этого получалось только бульканье. Алая жидкость текла с его лица, волосы слиплись из-за старой запекшейся крови, а новая все не прекращала свой поток. Это было противно, больно, жутко и страшно. Удушающе страшно. Последнее, что он видел - это яркие искорки собственной причуды, а дальше все как в тумане… И вот он здесь, целый и невредимый, сидит как ни в чем не бывало на своей кровати и тупит в стенку. Комната такая теплая по сравнению с сырой землей, а лучи солнца такие успокаивающие, нежели промозглый дождь. Катсуки бы так сидел еще вечность, но ему слишком интересно насколько долго его мозг может проецировать такие правдоподобные сны. Говорят, что человек перед смертью видит свои самые важные воспоминания из своей жизни. Катсуки прикрыл глаза и представил, что сейчас он увидит снова.  Подозрительно быстро он принял факт своей смерти, но разве это имеет сейчас значение? Мальчик расплылся в глупой улыбке и распахнул глаза на встречу новому дню. Однако когда он встал на ноги, то резко полетел вниз навстречу полу. Катсуки пробормотал ругательства и взглянул на свои руки. Они были такими… маленькими? Блондин взял всю свою силу воли в кулак и встал. Подойдя к зеркалу, он потерял дар речи. Перед ним стоял двухлетний мальчик. Он, мягко говоря, был шокирован. Катсуки думал, что проживет парочку хороших воспоминаний и со спокойной душой отойдет в мир иной, но перед ним стоит совсем маленький человек. Он надеялся увидеть хотя бы пятилетнего себя и ту самую речку, но… А что но? Без всяких но, что есть - то есть.  Катсуки дернулся от неожиданности, когда дверь распахнулась. За ней стояла его мать.  — Проснулся, оборванец? А чего не идешь завтракать? — В своей манере сказала Мицуки. Младший Бакуго привык, наверное. — Иду. — Подозрительно спокойно отреагировал Катсуки. Скорее всего он все еще пребывал в прострации от осознания ситуации.  Услышав ответ, Мицуки ушла, оставив дверь открытой. Только младший Бакуго хотел крикнуть в след: «Карга, ты в лифте родилась или что?!», как одернул себя. Все-таки двухлетний он еще не называл свою мать каргой. Стыдно ли за нынешнего себя(или точнее прошлого)? Ни капельки. Она заслужила. Наверное. Катсуки уже ни в чем не уверен.  Потупив взгляд на открытую дверь еще немного, он спустился на кухню. За столом сидели его родители. Все-таки он давно их не видел. Скучал ли Катсуки? Нисколько. Хотя может самую малость. (Да, очень, но он никогда в этом не признается даже самому себе.)  Он сел на стул и заметил, что ноги не достают до пола. Непривычно. Непривычным было и то, как с ним сюсюкались. Хотелось рявкнуть по привычке, но Катсуки слишком долго не видел своих родителей. С недовольной миной, но он принял всю заботу стариков. Было приятно. Наверное.  Не прошло и десяти минут после завтрака, как Катсуки потащил свою мать на улицу. Очень хотелось увидеть одного засранца, сказать что-то важное и необходимое, извиниться, сказать, снова извиниться… Но они всего лишь дети, не прошедшие того ужаса. Так что он перебьется и обычным совместным копанием палкой в песке. Тоже неплохое занятие. А самое главное - продуктивное. Мицуки долго ворчала, мол, «ни минуты отдыха!» или «что ж тебе не сидится на одном месте, Катсуки?», но все-таки она поддалась уговорам сына и повела его на детскую площадку.  Как только они пришли, блондин сразу побежал выискивать черта. Если ему не изменяет память, то они уже были знакомы к двум годам. По крайней мере в том альбоме были их фотографии в младенчестве. В каком альбоме? Альбом, который Катсуки хранит под Не ваше дело.  Прошло минут тридцать, а зеленой макушки не было видно. Может быть, действительно еще слишком рано? Только подумав об этом, Катсуки заприметил две приближающие фигуры. Инко и Изуку. Блондин сразу же побежал к ним, но на полпути остановился. А что он ему скажет? Это же ребенок Изуку, а не подросток Изуку. Как он вообще будет коммуницировать с ним? Бакуго же семнадцатилетний парень, хоть и выглядит как ребенок. А Мидории же сейчас два года, если не один и вовсе. Как-то блондин совсем не подумал об этом. Поразмышляв пару минут, он наплевал на все и просто побежал к мальчику. Взял того за руку и убежал под горку. Плана у него не было, но были большие амбиции. Изуку, к счастью, таким поведением удивлен не был. Он похлопал своими большими изумрудными глазами и только тихо пробормотал:  — Каччан, мы снова играем в героев? Я не хочу быть гражданским, ты же обещал! — Его глаза заблестели, губа задрожала и, о боже, взгляд поник. У «Каччана» что-то защемило в груди.  — Хорошо. Точнее нет. Нехорошо! В смысле, если ты так просишь, то так уж и быть. Ты тоже можешь быть героем. Но только сегодня! — чуть нервно протараторил Катсуки. Он хотел это сказать как можно более привычно и проще для маленького Изуку. Тот только похлопал глазами и засветился от счастья.  — Каччан, спасибо! Я тебя не подведу! «Да, Изуку. Ты меня никогда не подводил», — подумал Катсуки.