Domino

В его комнате не было ни часов, ни окон, но что-то внутри убеждённо подсказывало, что сейчас ночь. Но по меркам какой планеты? Раньше Блэйд об этом не задумывался. Он просто существовал с этим необъяснимым ощущением времени, текущем в неизвестном месте. Так было до его первого прибытия на Лофу в личине «Блэйда». «Ты помнишь меня?» — спросил знакомый голос. Находясь в каменном зале Дома кандалов невозможно было определить точное время, но глядя в янтарные глаза, читая каждую скрытую в них эмоцию, словно тысячи раз до этого, Блэйд был уверен — глубокий вечер. Прямо сейчас за пределами толстых стен, где-то далеко отсюда, искусственный закат уходил за горизонт, последними лучами солнца сверкнув на поверхности воды. Четыре секунды, пока он делал вдох, чтобы ответить — и остатки света окончательно погасли, погрузив пляж в ночной сумрак. Увидев эту картинку так красочно, будто сам только что стал её свидетелем, Охотник впервые осознал, чьё время отслеживало его сознание. Лофу Сяньчжоу. Цзин Юань на его груди едва заметно пошевелился, вырывая затуманенный разум из воспоминаний. Растительность гинкго покрыла почти всё его тело: листья украшали пепельные волосы, а стебли туго опоясывали конечности, пробуждая в Блэйде иррациональную злость. Словно сама смерть устами Яоши говорила: «Он принадлежит мне». Руки мечника крепче сжали хрупкое тело. — Ты не спишь? — Цзин Юань слабо поёрзал в его объятиях. — Нет, — Охотник покачал головой, хоть и находился вне поля зрения мужчины. Потом зачем-то добавил: — Просто вспоминал нашу встречу в Доме кандалов. — Хах, — бывший генерал хрипло, но беззлобно, рассмеялся. — А мне сказал, что думать о прошлом нельзя. Блэйд удивлённо раскрыл рот, желая чем-то оправдать себя, но в итоге лишь тихо усмехнулся, признавая поражение. Он мягко поглаживал спину возлюбленного, прижимая его ближе к собственной груди. Их сердца бились в унисон: затухающее Цзин Юаня и здоровое Блэйда. Сегодня один из тех дней, когда мечник должен был поделиться с генералом своей кровью, напитать его силой Изобилия. Но в последнее время он всё чаще и чаще откладывал эти моменты, дотягивая до критической точки, когда Цзин Юань едва мог пошевелить пальцами, слишком ослабленный болезнью. Блэйд ничего не мог с собой поделать — только в таком состоянии его Цзин Юань возвращался к нему. Он был нежным и игривым, кротким и любящим. Мечник зарылся носом в густые волосы, вдыхая родной аромат. Плоды гинкго имели резкий запах прогорклого масла, но Блэйд не замечал — с любовью даже вонь тухлой рыбы покажется не менее чарующей, чем благоухание самых сладких цветов. — Помнишь наши вечера в Чешуйчатом ущелье? — голос генерала был едва слышен. — Да… Мы часто сидели у воды, глядя на уходящее солнце, — Охотник не заметил, как приписал себя к прошлому, которое не считал своим. — Мы разговаривали. О смерти, о любви, о долголетии — Блэйд помнил. Не досконально, конечно. Общими чертами, оборванными фразами, украденными поцелуями — воспоминания то гасли, то вновь вспыхивали перед глазами, заставляя его сердце загнанно биться в груди, словно в клетке. Но заключённым здесь был явно не он. — Знаешь, я ненавижу тебя каждый раз, когда ты заставляешь меня пить кровь, — руки мечника замерли. Цзин Юань сказал это с тоскливой нежностью, почти ласково, но от этого его слова пронзили Охотника ещё глубже, оседая болезненным спазмом где-то внутри. Он не заметил, как перестал дышать, пока генерал не продолжил: — Мой милый Блэйд, это так несправедливо. Мара завладевает моим сознанием, контролирует моё тело… Почему ты позволяешь мне приносить тебе боль? Почему заставляешь страдать, глядя на последствия моих действий, когда разум становится яснее? Ты ведь знаешь, что я никогда не мог смириться с твоими мучениями — и сейчас ты делаешь меня их главным источником… Я ненавижу тебя за то, что моими руками делаешь больно себе. Но в первую очередь я ненавижу себя за то, что не могу это контролировать. Непрошенные слёзы обожгли глаза. Блэйд попытался сделать вдох, проглотить вязкую слюну, но удушающие цепи осознания настолько туго обвили горло, что удалось лишь прохрипеть отчаянное и жалкое: — Ты не ненавидишь… то, что я заставляю тебя жить? Мужчина на его груди резко выдохнул, словно искренне удивился вопросу. — Это правда, что я устал от своей долгой жизни. Честно говоря, я даже не пытался остановить Фантилию, когда она хотела стереть моё сознание. Но, Блэйд… — Цзин Юань приподнялся на трясущихся локтях, уверенно заглядывая мечнику в глаза. — Если тебе так легче, я готов быть с тобой до самого конца. Он говорил что-то ещё — о чувстве вины, о грехе Инсина и Дань Фэна, о сожалениях — но Блэйд его не слышал. Я готов быть с тобой до самого конца. Я готов быть с тобой до самого конца. Я готов быть с тобой до самого конца. Фраза бесконечно крутилась эхом в его голове, заглушая другие мысли, заглушая чужие голоса. Он почти не дышал — или ему казалось, что он почти не дышал. Вместо кислорода лёгкие наполняли тысячи мелких осколков, рваными ранами оставаясь внутри, а вместо крови по венам текла всепоглощающая любовь к Цзин Юаню, заставляющая его сердце пылать от боли и радости. — Блэйд? — ладонь легла на щёку. Беспокойно нахмурив брови, Цзин Юань гладил его по лицу. Мечник разглядывал возлюбленного сквозь пелену слёз: маленькая родинка под левым глазом, осунувшиеся щёки, светлая чёлка. И эти алые радужки… Сколько эмоций в них было! Преданность, обожание, забота, тоска… «Тоска...» — повторил про себя Блэйд. Слово мягким одеялом накрыло израненное сердце. Кажется, это и есть оно — то неопределённое, что он испытывал, изредка видя Цзин Юаня в обрывках своей памяти. Светлое меланхоличное чувство. Тоска разрасталась в груди, когда он вспоминал генерала. Тоска оседала внутри, когда он видел родное лицо. Тоска сжала его сердце, когда Цзин Юань пообещал остаться с ним до конца. Он посмотрел ему в глаза и обещал остаться. Блэйд не выдержал обрушившихся на него эмоций — зажмурился, позволяя слезам стекать непрекращающимся потоком. Они смывали горечь его существования, тяжесть вины перед Цзин Юанем, разъедающую изнутри ненависть. Он так давно не плакал от переизбытка чувств, что не сдержал жалобного всхлипа, когда ослабевшие руки притянули его ближе, позволяя уткнуться в широкое плечо и зарыться носом в пепельные волосы. Он зарыдал ещё сильнее. Цзин Юань, его милый Цзин Юань… Даже с марой он оставался любящим и чутким. Его радужка не напоминала кровь, а руки не были грубы, словно сухая древесина. Вместо этого мечник видел оттенок лепестков гибискуса, а от каждого прикосновения ощущал нежность шёлка. — Почему ты плачешь, Блэйд? — голос генерала убаюкивал. Мечник попытался ответить, но плач сжимал горло, мешая говорить. Мужчина терпеливо ждал, поглаживая Охотника по макушке. Кожу царапали ростки гинкго, не позволяя Блэйду забыть: он осквернил тело Цзин Юаня, он заставил его страдать ради личной прихоти, он повторил собственный грех. — Прости меня, — сквозь всхлипы проговорил мечник. — Я не дал тебе умереть и вынудил пить кровь, лишь бы ты был рядом. Я ведь знал и понимал цену, но всё равно поступил по-своему, даже не думая, хотел ты этого или нет. Этого хотел я. Он бы ещё тысячу раз сказал «прости», если бы это могло хоть немного облегчить груз ответственности или, что важнее, пережитые Цзин Юанем страдания. — Блэйд, я был искренен, когда говорил, что готов остаться с тобой до самого конца, и я не отказываюсь от своих слов, — Цзин Юань обхватил его лицо ладонями, заставляя посмотреть ему в глаза. Большой палец осторожным движением стёр блестящие дорожки слёз. — Но ты понимаешь, что это не принесёт счастья ни одному из нас. Не вопрос — утверждение. Он слегка приподнялся. Невесомый поцелуй опустился на лоб Охотника, переместился на кончик носа, стал более осязаемым на солёных от слёз губах. Цзин Юань мягко целовал всё его лицо, кончиком языка слизывая невысохшие капли с ресниц. Блэйд таял в его объятиях, расслаблялся под напором ласки. Дышать стало немного легче. — Помнишь, когда-то я хотел найти способ сделать тебя бессмертным? — генерал засмеялся сквозь вспыхнувшую головную боль. — Ты сказал, что я ещё слишком молод, чтобы понять. Кажется, настал момент, когда я должен помочь понять тебе. И Цзин Юань начал рассказывать: об их знакомстве, об отношениях, о последних днях. Он говорил красочно, размеренно, не торопясь, словно смаковал каждое совместное воспоминание. Словно всё это время бережно хранил и ждал, когда сможет поделиться с ним, с Блэйдом. Мечник внимательно слушал. Конечно, многое он помнил сам, но узнавать историю их любви с точки зрения Цзин Юаня было для него впервой. Особое внимание его возлюбленный уделил тому, как долго не мог смириться с быстротечностью жизни Инсина, а когда всё-таки смог — появился Блэйд, исчезнувший на семьсот лет, во время которых генерал беспрерывно винил себя в случившемся. — Ты хочешь остановить наше бесконечно текущее время, чтобы всегда быть вместе? — после всего сказанного спросил Цзин Юань, получая несмелый кивок в ответ. — Но ведь мы уже это сделали, Блэйд. Наше совместно проведённое время уже застыло внутри нас, благодаря всем тем воспоминаниям, которые мы создали за почти восемьсот лет и две твои жизни. Образ прежнего тебя утешал меня в самые горестные моменты и разделял счастье в радостные, до того самого дня, как я встретил и принял нового тебя. Блэйд, я верю, что пока ты обладаешь способностью помнить, ты не будешь один — я согрею тебя, даже не обладая физической оболочкой. — Я не могу отпустить тебя, А-Юань, — Охотник упрямо зажмурился и покачал головой. В груди нарастало отчаянное осознание, принятие неизбежного, а вместе с ним и слабый огонёк смирения. Как иногда дети продолжают капризничать лишь из нежелания соглашаться со взрослыми. В этот момент он действительно чувствовал себя несмышлёным ребёнком. — Можешь, Блэйд, — Цзин Юань ласково ему улыбнулся, заправляя тёмную прядь за ухо. Он смотрел на него с добродушной снисходительностью, словно и правда видел перед собой глупого малыша. А может, просто узнавал в нём молодого себя. Что-то окончательно треснуло внутри мечника. Он прижал генерала к себе, упираясь подбородком в светлую макушку и немигающим взглядом уставившись в потолок. В голове сотней мух роились безнадёжные мысли, но вместо того, чтобы ухватиться хотя бы за одну, Блэйд позволял им наполнять разум. Грудью он чувствовал биение сердца Цзин Юаня: ровное, слабое, глухое. Казалось, что его возлюбленный задремал, но надежда Блэйда разбилась о тихую, но уверенную фразу: — Обещай, что убьёшь меня, если я потеряю над собой контроль. — Я… — Охотник запнулся, тяжело сглатывая. Слова резали горло, не желая выходить наружу, но Блэйд уже всё решил. Ради Цзин Юаня. — Я обещаю. — Спасибо, — мужчина улыбнулся куда-то в чужое плечо, после чего неожиданно издал смешок. — Если так подумать, может, всё это не зря. Мы не смогли попрощаться ни семьсот лет назад, в битве против Шуху, ни год назад, во время вторжения Опустошительницы. Но теперь…? — Цзин Юань… — Блэйд до крови закусил губу, сдерживая слёзы. — Ты глупец. — Что-то не меняется с годами, — мягкий поцелуй опустился на бледную шею мечника. — Я люблю тебя. Что тогда, когда ты был Инсином, что сейчас — ты моя первая и единственная любовь, Блэйд. С каждым словом его голос становился всё тише и тише, но Охотник усердно вслушивался, даже после того, как дыхание Цзин Юаня перестало греть кожу. «Я тоже люблю тебя» — осталось невысказанным, но выгравированным на бессмертном сердце.

***

— Как это печально, — Кафка осматривала умиротворённое лицо генерала в окружении листьев гинкго. Её рука в перчатке скользнула совсем рядом с бледной щекой, но так и не коснулась, опускаясь на деревянный бортик гроба. — Однако, Блэйди, я не совсем понимаю… Разве он не должен был стать обезумевшим живым трупом? Блэйд стоял в стороне, подперев спиной стену. Его глаза бездумно сверлили алую ленту в руках, а разум блуждал где-то далеко. Он всеми силами избегал смотреть на возлюбленного. Скоро они отправят его тело на Лофу — домой. Наверное, Цзин Юань хотел бы быть похороненным по местным обычаям. — На Сяньчжоу есть теория… — голос звучал хрипло и резко в тишине комнаты. — Что мара является последствием ограниченности памяти. Долгоживущие начинают забывать свою жизнь, но несмотря на потерю воспоминаний, в голове остаются самые яркие из эмоций, а они, как правило, негативные. Когда в абсолютно чистом сознании нет ничего, кроме ненависти, горя, страха и сожаления человек поддаётся болезни и сходит с ума. Исходя из этой теории, Цзин Юань, даже заразившись марой, не стал безумцем по одной простой причине — в его памяти хорошие воспоминания оказались ярче плохих. Он сжал алую ленту, поднимая глаза к потолку. Его последние слёзы впитались в пепельные волосы генерала и теперь он не мог плакать, позволяя этой боли копиться внутри и разъедать его душу. Я согрею тебя, даже не обладая физической оболочкой. Блэйд криво усмехнулся. «Цзин Юань, глупец» — он подошёл к гробу, глядя на родное лицо с застывшей на нём кошачьей улыбкой. — «Я ведь должен был умереть первым» Нежный поцелуй опустился на непривычно холодную кожу лба. Красная лента, обвязанная вокруг рукояти меча, напоследок мелькнула в двери, за которой скрылся почти по-настоящему умерший Блэйд.