Плейлист, который никто не слышал.

Утро началось так же, как и большинство других в этом доме — со звука кипящего чайника и стука тарелки об стол. Серый свет пробивался сквозь шторы, лениво ложась на старую мебель и разбросанные по полу учебники. В комнате стояла тишина, натянутая, как струна, готовая лопнуть от любого слова. Лея не спала эту ночь и вышла на кухню в оверсайз-толстовке с капюшоном, натянутым почти до глаз. Рукава сползали до самых пальцев, но даже этого оказалось недостаточно — с запястья выглядывали тонкие, исчерканные строчки чернила, ещё не до конца смытые. Мама сидела за столом, пролистывая ленту в телефоне и поджимая губы. Молчание длилось недолго. — Ты снова исписала себя, — с раздражением сказала она, не отрывая взгляда от экрана. — Это уже ненормально, Лея. Ты вообще себя видела? Лея промолчала. Она взяла кружку, налила себе чаю. Молча. Словно слова не существуют. Словно она тоже — не совсем здесь. — Ты специально это делаешь? — продолжила мама. — Чтобы я волновалась? Чтобы потом всем рассказывать, какая ты несчастная? Ответа не последовало. Только глухой глоток из кружки. Горячий чай обжигал горло, но лучше обжечься внутри, чем снова слушать. Мама склонила голову, глядя на неё внимательнее. В глазах — усталость, раздражение, и что-то ещё — что Лея не могла или не хотела распознавать. — Ты всю ночь была на крыше, да? У тебя вид… как будто ты где-то бродила. Что ты там ищешь, а? Лея подняла глаза. Взгляд был твёрдым, хоть и уставшим. — Нет. — Не ври мне. — Я не вру, — сказала она глухо. Слишком устала, чтобы спорить, слишком сдержанна, чтобы крикнуть. Просто “нет”, будто поставила точку. Конец обсуждению. Мама отвернулась, качнув головой. — Ты когда-нибудь повзрослеешь? Лея взяла свою чашку и, не отвечая, ушла обратно в комнату. Ответы — это тоже роскошь. А у неё сегодня нет сил ни на роскошь, ни на оправдания. Сегодня — воскресенье. Тот самый день, когда у других будто бы жизнь замирает на паузе: утренний кофе, смешные видео, голос мамы с кухни, запах блинов или сырников. А у Леи — наоборот. Воскресенье делает всё громче. Мысли становятся навязчивей, одиночество — осязаемей, а каждый звук в квартире — раздражающим. Мама с утра снова хлопает дверцами шкафа, ворчит по телефону, от неё веет усталостью, как от перегоревшей лампы. Но Лее всё равно. Она внутри — как в аквариуме: всё размыто, а звуки доносятся, как сквозь воду. Мысли не отпускают. Они как тень, прилипшая к пяткам. Всё то же: Мишель, несказанные слова, страх быть лишней. Всё, что она чувствует, разрастается, как сорняк в груди — душит. — Ты куда опять собралась? — голос матери раздался из кухни, резкий, будто удар по стеклу. Лея уже натягивала куртку, держа на плече рюкзак, в который набросала наушники, блокнот и худи потеплее. Молчит. — И опять выглядишь как… — мать вышла в прихожую, осмотрела её с головы до ног. — Ты хоть в зеркало смотрелась? Волосы как пакля, штаны помятые, опять этот балахон на три размера больше. Люди же смотрят. Лея застегнула молнию и натянула капюшон, как капкан. Слова пролетали мимо, как пустые банки, брошенные в стену. — Ты даже не сказала, куда идёшь. Уходишь, как будто дома — гостиница. — Я выйду. — тихо, почти шёпотом, даже не глядя на мать. — Ты слышишь вообще, что я говорю?! — голос становился всё громче, ближе, тяжелее. — Хоть раз можно было бы по-человечески спросить. А не шарахаться, как дикая. Думаешь, я не вижу, что ты вечно уходишь, чтобы не разговаривать со мной? Но Лея уже стояла у двери. В её груди всё кипело — от этой застарелой боли, от вечной холодности, от слов, которые всегда звучали как обвинения. Она не ответила. Просто вышла. Закрыла дверь. И в этот момент — как будто захлопнула клетку с хищником внутри. Она надевает наушники. Первый гул баса — как отсечка от реальности. Как будто звук способен хоть немного заглушить внутренний вой. Песня наугад. Любая, где слова режут по коже, будто знают, что у неё внутри. «Блейзи- ножи» Лея натягивает куртку поверх чёрного худи, капюшон — на глаза. Кроссовки на голую ногу, лишь бы выйти. Выйти — хоть куда-нибудь, лишь бы не здесь.  «Я разорву твоё сердце в клочья, мне будет пох, Пока ты будешь плакать маме, что я плохой.» Она почти не смотрит, куда идёт: ноги сами ведут. Мимо пустых дворов, по облупленным ступеням, через закуток с мусорными баками, где когда-то сломали фонарь. «Я пропал,  меня нет,  тебе это нужно,  а мне нет» Пятиэтажка. Та самая. Дверь подъезда со сломанным домофоном, а внутри — бетонная лестница к зарешеченной двери. А потом — старый, железный, скрипучий люк, ведущий на крышу. Он тяжело даётся, ржавчина цепляется за пальцы, но Лея уже здесь. На крыше. Огни Ростова рассыпаны под ногами, как чужие жизни. Где-то далеко сигналит машина, где-то играет музыка из открытого окна — там, внизу, у кого-то обычный вечер. А у неё — свои традиции. Лея садится на край, свесив ноги в пустоту. Ветер тянет капюшон, но она не сдерживается — пусть тянет. В наушниках «Кишлак- двинулся на тебе» резкие биты и голос, будто задыхается.  «Но меня уже не будет существовать Всё то, что я хотел — не смогу рассказать» Мысли снова заползают в голову: «Может, я всё и правда придумала?» «Может, я не нужна?» «Почему все молчат, когда мне плохо?..» Каждая фраза звучит громче музыки. И она думает, что, может, если посидеть тут подольше, они станут тише. Может, ветер унесёт. Хотя бы до завтра. «Я как все, только двинулся на тебе как-то слишком сильно, Чтоб другие не узнали, я скрывал свои глаза.» Глядела по сторонам, болтая ногами. В ушах — музыка, единственное, что держало её на плаву. Песни сменялись, одна за другой, как главы в книге, которую она читала. Когда мысли снова возвращались к матери — начинала играть «nmilova- Любить». Там, в этих дерганых, напряжённых нотах, был весь холод их дома. Всё то, как мама смотрела на неё — будто через стенку, через призму вечного недовольства.  «Но не мешало нам бить Бить, бить друг друга так сильно Любить, бить, бить тебя и меня» Как будто сама Лея — лишь тень чего-то, что мама когда-то ожидала, но не получила. «Я не такая, как ты хотела.»думала она и сжимала ладони в карманах толстовки. Но стоило появиться образу Мишель, как трек незаметно сменялся на «Кишлак- Заколдовала». Он был мягче, теплее, но от этого — только больнее.  «Она меня заколдовала Не пить мне больше эликсира Танцы если до упаду Поцелуи только мимо» Потому что Лея снова и снова прокручивала: кто она для Мишель? Друг? Знакомая с крыши? Просто девочка с мрачными глазами, которая болтает слишком много, но не слышит ответов? «Женщин не бывает мало, думал я пока не встретил Ту которой макияж портил дождь и сильный ветер» Мишель почти ничего не рассказывала о себе. За две их встречи Лея узнала меньше, чем хотелось бы. И в этом была своя странная несправедливость: Лея будто отдавалась полностью, открывая все порезы, все мысли, но не получала ничего взамен. И всё же… она не могла злиться. Мишель была как комета. Яркая, невозможная, харизматичная. В каждой её фразе — остроумие. В каждом взгляде — что-то живое, настоящее, как будто она видела больше, чем говорит. Лея любила наблюдать за тем, как Мишель двигается, как сжимает губы, когда думает. Даже когда та молчит — это была особая форма общения. «Как можно быть такой идеальной и такой далёкой одновременно?» — спрашивала себя Лея, глядя в небо, по которому вяло тянулись облака. «Почему ты ничего не рассказываешь?» «Почему я не смею спросить?» «Я никогда таких не трогал, недотрога Даже твоя тень, даже мятая постель Так же ненавидишь всех людей, я ненавижу дважды.» Внутри — беспокойство. Гложущее, цепкое. Как там у Мишель дома? Всё ли в порядке? Что значит та ссора с матерью? И главное — неужели Лея снова придумала себе кого-то, кто не собирается оставаться? Музыка всё ещё играла. Следом пошла песня «CMH — Когда я умру». Гулкий, почти интимный голос пробивался сквозь туман мыслей, как будто кто-то говорил вслух то, что Лея боялась сформулировать внутри себя. Она шагнула на лестничную клетку, прислонилась к холодной стене и почти шепотом, еле слышно, стала повторять за строчками: «Впереди меня лишь пустота, неизбежный путь ко дну Я хочу, чтоб ты смеялась, когда я умру, когда я умру.» Каждое слово эхом отзывалось внутри. И чем больше она пела, чем тише становился голос разума, тем спокойнее ей было. Будто выдыхала. Будто страхи, тяжесть в груди, сгустки тревоги — всё растворялось. Впервые за долгое время Лея почувствовала… не радость, нет. Но свободу. Как будто, говоря вслух самое страшное, она отвоёвывала себе право жить. «Когда я умру…» — снова прошептала она, но теперь в этом шёпоте не было ужаса, только легкая ирония, почти усталость. «А ведь я всё ещё здесь. Значит, могу пока не думать об этом.» Телефон завибрировал в кармане. Лея достала его, мельком глянув на экран. Одно короткое сообщение: Мишель: встретимся на крыше через 20 минут Она застыла. Просто две строчки. Простое приглашение. Но внутри у неё будто что-то обрушилось. Почему так внезапно? Почему именно сейчас? Что-то случилось? Может, это она — теперь та, кто на грани? В голове закрутились тени. Лея не знала, что тревожит её больше — встреча или тишина до неё. Она чувствовала, как кожа на руках покрывается мурашками, будто тело уже знает: будет что-то важное. Может, страшное. Может, необратимое. — Пожалуйста. только не ты, — шепчет Лея. — Только не ты. «Не повторяй моих ошибок, не романтизируй грусть Мы щас живём лучшую жизнь, пока по венам бьётся пульс» В груди снова разгорается тот глухой комок. Ей нужно узнать. Нужно понять. Нужно удержать.  «Мы все больны, и я умру, и ты умрёшь Ну, а пока живи, живи, живи, живи, живи.» Лея сидела обняв колени и склонив голову. Наушники всё ещё были в ушах — будто барьер между ней и реальностью, между ней и тем, что она боится услышать. «Да, у меня тоже может есть крылья Но болит недостаточно сильно.» Треки сменялись один за другим, но она почти не слушала — только отрывки. Отдельные фразы пробивали в сознание. Всё остальное было глухо, как под водой. «Всякий раз признаться себе же сам не могу. Что всё равно бы предпочёл кошмары миру наяву.» Прошло уже больше двадцати минут. Двадцать пять. Сначала Лея подумала, что Мишель передумала. Или случилось что-то страшное, о чем даже думать не хочется. «В желудке ударная доза Феназепама, спокойной ночи» Её пальцы сжались в кулаки, на зубах появилась привычка стискивать челюсть — и не отпускать. Тревога начала затапливать изнутри, как ледяная вода — терпеливая, но неизбежная. «Почему она не приходит? Почему молчит?» «Где бы ты не был,  Здесь тебя нету.» И вдруг. Что-то в воздухе, какая-то вибрация изменилась. Лея сняла наушники, как будто интуиция подтолкнула это сделать. Обернулась и сердце дернулось, будто кто-то резко схватил его изнутри. Мишель. Стоит за её спиной.  Видимо уже давно. Молча. Неподвижно. Глаза Леи расширились. Мишель была будто не из этой сцены. Потрёпанная. С огромным рюкзаком, который провисал с одного плеча. Растекшийся макияж под глазами придавал лицу чужую усталость — такую, от которой не отдохнёшь. Волосы спутаны, щека красная, как будто её недавно тронули слишком грубо. Одежда помята, взгляд не сфокусирован. — Мишель? — Лея встала. — Что с тобой? Ты в порядке? Что случилось? Мишель посмотрела на неё, без улыбки, без привычной искорки в глазах. Только пустота, сдерживаемая на грани. — Я сбежала из дома, — тихо сказала она. — Сегодня утром. Просто собрала всё и ушла. Слова упали в пространство между ними, как камень в воду. Лея резко сорвалась с места — будто всё, что копилось за последние 25 минут, наконец вырвалось в движение. Она подбежала к Мишель, и на секунду остановилась прямо перед ней, почти уткнувшись лбом в её плечо. Сердце било в груди неистово. Она хотела обнять — очень. Всё тело словно звенело от этого желания. Но Лея застыла. Что-то внутри резко нажало на тормоза. «А вдруг ей не хочется? А вдруг это лишнее? Может, ей вообще сейчас не до этого? Личное пространство. Она вся дрожит, но вдруг не от холода?» Она опустила руки, так и не решившись. Просто стояла рядом, смотрела, не мигая. И вдруг — движение. Мишель, молча, раскинула руки. Без слов. Без условий. Лея шагнула вперёд, и её тело почти само нырнуло в объятия. Она почувствовала, как Мишель крепко прижимает её к себе, почти болезненно. И в этот момент всё внутри Леи вспыхнуло — как огонь, как свет в темноте. “Так тепло. Так мягко. Так правильно. Она настоящая. Живая. Не иллюзия. И она держит меня. И это — не случайность.” В этом прикосновении было больше смысла, чем в тысячах слов. Больше честности, чем в любом разговоре. Больше безопасности, чем Лея чувствовала за последние месяцы. Она даже улыбнулась. Почти. Почти. Но — резко. Мысль ударила, как холодный воздух: «Она же сбежала. У неё проблемы. А я просто кайфую от объятий?! Эгоистка. Прекрати.» Лея аккуратно отстранилась, положив ладони на плечи Мишель. Смотрела ей в лицо, в глаза, в эти черные как ночь зрачки, в которых было всё — и боль, и страх, и усталость. — Мишель… — тихо сказала Лея. — Что случилось? Почему ты ушла? Мишель отвела взгляд. Нижняя губа дрогнула, будто она сдерживала что-то, что не готово быть выпущенным наружу. Она покачала головой. — Я не хочу сейчас. — её голос был хриплым, будто сгоревшим. — Прости. Просто не сейчас. Лея кивнула. Не стала настаивать. Просто осталась рядом. Иногда молчание — это тоже забота. Лея осталась стоять, чувствуя, как тепло от прикосновения постепенно уходит, уступая место холодной неопределённости. Мишель всё ещё держала руки Леи на своих плечах, но в её глазах мелькала тень мучительного сожаления. Легкая пауза повисла между ними, наполненная невыразимым горем. — Мишель, я просто хочу понять, — снова заговорила Лея, голос её был тихим, почти шепотом, — я вижу, что тебе больно, и мне не безразлично. Расскажи, что происходит. Я здесь. Но Мишель лишь опустила взгляд, словно слова были ей слишком обременительны. Её губы сжались, и после долгой паузы она тихо сказала: — Не сейчас. Мне трудно. Мне хочется уйти от этого всего, Лея. Я сбежала из дома, потому что там всё давило, всё душило. Здесь, я могу хотя бы попытаться дышать, забыть о том, что постоянно мучает меня? Лея ощущала, как внутри всё сжимается от боли. В её голове крутились мысли: «Как много мы теряем, когда молчим, когда не делимся нашими страхами» — и одновременно: «Может, я всё придумала?» Но она не стала озвучивать это. Её взгляд блуждал по измазанному лицу Мишель, по её потускневшим глазам, и тут Лея поняла, как глубоко её восхищает эта девушка. Здесь, в этом мимолётном моменте, Мишель казалась идеалом хотя бы потому, что умела проживать свою боль с такой откровенностью, какую Лея так и не могла себе позволить. В голове, даже без наушников, заиграла песня «Щенки- Станешь большой» «Я никогда не видел таких сильных, как ты А ты знаешь, ведь я бывал на боях UFC» Она такая сильная, — подумала Лея, — и такая уязвимая одновременно. Я хочу понять её, но боюсь задеть ту грань, где ей больно. «Видишь, люди стоят в изумлении, раскрывши рты? И если ты вдруг захочешь меня спросить Чему они рады и что их так поразило? Почему о тебе на каждом шагу трубят? Они никогда не видели такой силы. А сейчас они смотрят на тебя.» Лея мягко сдвинула руки, словно хотела оставить Мишель в покое, но при этом остаться рядом. Её сердце билось учащенно. — Мишель, — снова сказала Лея, наклоняясь чуть ближе, — может, расскажешь мне… хотя бы немного? Я понимаю, если не хочешь, но мне важно знать, чтобы не оставаться в темноте… вместе с тобой. Лишние слова повисли в воздухе. На мгновение казалось, что время остановилось в этой тихой, мучительной тишине. Мишель молчала, глаза её искали ответы в воздухе, как будто в поисках утешения. — Я… — наконец, начала она, но голос прервался, и она закрыла глаза, сжимая чокер на шее. Затем тихо, почти неразборчиво, добавила: — Мне просто надо уйти… уйти хоть на немного от этого дома, от всего, что давит. Я не знаю, что делать, Лея. Лея почувствовала, как внутри пронзила острая боль – такой знакомой, как её собственные мысли, которые так часто обращались к мысли о том, что, может, всё закончить. Но в этот момент, когда Мишель призналась хоть в малейшей доле своей боли, Лея испытала, как вспыхивает желание помочь, желание быть рядом. Она на мгновение прижалась к Мишель, но затем осторожно отстранилась, как будто чувствуя, что слишком тесный контакт может причинить ещё большую боль. — Спасибо, что доверилась, — сказала Лея тихо, глядя в пол, — я буду рядом, если ты захочешь поговорить, то есть, когда будешь готова. В её голосе звучало искреннее обещание, не обременённое пустыми словами. Лея, несмотря на внутреннее смятение, почувствовала, что этот короткий момент откровения стал маленьким лучиком света, который помогает ей справиться с нависающей тьмой. Но одновременно в голове продолжали мелькать тревожные мысли: Может, мы обе уже так потерялись, что не сможем найти дорогу назад? Может, эта дорога — единственный выход, но слишком ли я боюсь узнать, что там, за поворотом, ничего не изменится…? Оба этих чувства, боль и тихая надежда, смешивались внутри, оставляя Лейю в подвешенном состоянии между страхом и стремлением к переменам. И они обе стояли на краю этой неясной, неопределённой ночи, где ответы казались как близкими, так и недосягаемыми.