Inquisitio

— И когда оказалось, что все мои денюжки пропали, а к горлу уже был приставлен нож, на пороге таверны в лучах света появился он, мой спаситель, — неумолкавший всю дорогу Гилл зачем-то именно сейчас сделал драматическую паузу, после которой с придыханием уточнил: — Аллен. — Неожиданный поворот, — скривил губы Юу. — Судьбоносный! — поддакнул Гилл. — Он всех усмирил, всех усадил за стол, всех обыграл в карты, после чего накормил меня и напоил, а потом был столь любезен, что даже предложил свой скромный кров! — Как романти-ично-о-о, — промурлыкал впечатленный Алма. — Заткнись. — Огрызнулся Юу, бесцеремонно спихивая Джонни Гилла с Мугена в грязь и спрыгивая следом. Стручок не соврал: скромным кровом оказалась ветхая рыбацкая лачуга с подгнившей соломенной крышей, продуваемая со всех сторон. Внутри она была ещё хуже, чем снаружи — тесная, ободранная, тёмная. Вчетвером они едва в ней помещались. — Чаоджи, Алма, погуляйте пока, — скомандовал Юу, жадно высматривая в полумраке знакомое, белое как маска лицо. Двое его спутников, молча переглянувшись, нехотя и неспешно, но все же исполнили приказ. Наверное, в своём гневе Канда выглядел убедительно — бешеный и чертовски усталый. Чувствовал он себя ещё хуже. Стручок спал на соломенной циновке, укрытый излатанным докторским плащом. Но Юу знал, что это не сон. Он уже видел эти его обмороки там, в Ордене. В такие моменты безмятежная и отрешенная серость горных хребтов в его круглых глазах сменялась желтизной перезрелой тыквы. Юу терпеть не мог жёлтый цвет. На выбеленном, мглистом Стручке он смотрелся совершенно инородно, грязно. — Что он тебе сказал? — задал вопрос Гиллу, по-прежнему не сводя глаз с бывшего инквизитора. — Поначалу ничего такого, — не растерявшись, начал припоминать тот, и, видимо, понимая важность любой мелочи, стал сыпать подробностями: — представился странствующим акробатом, отбившимся от бродячей труппы. Сказал, что эту хижину нашел недавно, решил — раз хозяина у нее нет, значит, можно и пожить. Правда, заранее предупредил, что парень он проблемный, поэтому задерживаться в его обществе мне не стоит. Я тогда не совсем понял, что он имел в виду, потому что все у нас поначалу было хорошо, но вот вчера, уже ближе к ночи, его стали одолевать странные приступы, сопровождаемые галлюцинациями: он все кричал, звал какого-то брата, ругался страшными словами; то бился в ознобе, то тут же начинал плавиться как свечка. В какой-то момент ему стало лучше, открыл глаза и, извинившись, признался, что соврал мне: что никакой он не акробат, и что на самом деле зовут его не Аллен. Сказал, что где-то поблизости рыщут его враги, желающие расправиться с ним раз и навсегда, но если я смогу отыскать инквизитора Юу Канду, все будет хорошо. Он назвал мне трактир, в котором вы остановились, описал вас в подробностях, сказал, что имя «Лала» — это секретный шифр, который убедит вас идти за мной, а дальше… Белые ресницы дрогнули, и тут-то стало по-настоящему хреново. — Каким именем он представился? — Неа. Сказал, что на самом деле его зовут Неа, но он не очень любит называться этим именем. Юу прикрыл глаза, стискивая челюсти, сжимая пальцы на рукояти меча. Лжец и манипулятор внутри лжеца и манипулятора. Бывают же такие чудесные совпадения. Обожженная рука Стручка, лежавшая поверх плаща, одним своим видом упрямо возвращала Канду в тот злополучный день, когда все это началось. Они вдвоём возвращались с очередной миссии, не самой удачной: девчонка из Италии, Лала, которую они отчаянно пытались спасти, сдохла, и Юу, обычно более чем спокойно относившийся к подобным вещам, в тот вечер, не выходя из гостиницы, нажрался до синих веников и, вломившись в комнату Стручка, попытался начать мордобой. Признавать это было неприятно и в чем-то даже обидно, но именно мордобой и именно со Стручком помогал ему придти в себя и ненадолго примирял его с изъедающим кости прошлым. Только вот драка та закончилась, едва начавшись. «Ты это из-за Алмы, да?» — вдруг спросил Стручок, лежа на полу с расквашенным носом. Кровь текла по бледным щекам и губам, а он её слизывал, глотал, будто вишнёвый джем, и хлопал глазами, как идиот. Юу нависал над ним, тяжело дыша, грозно раздувая ноздри, готовый бить снова. И не мог — ни ударить, ни уйти. Просто смотрел на него в упор и ждал чего-то. Удара головой, например. Он потом и ударил, конечно. Со всей дури. Аккурат в и без того распятую душу. Так бить умел только он. «Я видел его, — с непонятной болью признался Стручок, как будто знал Алму. Как будто тоже вырос с ним в одном приюте, делил одно одеяло на двоих, жидкую пресную кашу, страх перед Искрой Божьей и мечту вырваться из оков Ордена; как будто он тоже, как в тупой сказке про голодных заколдованных сирот, потерял его при встрече с чудовищем. Как будто это абсолютно чужое горе по имени «Алма Карма» имело к нему, Аллену Уолкеру, хоть какое-то отношение. — Его тело находится у нас в закрытом хранилище. За столько лет они так и не избавились от него, представляешь? Даже частично поддерживают в нем жизнь. Он почти как живой благодаря печатям и заклинаниям. Как будто спал все эти годы, понимаешь?» Тогда еще Юу не понял, о чем он и куда клонит. А когда понял, не стал останавливать. Вернувшись в Орден, Стручок, имевший, как и все змеи, ключи от каждой двери, пробрался в хранилище и, используя записи своего бывшего учителя, алхимика Кросса, провел запретный ритуал, — как позже выяснилось, не первый в своей жизни: до Ордена он уже пытался воскресить приемного отца, но, в отличие от той неудачной попытки, Алму ему пробудить удалось. Почти живого, почти нормального. Почти. Только вот вместе с ним через призыв явился и мёртвый чернокнижник Неа Ди. Кэмпбелл — и поселился в Стручке, как у себя дома. Наверное, и тут не обошлось без тупой стручковой безотказности. От неё всегда было больше бед, чем от самых злых колдунов. — Ты знал, что я буду искать его, — отрывисто произнёс Юу. Джонни Гилл испуганно уставился на инквизитора, открыл было рот для ответа, и не заметил, как бледные губы его спасителя медленно растянулись в лукавой улыбке. — Что ж ты так громко зубами скрипишь, — открыв сначала один глаз, затем второй — в которых издевательски мерцал янтарный яд — мерзавец сладко потянулся. — Да, представь себе, знал. Я вообще много чего знаю, о тебе в том числе, — он постучал себя пальцем по виску и сел. — Но главное, я знаю, что ты не посмеешь навредить мне, — сделал вид, что думает, что тщательно подбирает слова. Крыса-актриса, прима всех портовых гадюшников. — То есть, разумеется, я хотел сказать — нам. Нам с Алленом. Ты, Юу Канда, не навредишь нам. Последнее он произнес с уверенной надменностью, с какой обычно архиепископ Кентерберийский разговаривал с людьми ниже его по статусу, даже бровь изогнул в знакомой противной манере. Чтобы не убить его в этот самый миг, Юу принялся подмечать изменения, произошедшие в Стручке за время их разлуки: вот лохмы отросли — с ними он теперь был похож не то на дамскую болонку, не то на одичавшего старпёра; и исхудал, аж скулы торчат, о такие и порезаться можно было. Ещё и вон как вытянулся, червь ленточный. Надо сказать, на рост этой шмакодявки Канда давно уже поглядывал с некоторой опаской, потому что искренне не знал, как быть и что делать, если тот, по какой-то идиотской ошибке, догонит его или, не дай Бог, перегонит. Длительные скитания в целом пообтесали мальчишескую нескладность, и теперь в нем было куда больше тонкого, меланхоличного, лебединого даже. Одновременно ломкого и острого. Безысходного в нем было теперь куда больше, чем раньше. Неа продолжал говорить его голосом, но с другими интонациями, а губы двигались таким образом, что на обычно абсолютно незамутненном, глупом, смешном лице Стручка появлялись то ожесточенная желчность, то кислая усталость, вынуждавшие Юу постоянно хмуриться — он не привык к такому сочетанию. Присутствие в нем чужого хотелось стереть… да вот хотя бы этой грязной тряпкой. Вдобавок ко всему каждое его слово выводило из себя. Каждое. Потому что в каждом его слове была правда. Да, грозный истребитель нечисти Юу Канда, чья безжалостность давно уже стала притчей во языцех, был не в силах навредить… им. Двуличный прагматик Рувелье оценил качественную работу Стручка и, после тщательного изучения, разрешил использовать Алму в борьбе с ересью. Но вот на нарушившего священный закон еретика-инквизитора — ещё и с привязанной к нему крепко-накрепко душой опасного чернокнижника — милость Церкви не распространялась. Стручка под белы рученьки отвели в сырые казематы, посадили на цепь и, как полагается, принялись пытать, а когда он, вместо слов благодарности, выразил свое несогласие с методами допроса и сбежал, папа Римский тут же издал буллу, провозгласившую Аллена Уолкера отродьем Сатаны и первостепенной угрозой всему христианскому миру. И вот так Канда, вновь обретя Алму, единственного своего близкого друга — и единственного, в ком, как ему казалось, он нуждался, — снова каким-то образом остался обделённым, разбитым и выпотрошенным. Вот так в самый неподходящий и неожиданный момент выяснилось, что противность и надоедливость Стручка успели стать его, Юу Канды, собственностью, без которых он, как без ежедневных тренировок, лапши на завтрак или Мугена, не представлял свою жизнь. Дальше, правда, становилось только хуже: каким-то непонятным, загадочным образом каждый день без этого тщедушного снеговика становился ещё ужаснее, чем с ним. Даже со «смертью» Алмы он в свое время смирился, нашел в себе силы идти дальше, а с тоской по Стручку почему-то ничего поделать не мог. И тоска эта была страшнее одержимости демоном. Демона он хотя бы знал как изгнать. — Что, сам не справляешься, чернокнижник? — все же выдавил Юу из себя ухмылку. Оно того стоило — Неа недовольно поджал губы, явно задетый его словами, но быстро взял себя в руки и, пожав плечами, принялся жаловаться: — Не мне тебе рассказывать о том, какой Аллен непослушный мальчишка: вечно мешает, не даёт мне развернуться как следует. Так что если нас грохнет какая-нибудь самая ничтожная, самая неуклюжая и безмозглая монашка, это будет исключительно его вина. В это Юу тоже очень легко верилось: Стручок запросто мог скопытиться от руки какого-нибудь лоха просто из тупой вежливости и еще более тупой жалости. — Он ведь был вчера в том трактире, видел вас, и, испугавшись, быстренько ретировался. Прибежал сюда ни жив ни мертв, в панике начал собираться, на юг махнуть планировал. Если бы я в последний момент не вмешался и не взял верх над его сознанием, хрен бы вы его нашли. «Он не властен над Стручком», — понял Юу, и мысль эта забилась где-то в горле. «Пока что», — тут же осадил он себя. Конечно, это дело времени, но надежда была. Она все ещё была. — Чего ты хочешь? Выкладывай. — Наконец-то мы говорим как два взрослых деловых человека! — оживился чернокнижник. — Мне-то нужен сущий пустяк: чтобы ты сопроводил меня в одно местечко. Не спрашивай куда, дорогу я покажу. Видишь ли, пока тело и разум подводят меня, я лёгкая добыча — как для ваших вшивых крестоносцев, так и для моих сородичей… — Надо же. Ты и своим отщепенцам умудрился подгадить? — глумливо фыркнул Юу. — Вот уж, действительно, повезло Стручку — одно неосторожное заклинание, и сразу же подцепил этакую заразу. Наверное, не стоило так говорить с чокнутым ублюдком, которого тридцать лет назад сожгли на костре, и который так на это обиделся, что взял и всем назло с того света выкарабкался. Наверное, с ним нужно было договариваться, как это всегда делали Комуи и Лави, находя общий язык даже с больными на всю голову фанатиками. Наверное, нужно было выпнуть Джонни Гилла из лачуги сразу, как только этот чёрт открыл глаза. — Эй, доктор… — начал было Юу, но Неа успел схватить его быстрее. — Спасибо, Джонни, ты мне очень помог. Теперь отдыхай. Послышался противный хруст, и тело несчастного повалилось на пол. — Запомни, — отряхнув руки, будто смахивая с них невидимую грязь, спокойно продолжил чернокнижник, — я буду делать это со всеми, кто попадётся мне под руку. Сначала Аллен будет их узнавать, подпускать к себе, а затем я буду сворачивать им шеи: будь то встречный попрошайка или юная подавальщица, бродячая кошка или твой верный пёсик Чаоджи. Каждому. Он сделал шаг, — под его ногой хрустнули очки, — и приблизился к инквизитору вплотную. — Кстати о Чаоджи, — выдохнул умиленно. — Какой славный на нем браслетик. Кажется, точно такие же делали раньше при королевском дворе и использовали для запечатывания ереси. — Он осторожно провел пальцем по металлическим когтям коршуна на груди Юу, а затем, рисуя подушечкой на плотной ткани круги, вильнул влево, к сердцу, где нащупал хранившуюся во внутреннем потайном кармане рясы другую брошь. Ту, на которой красовалась обвивающая яйцо змея с маленькими крылышками. Улыбнулся особенно противно, но продолжил: — Например, если у монаршей четы рождался ребеночек-оборотень, ну или, допустим, вполне здоровый и крещенный наследник во время прогулки подвергался нападению со стороны дьявольской твари, его ни в коем случае не протыкали серебром, не сжигали и не топили, как остальных, о нет. Для особых господ находили особое решение проблемы. Это тоже было правдой. Когда в первые дни службы на зазевавшегося Чаоджи напал оборотень, Комуи очень быстро нашёл то самое, особое решение. Слишком быстро. И никому, кроме Юу и Стручка, свидетелей нападения, о том не было известно. Даже сам пострадавший не знал всей правды. — А знаешь, кто придумал эти браслетики? — Неа не пытался казаться выше, не запрокидывал голову, не вставал на носки, напротив, он тихонько шептал свои признания куда-то в черноту рясы, заставляя Канду наклонять голову и прислушиваться: — Зна-аешь. Вы же, шавки, вечно используете чужой труд и лишь благодаря ему остаетесь на плаву. Ваша Божья Искра — ничто иное как та же ересь, только в профиль. Лицемеры и падальщики, неспособные создать хоть что-то свое. И при этом при всем вы хотите судить меня, да? Вы, грязь под ногтями, презираете — меня? Он засмеялся — весело, зло, и это был заразительный, красивый, но совершенно чужой, незнакомый и безжизненный смех. Ослиное ржание стручка казалось правильнее. Нужнее. — Какая ужасная несправедливость, — подавив внезапное сентиментальное наваждение, безэмоционально отозвался Юу. — Могу оставить тебя ненадолго наедине с самим собой, чтобы ты, ну не знаю, поплакал и потопал тут как следует. Но перед этим скажи-ка, чернокнижник, мне-то какой интерес прикрывать твою задницу? Что я с этого поимею? — О, а я разве не сказал? — захлопал он ресницами, прямо как Стручок, когда выделывался или пытался что-нибудь выклянчить. Один в один. Зараза. — Если все пойдёт по плану и я верну себе свое тело, твой дружочек-пирожочек может быть свободен как ветер. Какое тело собрался возвращать себе тот, кого сожгли на костре тридцать с хреном лет назад, Юу не знал. Сквозняк, казалось, разносил по грязному глиняному полу не только пыль, но и остатки здравых мыслей. Верить этой паскуде было нельзя, в его положении он мог наобещать и манну небесную, и скорое пришествие нового Адама. Но положение Юу было еще незавиднее: ему сейчас было так плохо, что одного лишь присутствия рядом Стручка, даже нашпигованного зловредной мертвечиной, казалось, было достаточно, чтобы согласиться на любую авантюру. — Ну что, по рукам, Дураканда? — гнусно усмехнулся чернокнижник, что-то такое прочитав в его лице, и уже протягивая для рукопожатия вместо правой руки левую — ту, что обожгло черное пламя ритуала. — Вижу, мы друг друга поняли. Инквизитор молча посмотрел на изуродованную руку, посмотрел на излишне дерзкую, обычно свойственную мошенникам, не имеющим запасного плана, улыбку, посмотрел в самодовольные, отчаянно скрывающие страх, до тошноты желтючие глаза, — спокойно, хладнокровно, как палач смотрит на говорящую голову, которая рано или поздно покатится с плахи. — Я поеду с тобой, Неа Ди. Кэмпбэлл. И я буду стеречь тебя днем и ночью. Если надо, буду таскать тебе воду для умывания и молча терпеть вонь твоей ереси, — он грозно двинулся ему навстречу, широкой грудью толкая к стене, шаг за шагом, пока тот не упал, споткнувшись о тело Джонни Гилла. Тогда Юу медленно, коршуном, опустился рядом, звякнули звенья кольчуги под рясой: — Но ты больше никогда, — он повторил на выдохе, — никогда не будешь называть меня этим именем. Ты меня понял? Неа кивнул. — Ну разумеется. Что за вопрос. — Слабо улыбнулся он, откинув голову назад и упершись руками в пол, будто, как на солнце, нежился в направленных на него лучах испепеляющего гнева. — Предатель предателя всегда поймёт.