Inquisitio

До Ордена им оставалось дня полтора пути, которые любой нормальный человек на хорошей лошади мог бы запросто обратить и в несколько часов, но эти двое не торопились возвращаться в родные стены, ибо когда восхитительный собеседник встречает такого же восхитительного слушателя, понятия цели, времени и даже пространства напрочь утрачивают свою силу. Наверное, именно поэтому вместе их старались никуда не отправлять. — Его Высокопреосвященство архиепископ Кентерберийский Шерил Камелот, да будут омыты благодатью небесной тяжкие труды сего набожного человека… — очень важно начал Лави, сидя на привале в тени раскидистого дуба и подталкивая своим деревянным посохом дорожные камешки таким образом, чтобы они выстроились в сложный рисунок, напоминающий в этот теплый майский день, ну допустим, снежинку, — …насколько мне известно, по борделям не ходит. Зачем ему? У него же вся семья — один большой дружный бордель. И он в нем главная звезда. Запрокинув голову и звеня бубенцом на капюшоне, Дэйся от души расхохотался над шуткой, которой было так-то уже лет пять. Лави ценил в нем эту привычку смеяться. Дэйся Барри был редким человеком, с которым ему, проницательному и пресытившемуся знатоку чужих душ, было по-настоящему приятно иметь дело. — Но говорят, и я даже сам слышал, что его часто видят в столичных притонах! — То его брат, — отмахнулся филин. — Они чем-то похожи, если особо не присматриваться. Видал я его как-то раз, годика два эдак назад, на приёме в честь празднования дня Святой Хевласки, в Тордесильясе: приятный такой, спокойный, держится со всеми просто, но вот глазюки что у аспида — вроде на тебя смотрит, а вроде и кишки твои щупает. Зато с юмором! Моя шутка про Диогена, помнится, знатно его повеселила. Правда, он потом совершенно искренне поинтересовался, кто такой этот, цитата: «славный малый Диоген и где его можно повстречать»… М-да. Жена у него, надо сказать, миленькая, только вот здоровьем слаба, прозрачная аж вся. Чего не скажешь о дочке их тараканьей — сущий дьявол! Чуть не предала всех нас огню, играя со свечами и дамскими платьями. Ещё и крысу дохлую где-то надыбала и под нежны ноженьки нашего великого инквизитора, да будет наполнен счастьем каждый день его жизни, якобы случайно уронила. — Вот тебе и епископская племянница, — хмыкнул Дэйся. Филин оценивающе прищурился. Обычно он, странствующий летописец с ватиканской лицензией, старался до таких банальных слухов не опускаться, но публика была благодарная и неискушенная, посему рискнул: — Поговаривают, что племянницей она приходится как раз таки лорду Микку, бездетному и мало в супруге своей заинтересованному. Чего не скажешь об архиепископе нашем Кентерберийском, да продлит Бог его золотые годы. Эффект был произведён. Дэйся сидел с глазами навыкате, челюсть болталась где-то в районе колен. — Не может быть! — О-о, друг мой, знал бы ты, каких возможностей полон наш дивный мир! Как подумаю, так и из дома выходить страшно. — Но нахрена? — резонно вопросила изумленная публика, и Лави с готовностью пустился в разъяснения о том, как сирота из обедневшей аристократической семьи, с молодых ногтей метивший в прелаты, но не имевший за душой ни гроша, озаботился соблазнением молодой богатой вдовы, быстренько поднялся — разумеется, не без помощи её денег и влияния — по духовной лестнице, а затем, дабы не выпускать из рук золотую рыбку, ловко женил на ней своего братца. — Вроде как тому даже фамилию другую взять пришлось, чтоб, в случае чего, не бросать тень на своего высоконравственного родственничка. Дэйся удивлённо присвистнул: — Ну и штучка этот Шерил. — Говорю тебе, он тот еще фрукт. Его самого хоть трижды папой Римским окрести, в первую очередь, да и в десятую, он всегда будет потомком своего, пускай и далёкого, зато такого родного, предка, — душегубца и развратника Ноя Второго. — Это которого мать родная отравила? — Это при котором у нас было торжество феодального беспредела и тридцать лет гражданских войн. А матушку свою беспринципную он сам, насколько мне помнится, извел. Кровь, знаешь ли, не вода. — Эт точно... Слушай, а сеструха Шерилова, ну та, которая вся такая из себя, королевская фаворитка, она правда так хороша, как о ней судачат? За непосредственную и незамутненную любовь к сплетням Лави готов был Дэйсю расцеловать. — А, Лулу… — филин мечтательно прикрыл глаза, воскрешая в памяти роковой образ. — Знаешь, дружище, словами не описать. Царица шумерская, коварная русалка с акульим сердцем, богиня Бастет, возлежащая средь ночных барханов, Лукреция, етить её в Чезаре, Борджиа. Королёк наш от неё ни на шаг не отходит. Весь двор уже смирился с тем, что без её ведома он ни один документ не подписывает. — Ого. Ну тогда вопрос папства и правда решён, — подумав, вздохнул Дэйся и подставил лицо теплому ветерку. — А неплохо так потомки Ноевы устроились — куда ни плюнь, везде их рожи. Им надо было в качестве родового герба не Ноев ковчег брать, а спрута или кукушку. — Наивный ты, Дэйся. Не знаешь, где истинная власть крутится, — раскидывая концом посоха камни в разные стороны, устало улыбнулся Лави. — Не нужно нашему Высокопреосвященству никакое папство, он давно уже на должность великого инквизитора облизывается. — Рувелье не отдаст, — отрезал коршун. — А кто его спрашивать будет? — лукаво заглянул ему в лицо Лави, очень напоминавший сейчас птицу, которая красовалась на эмблеме отряда хранителей безмолвия, филина с прикрытым глазом. — Знаешь, какая в рядах его личной охраны текучка? А все потому, что вино и еда, которые очередной его юный наперсник пробует, все чаще, несмотря на строжайшее соблюдение всех мер безопасности, каким-то неведомым образом оказываются отравлены. — Да ну?! — Ну да. Поверь, я ни разу не осуждаю и прекрасно понимаю твою тягу к простым удовольствиям и эскапизму, но иногда полезно отвлекаться от игры в мяч хоть ненадолго… Между этими двумя такая грызня идёт — мама не горюй. Еретики и инквизиторы на их фоне жалкие муравьи. Воистину пара, созданная на небесах. — И добавил мрачно, сложа руки в молитвенном жесте и возведя очи к небу: — Да здравствует священный наш римско-католический союз великой жабы и архигадюки. Гип-гип ура. Дэйся почесал репу, осмысливая обретенные знания, лицо его при этом напоминало лики замученных зверями и кострами святых — всех и сразу. Подковёрные интриги с заметным трудом укладывались в его очень бесхитростной картине мира. Лави было его жаль. И ещё он ему немного завидовал: в простоте и незамысловатости были свои очевидные преимущества, оценить которые мог лишь человек, крепко разочаровавшийся в жизни. Оба путника глубоко вздохнули, каждый о своём. Затем, пожевав во рту травинку, Дэйся встрепенулся, словно бы что-то вспомнил — и вдруг совсем поник. — А как думаешь, Уолкер в самом деле дьяволу продался? Лави скривился. В последнее время глупости переставали веселить его, даже когда срывались с нежных сладких губ первых красавиц. — Смотря что считать дьяволом, — пожал плечами он. — Дьявол вездесущ, дружище: им может оказаться вон та ящерица или наш вчерашний пьяница-мельник; им могут оказатья шальные деньги или чаровница Лулу Бэлл; данное не тому человеку обещание или потерянное время. Им могу оказаться даже я, так что будь внимателен, — сказав это, филин с многозначительной иронией потряс посохом, после чего обратил свой взор вдаль, в сторону заходящего солнца. Хмыкнул. — Но, зная Аллена и его долговую историю, могу с уверенностью предположить, что, будь душа его в цене, он продал бы её ещё задолго до конфирмации. — А ведь ты прав! — сразу повеселел Дэйся. — Черт возьми, ты прав! Он все смеялся и смеялся, хлопая летописца по спине, то и дело повторяя: «да, таков он, наш Уолкер! Он бы и за кусок заплесневелого хамона продался!». А Лави жадно слушал его и думал лишь о том, что если бы чужой смех был душой, он бы точно стал демоном и питался бы им одним. — Эй, глянь-ка, то не Мадарао со своими воронятами? Лави поднял голову, с трудом оторвавшись от лицезрения камней, и вгляделся в направление, в котором указывал Дэйся. — Вроде они. А кто это там с ними? Весь такой побитый? — Сейчас узнаем! — потер ладони Дэйся, встал и громко, по-разбойничьи свистнул, привлекая внимание всадников. *** В то же время, но в другом месте, а если быть точнее — в разрушенной часовне на окраине Пембрука, — вовсю отмечали не совсем случайную смерть епископа Йегара. Тики, вальяжно растянувшись на траве и подложив под голову расшитый золотом дублет, потягивал вино прямо из пыльной, украденной из чужого погреба бутылки, пока двое монахов, неуклюже топчась перед ним, резали друг друга кухонными ножами и смеялись. Это дорогой братец и милая племянница так развлекались — манипулировали бедолагами, с помощью заклинаний порабощая их сознание и плоть. Очередной замах — и кровь брызнула на белоснежное кружево его рубахи; на измученное рыбьим английским климатом лицо, так любившее и так тосковавшее по лиссабонскому солнцу. Тики безотчетно слизнул пару капель, гранатовыми зернышками застывших на губах, смешавшихся с вином в идеальных пропорциях. И именно в этот момент один из монахов чуть на него не наступил. — Вам не надоело? — недовольный, лорд оглянулся и, конечно же, прочитал по лицам родственников, что — нет, не надоело. Отец и дочь, восседая на каменных развалинах, играли с монахами, как иные дети играют в солдатиков. Тики тяжко вздохнул. И икнул. Потом снова. И вот опять. — Кто-то тебя вспоминает, — заметив приключившуюся с ним беду, заботливо отозвалась Роад, поправляя на голове бархатную отцовскую митру, которая была ей велика и постоянно сползала на глаза. — Умоляю, ну кто может его вспоминать? — скорчил недовольную гримасу Шерил. — Кому он нужен, кроме нас с тобой? — Аллену… — сказала Роад и, выдержав паузу, во время которой слишком наивный для своих лет Тики все же успел самодовольно улыбнуться, рубанула жестокую правду: — … точно не нужен. — Так, ну все, — сказал Микк, окончательно теряя терпение. Решительно встал, разбил бутылку о голову одного монаха, перерезал горло другому, и, повернувшись к возмущенной родне, заявил: — вы как хотите, а я пошёл. — И я даже знаю, куда, — процедил Шерил таким тоном, что перед глазами Тики сразу же пронеслись сотни сцен, во время которых старший брат в сердцах посылал его далеко и надолго. Потом, правда, всегда догонял, обнимал, возвращал, но не суть важно. Когда дело касалось Роад и ее развлечений, Шерил мог и прибить. — Нет, ну ежели проказник Суман никого, кроме меня, не интересует, так и быть, я готов забрать его себе. — Ой, точно! — всплеснула руками Роад. — Суман! Как же мы могли забыть? Интересно, он уже в Ордене? — Вряд ли, — прикинув в уме, сказал Шерил, — полагаю, его доставят лишь к ночи. — Но мы ведь можем позаботиться и о тех, кто его сопровождает, верно? — протянула Роад. — Ненасытная девчонка! — с гордостью припечатал Шерил. — Вся в отца, — поддержал Тики. — Ну так что, перехватим ребят на полдороге? — Нафаршируем их ересью, как праздничных уток! Вот Малкольм обрадуется, — ничто не воодушевляло архиепископа Кентерберийского так, как возможность нагадить старому другу. — Ты смотри, аж весь зарделся от предстоящего удовольствия. Переживаю за ваши с Рувелье отношения больше, чем за свои, — признался Тики. — За свои? Это которые? — решила уточнить Роад. — Ах да, за те, которых у тебя нет. Отец и дочь смеялись, повиснув друг на друге, очень напоминая со стороны двух гиен. А Тики стоял поодаль, меж двух распластанных монахов — красивый, печальный, ну разве что самую малость пьяный, совсем слегка лохматый — и думал лишь о том, как ненавидит этот их тупой смех. И гиен ненавидит. И семейные посиделки — вот их он не любил даже посильнее тупого смеха и гиен. Когда становилось совсем невмоготу, Тики закрывал глаза и представлял, что он приемный. Иногда это помогало!