Плейлист, который никто не слышал.

На крыше было тихо, только ветер игрался с краем покрывала, которое Лея принесла сюда еще в начале осени — тогда ей казалось, что это место будет её убежищем. Теперь оно стало убежищем и для кого-то ещё. — Хочешь, останемся тут на ночь, — тихо сказала Лея, не глядя на Мишель, чтобы не спугнуть. — Вместе утром сходим в школу. Мишель молчала. Она сидела, поджав ноги, и теребила рукав своей рубашки. На ней всё ещё была школьная форма, только мятая и немного испачканная, будто она где-то бежала по траве или пыли. — Ну? — Лея всё-таки повернула голову, всматриваясь в лицо подруги. — Ты ведь не хочешь домой. А тут, наверху, никто не найдёт. Мишель посмотрела в сторону города. Светофоры на перекрёстке щёлкали цветами, машины проезжали внизу, а здесь — будто другой мир. — В школе меня, скорее всего, подкараулят, — наконец сказала она, всё так же не отрывая взгляда от огней. — Кто? — Лея тут же напряглась, но Мишель не ответила. — Просто… потом, ладно? — сказала Мишель, почти умоляюще. — Не сейчас. Лея кивнула. Она поняла: сейчас лучше не давить. — Тогда оставайся, — мягко повторила она. — У меня тут даже термос с чаем остался. И Мишель, немного помедлив, наконец кивнула. Они устроились у парапета, закутавшись в старое покрывало. Под их ногами мерцал город — в огнях, в тени, в спешке. Дома стояли ровными рядами, как коробки, окна — как крошечные порталы в чужие жизни. Где-то вдалеке мигал экран с рекламой — свет менялся с синего на ярко-жёлтый, как ритм чужого, нескончаемого дня. Машины сновали по улицам, будто кто-то снизу на них дул — медленно, равномерно, без смысла, но с постоянством. Пыль висела в воздухе, и свет фонарей делал её золотистой. Лея смотрела вниз, потом в сторону — на Мишель. Мишель — на город, потом, будто случайно, на Лею. Обе молчали. Молчание не было тяжёлым. Оно было наполнено. Воздух между ними казался живым — как будто, если приглядеться, можно было бы увидеть, как он дрожит от всего, что осталось несказанным. Иногда их взгляды встречались. Совсем ненадолго. Не как у тех, кто ищет подтверждения, а как у тех, кто просто проверяет — “ты тут?” И каждый раз ответ был: “да, я тут.” Над головой прополз самолёт — точка со светом, и Лея почему-то подумала, как глупо — там кто-то пьёт томатный сок и читает журнал, а здесь, на крыше, ей просто хочется остаться в этом вечере ещё немного. — А что ты вечно слушаешь в этих своих наушниках? — вдруг спросила Мишель, чуть повернув голову к Лее. Лея сначала не поняла, о чём она. Потом — напряглась. Это был её личный мир, её уязвимость. Никто никогда не слышал её плейлист. Никто. Ни подруга в начальной школе, ни те, кого она называла «почти друзьями», ни Даша с параллели, с которой у неё когда-то были неловкие взгляды в столовой. В 13 лет её ровесницы уже успели это растоптать. Они нашли её TikTok, увидели видео, как она подпевает странную песню, и под этим роликом собралось слишком много насмешек. Они писали, что у неё «отстойный вкус», что «такую музыку слушают только тупые», они добились, чтобы ей заблокировали страницу. Потом — караулили её возле дома и били. Однажды — кулаком в живот, и Лея тогда впервые поняла, как чувствуется страх, когда ты один и никому не можешь сказать. Она не рассказывала об этом никому. Даже себе иногда запрещала вспоминать. Но память держалась — как шрам, невидимый, но тянущий в холод. Теперь Лея сидела рядом с Мишель. Та спрашивала без насмешки, без нажима. Просто интересно. И что-то в этом голосе было неопасное. Лея медленно вынула один наушник. Её рука чуть дрожала — не потому что холодно, а потому что страшно. Страшнее, чем тогда, когда пряталась за гаражами от обидчиков. Без слов она протянула наушник Мишель. Включила «рандом». Это была почти рулетка. Могла начаться какая-нибудь несмешная трэш-поп песня или старый архивный трэк из депрессивного периода. Но вместо этого — в ночной тишине заиграло: «А на кухне суп мой стынет, в голове одно: “Я тебя люблю”…» У Леи сжалось в груди. «Мяч гоняю по двору, в голове одно: “Я тебя люблю”…» Она вдруг почувствовала, как что-то в ней разлепляется. Как будто то, что было склеено заживо, начало дышать. «Сны хорошие и плохие, в голове одно: “Я тебя люблю”…» Эти строчки — простые, будто детские — отразились от чего-то очень настоящего внутри. Песня была не о ней, и не о Мишель, и в то же время — о них. О тепле, которое она давно не пускала. О словах, которые никогда не произносила вслух. И Мишель молчала. Просто слушала. А Лея смотрела на её профиль, в полутьме, под трепещущими тенями от города, и думала только одно: «Пусть она не отдаёт наушник. Ещё чуть-чуть. Пусть остаётся.» Последние ноты будто растворились в воздухе. «И за углом с ножом ждёт осень, в голове одно: “Я тебя люблю”…» Голос певца стих. Лея не сразу осознала, что они обе уже секунд тридцать смотрят друг на друга. Не напрямую, не дерзко — будто сквозь что-то прозрачное, но плотное, как стекло между вагонами метро. Но — прямо. Без защиты. У Мишель в глазах вдруг вспыхнуло. Не страх, не слёзы — огонь. Живой, почти безумный, как у тех, кто стоит на краю и уже не боится. — Давай сбежим в Питер, — сказала она. Громким шёпотом. Слишком громким для ночи, слишком тихим для крика. Это не было игрой. Это не было шуткой. Это было настоящее — пульсирующее, дикое, почти глупое в своей храбрости. Лея задержала дыхание. В груди сжалось — не от страха, а от того, что внутри неё что-то вдруг начало ломаться. Медленно, хрустя, как лёд под ногами весной. Она не ответила сразу. Только почувствовала, как по венам разливается странное тепло. Как будто песня всё ещё звучала — не в наушнике, а внутри. Питер. Город, которого она никогда не видела. Только по фото, по мечтам, по странным историям из чатов. Серый, холодный, как и она сама. Но, может быть, там — можно дышать иначе? Лея кивнула. Тоже почти незаметно. А потом — впервые за всю ночь они обе — улыбнулись.