Пролог
23 декабря 2025 г., 23:51
Ниже приведены выдержки из неопубликованных ранее воспоминаний и личных записей Лоренцо П. Ф. Марилье, сделанных им во время экспедиций и в приватных поездках. Большая часть наблюдений не имеет под собой научной доказательной базы и не несет никакой действительной ценности относительно описываемых событий.
Представленный материал не вошел в мемуары Лоренцо П. Ф. Марилье или занесен в них частично.
В конце 1937 года я, будучи успешным и амбициозным исследователем, отправился на юг Италии в составе археологической группы, что включала в себя трех ведущих специалистов из Национального Института Археологии, а также профессора Неаполитанского университета имени Федерико II с двумя аспирантами. В ту пору наш путь лежал в печально известный древнеримский город Геркуланум, что находился в Неаполитанском заливе и прекратил свое существование после извержения Везувия. Увлекшись находками и красотой мрачной безмолвности небольшой части раскопанных руин, которые некогда были погребены под слоем пирокластических потоков, я не сразу услышал об одной занимательной истории, произошедшей недалеко от Рима, но с того момента полностью захватившей мое внимание.
Как оказалось, за полгода до этого в газетах и научных журналах начали появляться новости о загадочных поселениях, обнаруженных в новообразованной провинции Литтория, возникшей при осушении Понтийских болот. В зарослях труднопроходимых топей, что кишели малярийными комарами и прочей губительной флорой и фауной, к немалому удивлению тогдашних специалистов, были найдены по меньшей мере четыре обветшалых деревни с малочисленным и недружественно настроенным населением, которое, ко всему прочему, почти не говорило по-итальянски.
Образ жизни местных, равно как и архитектура их замысловатых построек, образовывал недюжинное любопытство исследователей: в частности среди ученых мужей вызывали жаркие споры и пересуды обнаруженные невысокие каменные истуканы в форме змеевидных — не то человеческих, не то ящерообразных — фигур, возведенных по всей территории бывших болот. Несмотря на поиск закономерностей и попытки отыскать заложенный в них символизм, предназначение истуканов до сих пор остается доподлинно неизвестным, поскольку никаких сведений ни в местном фольклоре, ни от жителей получить не удалось.
Возвращаясь к столь неожиданному открытию, я нахожу не лишним упомянуть контекст времени: дело заключалось в том, что в те сложные годы подобная находка взбудоражила не только все научное сообщество, неустанно трудившееся в поисках древнеримского наследия, и простой люд, чьи города исторически были расположены на границах болот, но и правительство Италии, которое не понимало, что им делать с обнаружившимися по меньшей мере двумя сотнями незарегистрированных и неадаптированных граждан. Полагаю, что подобный вопрос недолго занимал умы представителей министерства внутренних дел и префектуры провинции Литтория, а потому довольно скоро в газетах появились сообщения, в которых говорилось о спорном решении властей: отправить в загадочные деревни дополнительные силы для обеспечения порядка и безболезненного перехода местного населения под управление итальянского правительства.
Не стоит говорить, что особое внимание исследователей, равно как и суеверных обывателей, привлекала квази-религиозная и мистическо-символическая сторона найденных поселений, которая, как выяснилось позже, в изобилии присутствовала на всей территории бывших болот: помимо занятной письменности, были найдены высеченные рунические знаки как на домашней утвари, так и на фасадах кривых зданий, а также повторяющиеся отвратительные мотивы и образы в барельефах и монолитных статуях. Будучи истинным представителем своего времени, я прекрасно понимал, что подобное — настоящее кощунство в глазах ревностных католиков и духовенства, коими издревле славилась Италия. И хотя я вырос в те годы, когда в школах еще преподавали катехизис, а влияние католической церкви на жизнь обывателя оставалось непомерно велико, я находил эти страхи беспочвенными и необоснованными.
Впервые обо всех странностях и обнаруженных закономерностях заговорили после опубликованных в околонаучном журнале Sapere сообщений Освальда Пальтере, геолога и картографа, специально прибывшего на место прямиком из Рима. Выдвинув спорное предположение о древних городах, он рассчитал, что верхние точки всех четырех поселений находились на равном удалении друг от друга и, более того, каждая из них была расположена таким образом, что на карте вырисовывалась причудливая фигура с зигзагообразным и точно повторяющимся углом в 110 градусов, которая, к немалому удивлению самого Пальтере, простиралась по всей территории Понтийских болот. В поддержку его немыслимой теории о своеобразных городах возникали и другие странности: к примеру, оказалось, что некоторая часть каменных змеелюдных истуканов находилась ровно на очерченных картографом полях. Это мало о чем могло нам рассказать наверняка, хотя позволяло сделать одно из многочисленных предположений об их возможном предназначении: истуканы являлись способом ориентира и передвижения между поселениями.
И хотя эта версия изначально казалась самой правдоподобной, она порождала лишь новые сомнения: отсутствовала не только целесообразность подобной кропотливой работы, но и должная последовательность в расположении статуй на карте, поскольку все еще оставалось значительное множество истуканов, раскиданных по всей обширной территории бывших болот без видимой и очевидной связи друг с другом.
Наконец то, что по-настоящему вызвало напряженный интерес исследователей, так это обнаруженные в каждой из четырех поселений диковинные громоздкие сооружения, имевшие странные, на первый взгляд, непропорциональные формы. Несмотря на то, что три строения из четырех оказались сильно повреждены и наполовину обвалились — о чем стало понятно из отчетов, — можно было заметить даже на мелко напечатанных в журналах фотоснимках, что эти здания имели ясно выраженные связывающие их детали: присутствовали повторяющиеся архитектурные элементы, вроде опоясывающего фасад уникального орнамента, а также венчающий главную крышу одиночный высокий шпиль с высеченными по черному металлу иероглифоподобными знаками; имелась и характерная кладка камня, которая изнутри своей формой вырисовывала уже знакомый силуэт змееобразного существа; совпадали длинные широкие стрельчатые окна с остатками искусно созданной центральной мозаикой, а главное: рядом непременно возвышалась массивная колокольная башня — не меньше сорока футов в длину — с крупным и тяжелым колоколом, испещренным все теми же знаками, что и шпиль.
Даже беглый взгляд не оставлял никаких сомнений: эти необыкновенные сооружения являли собой не просто местные святыни — это были храмы, а значит, когда-то служили местом религиозного поклонения. Впрочем, загадкой оставалось другое: кому молились в этих стенах? Было ли это одним из грубых и наиболее извращенных ответвлений стрегерии? Или, быть может, это верование было заимствовано из римской языческой религии?
В пользу последнего говорила не только специфичность тотемных образов из храмов, но и раскиданные по болотам змееобразные истуканы. Выдвигались разные версии, но наиболее приближенными считались две: искаженное представление священной змеи Асклепия или, что в те времена показалось наиболее вероятным, видоизмененное воплощение бога Гликона. И хотя именно Гликон, чьи сохранившиеся по сей день статуи наиболее точно соответствовали найденным изображениям, считался ключом к разгадке, главная тайна оставалась нераскрытой. Никто так и не смог дать достаточно убедительного ответа, почему его фигура стала столь почитаемой именно в этой глухой местности.
Что же касалось полного отсутствия какой-либо знакомой и знаковой атрибутики католицизма, то этот факт неимоверно настораживал и вызывал в праведных и богобоязненных католиках чувство иррациональной тревоги, не поддающейся оценке и анализу.
Университеты в Болонье и Флоренции одними из первых озаботились происхождением непонятной символики храмов и запросили гипсовые слепки, художественные зарисовки, а также копии фотоснимков для подробного изучения письменности. Наряду с этими событиями в поселения все больше прибывали представители иезуитского ордена, которые, помимо миссионерской деятельности, занимались выборочной реставрацией и облагораживанием старинных домов, превращая самые удачно расположенные и крупные из них в здания муниципалитета; в то же время возник и единый архив имени святой Марии, в котором сохранялись сведения обо всем, что удавалось выяснить.
***
Спустя год, когда я по завершении экспедиции в регионе Кампания наконец вернулся в свою квартиру в Риме и вновь начал погружаться в новости прессы, то обнаружил настораживающие статьи в «Il Popolo d'Italia» и «Il Messaggero», в которых не только демонстрировались снимки таинственных храмов, но говорилось и о нескольких переведенных иероглифах. Несмотря на то, что жители поселений не спешили идти на контакт и делиться сведениями о своей жизни с чужаками, а общий текст так и не был полностью предоставлен публике и почти весь оставался загадкой — даже с теми крохами представленной в статье информации мне становилось совершенно понятным, что речь шла об уже знакомом мне культе. Оставшийся вечер я провел за поисками своих заметок: исписанных и изрисованных ломаными линиями жутких удлиненных фигур, а также нечитаемых письмен в тетрадях, сделанных моей собственной рукой шесть лет назад на Тенерифе, в поселении Гуимар. Тогда, находясь в составе небольшой экспедиции в Испании немногим больше месяца, я сходил с ума от вынужденной задержки в работе и бесцельно слонялся по окрестностям, пока волею случая не решился отправиться в окутанное тайнами ущелье Бадахос. Чтобы не нагружать повествование излишними деталями, я изложу эту историю позже, однако сейчас важным будет уточнить, что я до сих пор не знаю ни как попал туда, ни как выбрался наружу. В моей бедной памяти навсегда запечатлелся изнурительный и бесцельный путь во тьме бесконечно удаляющегося каменного коридора, который неведомым образом вывел меня на гигантских размеров поляну, залитую белесым светом высоко застывшей в ночном небе полной луны. Тогда я не сразу понял, что оказался перед зловещим, темнеющим в ветвях лавра и высоких сосен странном здании, но стоило заметить его силуэт, как я забыл обо всем и погрузился в безмолвное созерцание поистине величественного сооружения. В моих воспоминаниях до сих пор живо мерцают незнакомые символы, коими была испещрена представшая пред моими глазами высокая округлая стена, и венчавший ее вершину уродливый острый шпиль, чей длинный чернеющий образ был подернут неестественно закручивающейся плотной дымкой тумана. Высеченные на мрачном камне неровные символы и ужасающие в своем детальном воспроизведении горельефы ползучих змеевидных тварей, обвивавших уступы и углы богопротивного храма, пугали меня и, одновременно с этим, вызывали омерзительный в своем проявлении восторг; а та мистическая, почти сакральная связь, которую я явственно ощущал всем своим телом, захватила мое сознание, и все, что я мог, — это неотрывно смотреть за хаотичной изменчивостью теней. И я смотрел, впитывал в себя каждую деталь, чтобы восстановить ее позже в своем разуме и познать, как мне тогда казалось, нечто великое, немыслимое, но давно утерянное и позабытое. Утром меня в бессознательном состоянии обнаружил охранник на террасных плантациях бананов, которые, хоть и находились в окрестностях Гуимар, но были примерно в семи километрах от входа в ущелье Бадахос. Никто не мог объяснить, ни как я попал туда, ни когда я там оказался. Лишь некоторое время спустя я узнал, с чем мне довелось столкнуться, и это открытие оставило неизгладимый отпечаток на всей моей дальнейшей научной деятельности. Стоит упомянуть, что в фольклоре Италии и местных преданиях культ, храм которого мне чудом довелось лицезреть на Канарских островах, не был распространен, если не сказать неизвестен. Ранее разрозненные пустые поселения пусть редко, но обнаруживались в разных частях Европы при работах в труднопроходимых местах, но до сих пор никто не встречал достоверного подтверждения, что подобное могло существовать и на землях Италии. Корни культа, о котором мне нехотя поведали в Гуимар, уходили столь глубоко в историю, что упирались чуть ли не в раннее язычество, распространенное в те далекие времена повсеместно, однако по непонятным мне причинам именно этот культ разительно отличался от своих предшественников и уже в те годы начал проявлять признаки монотеистического верования. История возникновения культа в тех редких случаях, когда упоминание о нем вызывало у собеседника узнавание, неизбежно отсылала к почти забытым легендам о скрытных ашуитских племенах, которые некогда населяли труднодоступные горы и непроходимые леса Европы; а поклонялись они и возносили мольбы с протяжными песнями не кому иному, как змеиному лику бога смерти, Тэ́а-Анну́ку. В тот вечер я отыскал свои записи и рисунки и сравнил их с теми изображениями, что были напечатаны в газетах. Более не оставалось никаких сомнений — отдельные символы полностью совпадали, равно как и изображения змееподобных существ с тонкими искривленными хвостами и иногда встречающимися убогими конечностями, отдаленно напоминающими предплечья человеческой руки с вывернутыми проксимальными фалангами пальцев. Если бы я не видел собственными глазами тот храм в ущелье Бадахос, если бы не запечатлел в своем сознании те богомерзкие образы извивающихся на стенах тварей, то воспринял бы эти статьи, как неумелую шутку, призванную разрядить обстановку в напряженное для Италии время. Все мои последующие попытки связаться с представителями ордена иезуитов или с профессором Меролец, занимавшимся расшифровкой письменности в университете во Флоренции, оказались неуспешными, а околонаучные статьи в газетах превратились в пошлую колонку в фиглярских тонах с надуманными фактами, в которой раз от раза сообщалось о вульгарной секте, желающей развратить добропорядочных католиков. Кто знает, к каким последствиям могли бы привести подобные инсинуации, выдаваемые за сенсационные открытия от сомнительных экспертов, но к тому моменту произошел ряд событий, изменивший положение дел не только в Италии, но и во всем мире. Тогда во всей Европе вспыхнула тяжелая кровопролитная война, которая положила конец не только статьям, но и различным исследованиям, в частности о найденных поселениях на осушенных Понтийских болотах. Спустя шесть лет никто и не вспомнил, что какие-то храмы и омерзительные змеелюдные истуканы вызывали панический страх и отторжение. Католический богобоязненный народ Италии, хоть и относился к таким вещам с опаской, но, будучи глубоко потрясенным всем произошедшим, предпочел отгородиться от таинственных происшествий в Литтории и занялся восстановлением собственной жизни. Еще через полгода, когда стало понятно, что страна начала оправляться от тяжелых последствий войны, все четыре поселения объединили и дали им единое говорящее название: Небьерра. Бывшие деревни или, как когда-то их опрометчиво назвал Пальтере, «древние города» формально поделились по сторонам света, и флёр загадочности окончательно потух. Немногим позже новоизбранные власти распорядились создать специальную программу для переселенцев: людей, которые после войны находились в тяжелой жизненной ситуации и искали место, где могли бы начать все сначала. Тогда в Небьерру хлынул поток страждущих и прекратились даже те нечастые новости, кои еще появлялись в прессе. С тех самых пор я больше не слышал ничего о печально известных болотах, хотя и продолжал по мере сил заниматься исследованием ашуитских племен, путешествуя по странам западной и восточной Европы и, пусть редко, но находя разрозненные следы их пребывания.***
В начале лета 1988 года я в составе скромной экспедиции находился в реликтовом лесу Броселианд, что расположен на армориканской возвышенности — самом древнем горном массиве Евразии. В его удаленной и дикой части, по заверениям местных егерей, случайно обнаружились характерные для человеческих поселений развалины, остатки бытовых артефактов, а также причудливой формы истуканы, состоящие из уже знакомого мне черного камня. И хотя на первый взгляд все эти характерные архитектурные элементы, равно как и сами памятники, были безвозвратно изничтожены временем, я не мог не заметить зловещего сходства отдельных элементов с теми самыми ашуитскими поселениями, однажды найденными на Понтийских болотах. Это наблюдение до того потрясло меня, что я порывался немедленно вернуться в Италию и вплотную заняться изучением уцелевшего храма, но по независящим от меня причинам поездку пришлось отложить на год. Тогда же я получил встревожившее меня известие от профессора Э. Р. Озье, к которому еще в молодости был приставлен в качестве ассистента в Археологическом музее Неаполя. В коротком письме говорилось, что восточную часть Небьерры крупный застройщик Италии собирается полностью выкупить и превратить в некое культурное место для отдыха. Сложно ответить, почему эта новость вызвала во мне столь горячий и противоречивый отклик. Мне довелось побывать в Небьерре лишь раз, и живописную красоту этого места поистине сложно переоценить. Без сомнения, именно там расположен один из немногих уцелевших храмов Тэ́а-Анну́ка, коих я за всю жизнь обнаружил не больше трех. Но помимо красоты и очарования я явственно запомнил еще кое-что: это место внушало мне непонятную тревогу, хотя природу своих чувств я так и не смог определить и по сей день считаю, что вызвано оно было охватившей меня в те дни бессонницей.
