До того, как вспомню

      Годжо Сатору.       Он был как неуправляемый стихийный феномен, что нарушает привычный порядок вещей одним лишь своим присутствием — не потому, что хочет нарушить, а потому, что не может иначе. Казалось, в нём само воплощение магии приняло человеческий облик: резкий, ослепительный, неудобный, но при этом бесконечно притягательный. Его смех, громкий и искренний, всегда звучал немного не к месту, а движения были полны какой-то небрежной точности, как у того, кто знает, что никогда не промахнётся. Он раздражал. Он восхищал. И каждый раз, когда он проходил мимо, мир на миг как будто замедлялся, позволяя разглядеть его чуть дольше, чем нужно, чуть ближе, чем безопасно.       Она не могла отделаться от ощущения, что он живёт по каким-то иным, неведомым остальным законам. Не просто сильнее, не просто талантливее — иначе. Как будто его душа из другого слоя реальности, где всё быстрее, ярче, болезненнее и свободнее. Даже среди магов, привыкших к чудовищам и смерти, он был чем-то невозможным. Легендой, мифом, и в то же время — живым человеком, который не закрывает пасту после чистки зубов, таскает с собой дурацкие конфеты и бесит всех своими выходками.       Кацуми не понимала, как можно быть таким необъяснимым: в нём всё одновременно. Он смеётся — и ты не знаешь, ржёт он как идиот или высмеивает саму суть мира. Он говорит тебе «молодец», и это звучит как поощрение наставника, похвала друга и… почти забота. Но только почти. Потому что ты никогда не знаешь, где заканчивается его искренность и начинается игра.       Иногда ей казалось, что он — единственный, кто действительно видит её насквозь. Не потому, что внимательно наблюдает, а потому, что его глаза, даже скрытые за тканью повязки или очками, будто и не были человеческими. Он не просто смотрел — он знал. Это пугало. Это злило. Это заставляло сердце биться так, как оно не билось даже в самых опасных схватках.       С ним нельзя было сблизиться. Не потому, что он не подпускал — он, наоборот, был всегда рядом, легко, непринуждённо, будто весь твой. А потому что чем ближе ты подходил, тем отчётливее понимал: никакого «вместе» с ним не существует. Сатору всегда чуть поодаль, на шаг дальше, на грани, где уже не слышно чужих голосов.       И всё же она тянулась. Не потому, что надеялась дотянуться. А потому, что, стоя рядом с ним, можно было на секунду забыть, как хрупка ты сама.       Кацуми не могла точно сказать, с чего всё началось. Возможно, с того дня, когда он впервые назвал её по имени, без всяких официальностей, с лёгкой ухмылкой, будто знал её намного лучше, чем знал на самом деле. А может, с того, как он однажды не дал ей умереть — не героически, не драматично, а просто подставив руку между ней и летящим во весь опор проклятием, словно это была мелочь. Он вёл себя так, будто был неуязвим, и в большинстве случаев это было правдой. В его присутствии всё казалось менее пугающим — не потому, что опасности исчезали, а потому, что он был рядом. Как если бы рядом с тобой стоял сам бог — слегка взъерошенный, в дурацких очках, но всё ещё бог.       Она пыталась не смотреть. Но всё равно смотрела. Сейчас, когда Яга уже несколько минут объяснял суть предстоящей миссии, она стояла, уставившись на Сатору, как на редкое, чуждое живому миру явление. Он не делал ничего особенного — просто жевал какую-то жвачку, раскачиваясь с носка на пятку и временами перекидываясь репликами с Нанами, — но даже в этой полной тишине он был центром пространства. Она задержала взгляд на его лице — на пряди белых волос, чуть выбившейся из-под очков, на углах губ, будто хранивших постоянную усмешку, на тонкой шее и зазубренной линии ключицы, проступающей под тканью чёрной формы.       — Кацуми, — произнёс Яга, и мир, как натянутый канат, резко дёрнулся назад.       Она вздрогнула, опустив взгляд и быстро выпрямившись, ощущая, как в груди что-то неловко сжалось. Краем глаза она заметила, как Сатору повернул голову в её сторону и слегка приподнял бровь. Не в упрёк, нет — скорее с тем самым видом, с которым мог бы посмотреть кто-то, поймавший тебя на том, что ты думаешь о нём больше, чем следовало бы.       В груди мгновенно сжалось что-то тяжёлое и горячее, и щёки вспыхнули, словно тело само выдало её с головой.       — Ты вообще… — Яга сдвинул брови. — О чём ты думала всё это время?       Кацуми молчала, глядя куда-то себе под ноги. Он знал. Он точно знал. Или догадывался. Или, может быть, просто понял по выражению её лица, как она смотрела — не на доску, не на карту, не на других, а на него.       Но самое худшее — не Яга. Самое худшее — это Сатору.       Он стоял, чуть развернувшись в её сторону, и, когда она подняла глаза, встретила его взгляд — через линзы очков, сквозь отражение света. Улыбка на его губах была слишком лёгкой, чтобы быть дружеской, и слишком наглой, чтобы быть просто весёлой. Он чуть приподнял брови, а потом — словно по сценарию, заранее выученному — подмигнул.       Она почувствовала, как кровь приливает к лицу, как горит шея, и как тело делает всё возможное, чтобы провалиться сквозь пол.       — Извините, — выдавила она, выпрямляясь. — Просто… задумалась.       — В следующий раз думай после, когда закончишь работать, — буркнул Яга. — Мы выдвигаемся немедленно. Проклятие особого уровня, центр города. Есть информация о первом уровне в районе. Сначала зачистка, потом разведка. Годжо возглавляет. Вопросы?       Никто не ответил. Только гулко прозвучала тишина, и в ней — легкий смешок Сатору. Он уже шагал к выходу, как всегда на полшага быстрее остальных, и даже не обернулся. Но Кацуми всё равно знала: он точно это видел. И точно не забудет.       Она спустилась с крыши и вернулась во двор рано утром — в час, когда пространство ещё было полупустым, и тишина в нём казалась не просто удобной, а необходимой. Пустота вокруг позволяла сосредоточиться, не отвлекаясь на чужие голоса, движения, взгляды. Именно здесь, у двери в лабораторию, она тогда получила папку. Женщина в медицинском халате, ровный голос, спокойный тон: «Шоко просила передать». Всё выглядело обыденно, ничто не выбивалось, не настораживало. Она даже не подумала дважды. Просто взяла и пошла.       Теперь она стояла на том же месте и пыталась вспомнить всё в деталях. Не событие — ощущение. Температуру воздуха. Освещение. Где стояли люди. Кто прошёл мимо. Каждая мелочь, которая могла бы натолкнуть на сдвиг. Она закрыла глаза, считала шаги от поворота, прикидывала расстояние, угол зрения камеры, расположение источников света. Зачем она это делает, она не знала до конца. Но чувствовала: если не воссоздать момент — не понять, чего именно тогда не заметила.       Она достала из кармана пропуск, активировала терминал доступа и вошла в систему видеонаблюдения через внутренний планшет. Привилегии преподавателя давали доступ к основным каналам записи. Она знала, как этим пользоваться — уверенно, без суеты. Это был не первый раз, когда ей приходилось искать в камерах след.       Она ввела временные рамки. Конкретный день. Промежуток между 12:00 и 13:00. Проверка заняла несколько минут. И вот — нашла. Запись, вид с потолочной камеры. Коридор. Слева — дверь лаборатории. И фигура. Женщина. Белый халат, ровный шаг, папка в руке. Она подошла к месту, где тогда стояла Кацуми, на записи — силуэт без деталей. Они не разговаривали долго. Несколько секунд. Передача. Потом фигура разворачивается — и исчезает из поля зрения.       Кацуми пересмотрела запись трижды. Замедлила. Сделала стоп-кадр. Что-то не складывалось.       Она запросила лог активности системы — в здании любая зона доступа регистрирует передвижения. Если кто-то прошёл через пропускную рамку, поднялся на этаж, вошёл в коридор — всё должно было зафиксироваться. Она сверила временные метки. Фигура есть на записи. Но в логах — пусто. Ни входа. Ни выхода. Ни одного идентификатора. Человек не проходил через систему доступа.       Такое возможно только в двух случаях: либо перед ней стоял кто-то, обладающий особым уровнем допуска, либо… это была подмена. Вставка. Вмешательство.       Она снова посмотрела на фигуру. Одежда — идеально соответствующая. Движения — уверенные, без замешательства. Не случайность. Не ошибка. Кто бы это ни был — он знал, куда идти, знал, как выглядеть убедительно, и знал, что она поверит. И она поверила.       Это и было самым неприятным: не то, что её обманули, а то, насколько легко это получилось. Потому что всё выглядело правильно. Потому что всё было рассчитано. И теперь — спустя время — она понимала, что её не просто столкнули с воспоминанием. Её подвели к нему. Плавно. Точно. По шагам.       Кацуми выключила запись. Несколько секунд сидела, не двигаясь. Молча. Пальцы сомкнулись крепко, подбородок опустился, и в этой тишине, без слов, она ясно сформулировала то, что уже ощущала телом:       Её ведут.       Не направляют. Не подсказывают. Ведут. Методично. Кто-то, кто знает, как она думает? Кто умеет считывать реакции? Кто, возможно, был рядом раньше, чем она успела почувствовать угрозу? Кто делает это не впервые?       И теперь вопрос был уже не в том, что она должна вспомнить. А в том — зачем кто-то так упорно хочет, чтобы она это сделала.       Проклятие в центре города. Особый уровень. Она должна была сосредоточиться.       Но мысль об этом пришла к ней с раздражающей тяжестью, как мокрая ткань, брошенная на плечи. Всё, чем она жила последние дни — странности в бумагах, исчезающая информация, имя в папке. И эта женщина. Ассистентка Шоко, которая появилась откуда-то, улыбалась слишком вежливо и исчезала слишком быстро. Кацуми собиралась этим заняться, проверить, дёрнуть Иджичи, если понадобится — но теперь всё это приходилось отложить.       Снова.       Она стиснула челюсть, пряча недовольство под внешней собранностью. Впрочем, едва ли кто-то обратил бы внимание. Они уже выходили втроём: она, Нанами и Годжо. Все в тёмной форме, все — в боевом режиме.       На крыльце колледжа Сатору первым перепрыгнул через три ступени и, крутанувшись на пятке, пошёл вперёд, закинув руки за голову. Он выглядел так, будто шёл не на миссию, а за кофе. Уверенность в нём была раздражающе естественной — не поза, не игра, а привычка. Как у тех, кто никогда не проигрывал.       Нанами двигался рядом с ней, чуть впереди, сосредоточенный и холодный. Он ничего не сказал, и в этом молчании чувствовалась сила — та, которую Кацуми уважала даже больше, чем болтовню Сатору. Иногда ей казалось, что эти двое — две крайности одного уравнения, и она — та, кто ходит между ними, балансируя.       Идя между ними, она чувствовала странную вибрацию под кожей, как если бы что-то внутри предупреждало: не всё так просто. Но она списала это на напряжение. Миссия. Проклятие. И снова один шаг туда, где смерть не спрашивает имени.       Город встретил их тишиной, в которой звуки казались лишними. Завеса уже была активирована: всё пространство вокруг — от перекрёстков до витрин магазинов — погружалось в глухую, вязкую тень, словно воздух здесь был гуще. Над головами высились многоэтажки, угрюмые, стеклянные, ослеплённые солнцем с одной стороны и затянутые тенью с другой. Некоторые окна были выбиты. Где-то по фасадам тянулись чёрные полосы — следы проклятой энергии, как ожоги на теле города.       Кацуми вскинула голову. На крыше одного из зданий проскочила тень — быстро, слишком быстро для человека. Она уловила движение краем глаза: вспышка когтей, неестественно длинная шея, что-то перекособоченное в форме. Проклятие первого уровня. Не одно. Два. Три.       — Они вниз не спускаются, — пробормотал Нанами, останавливаясь у фонарного столба и всматриваясь вверх. — Это не просто атака. Они наблюдают.       — Или заманивают, — отозвалась Кацуми, чувствуя, как энергия внутри неё едва вибрирует. Пространство вокруг словно искривлялось в ожидании движения. Что-то происходило наверху, за пределами прямой видимости.       Годжо, как всегда, был на шаг впереди. Он уже стоял посреди улицы, вытянувшись в полный рост, и смотрел прямо вверх, не прикрывая глаз, будто солнце и не могло ослепить того, кто и сам светился изнутри.       — Значит, играем в высотки? — сказал он с ленцой. — Скучно. Хоть бы на небоскрёб загнали, было бы поэффектнее.       Кацуми прищурилась. На стеклянном фасаде напротив отразился силуэт — резкий, искажённый, с тянущимися по стене когтями. Где-то внутри здания что-то зашевелилось, и через мгновение глухо ударило: будто шкаф уронили на бетон.       — Их больше, чем мы думали, — бросила она, оборачиваясь к Нанами. — Как минимум пятеро. Особого уровня — пока не вижу.       — Потому что он ещё не показал себя, — отозвался тот. — Значит, скоро начнётся.       Кацуми сделала шаг вперёд, отцепляя перчатки от пояса. В воздухе стояла та особая тишина перед боем — когда время кажется замедленным, как перед всплеском. И всё, что остаётся — это слушать, смотреть, считать.       — Я останусь здесь, — сказал Нанами, взглядом оценивая размах разрушений внизу. — Если они решат спуститься, кто-то должен их встретить.       Кацуми кивнула. Он был прав. Но то, что происходило наверху, не давало ей покоя — движения проклятий становились всё более хаотичными. Они сновали по крышам, сталкивались друг с другом, издавали хриплые звуки, как стая безумных зверей, запертых в клетке. Ещё немного — и это выльется наружу.       — Видишь? — Годжо подошёл вплотную, указывая вверх. — Если мы потянем ещё минуту, они полезут вниз, а с такой высоты — как мины по всему периметру.       Кацуми щурилась. На крыше самого высокого здания зазмеились чёрные отблески, будто само здание дышало. Проклятия не просто бегали — они концентрировались. Что-то собиралось случиться.       — Ты поднимешься на лифте? — усмехнулся Сатору. — К тому времени они уже успеют развалить половину района. Или доедешь на метле? Может, поймать такси?       Он протянул руку — открыто, без вызова, с той лёгкой, беззаботной уверенностью, с какой обычно говорят: пошли, покажу кое-что классное. Но за этой легкостью чувствовалась сила, и Кацуми знала: она примет — и окажется там. Без шанса отказаться, без времени подумать.       Она посмотрела на его пальцы. Длинные, небрежно расслабленные. Привычные к технике, к энергии, к чужой жизни в ладони. Она подняла свою руку медленно, как будто через густой воздух. На секунду не просто коснулась его — их пальцы переплелись. Едва. Легко. Почти случайно.       Мир дёрнулся.       Мгновенно, без предупреждения, без звука, они исчезли с улицы — и оказались там, где воздух резал кожу, где ветер завывал между стёклами, а бетонная крыша дрожала под тяжестью ярости.       Наверху.       Как только пространство дёрнулось и их вытолкнуло наверх, Кацуми выдохнула — резко, как будто все лёгкие разом сжались и выплюнули воздух в ответ на смену высоты, давления, реальности. Пол под ногами был шершавым, бетон дрожал от вибрации, ветер хлестал по лицу, и казалось, что здесь, на крыше, весь город дышит через зубы.       — Кацуми, сверху! — весело крикнул Годжо, будто озвучивал начало игры.       Она не подумала. Не успела. Просто присела, инстинктивно, с мгновенной резкостью, будто кто-то дёрнул за шнурок её реакции.       Над головой со свистом пронеслось нечто тяжёлое и вонзающееся — с грохотом проклятие врезалось в крышу, разбивая бетонную плиту и поднимая волну пыли и мелких обломков. Она катится в сторону, перекатом — и в следующую секунду уже стоит на одном колене, хруст стекла под подошвами. Руки действуют быстрее разума: хроносфера ещё не полностью активирована, но её техника уже просыпается внутри, откликаясь на резкий всплеск угрозы.       Пальцы срываются к поясу, обнажают катаны — плавным, отточенным движением, с протяжным звоном и лёгким свистом от того, что они мгновенно разрезали воздух. Металл ложится в ладони, как часть тела, как продолжение мысли. Проклятие, похожее на смесь ворона и горгульи, резко разворачивается, вытянув в её сторону уродливую конечность. Кацуми поднимается на ноги. Лезвия в руках дрожат от внутренней вибрации — она почти чувствует, как время собирается вокруг неё, как тонкая пленка, ещё не натянутая полностью.       Где-то рядом смеётся Сатору — так, будто всё это развлечение, но в голосе есть то, что она давно научилась распознавать: сосредоточенность, скрытая под маской.       Крыша была просторной, бетонной, с остеклённым ограждением, из-за которого открывался захватывающий — и пугающий — вид на город. Отсюда всё казалось неестественно хрупким: аккуратные геометрии кварталов, пробки, тонущие в свете фар, тонкие нити проводов, тянущиеся между мачтами, — всё это было частью чужой, далёкой жизни, не подозревающей, что прямо над ней сгущается нечто древнее и жаждущее разрыва.       Высотки тянулись в разные стороны, как лес из стекла и бетона. Некоторые были ещё выше той, на которую они попали, другие — ниже, с покосившимися антеннами и рекламными щитами, хлопающими под порывами ветра. На одной из крыш маячила строительная техника, на другой — висящая наполовину сорванная ткань с логотипом застройщика. Город внизу жил в обычном ритме, не подозревая, что буквально в нескольких десятках метров над головами закипает другая реальность.       Кацуми всматривалась в горизонт — изломанный, как неровный сердечный ритм, и в этом ритме каждое здание казалось потенциальной ареной. Ветер выл между щелями, проносился вдоль фасадов и срывался вниз с гулом, который будто сам был чьим-то голосом. Здесь, наверху, город звучал иначе. Не как живое существо — как машина, древняя и запущенная, и сейчас в её механизмах заело.       Проклятия сновали по крышам, как сбежавшие из клетки твари: прыгали между зданиями, взбирались на вентиляционные шахты, вцеплялись когтями в бетон, царапая его до звона. Одно проклятие двигалось по фасаду вертикально вниз, как огромная многоногая змея, оставляя за собой чёрную дорожку тлеющих отметин. Другое, более массивное, застыло на выступе, будто собираясь прыгнуть — его пасть была раскрыта, а внутри колыхался язык, похожий на свернувшийся кусок ткани.       Кацуми шагнула ближе к краю, чувствуя, как ветер дёргает за края её одежды, и в этот момент осознала, насколько высоко они находятся. Ниже проезжали машины, люди мельтешили крошечными силуэтами. Один неверный шаг — и падение, в котором не успеешь даже подумать.       Она перевела взгляд — в сторону другой крыши, на которой сразу трое проклятий бились между собой. Их движения были неупорядоченными, почти безумными, но чувствовалось: всё это — часть большего. Как если бы они срывались с цепи, не потому что хотели, а потому что что-то их подстёгивало.       — Они действуют не как звери, — сказала она вслух. — Слишком агрессивно. И слишком хаотично.       — Потому что в этом хаосе кто-то главный, — отозвался Сатору. Он стоял, чуть прищурившись, и его белые волосы развевались под потоками ветра, словно у самого неба. — Особый уровень где-то рядом. Просто ждёт.       Кацуми чувствовала, как здание под ногами вибрирует — не от ветра, а от напряжения. Как будто сама структура знала: её скоро разнесут.       Проклятие перед ней снова рванулось — неровное, с порывами, будто его движения управлялись не мышцами, а судорогами. Она увернулась, резко нырнув влево, и одной из катан рассекла ему по ребру, выбив из раны брызгавший чёрный туман вместо крови. Оно взвизгнуло — не от боли, а скорее от обиды — и отшатнулось, цепляясь когтями за бетон.       И тогда она почувствовала. Пульсация. Сзади. Слева сверху.       Кацуми обернулась — и в ту же секунду с соседней крыши, будто с цепи, сорвались ещё трое. Проклятия, что секунду назад жрали друг друга, вдруг повернулись в их сторону. Разом. Как по команде. Как будто запах боя, взрыва энергии, сам звук обнажаемых клинков заставил их переключиться.       Они не прыгали — летели, вытянув когти, выламывая воздух. Одно было тонкое, как высушенный скелет, с провисающими отростками вместо рук. Второе — мясистое, широкое, с панцирем, похожим на сплющенную лестницу. Третье — почти человекообразное, с полулицом и гниющим глазом.       — Весёленькая компания, — отметил Сатору, и его энергия, едва слышимая до этого, теперь зазвенела в воздухе, как натянутая струна. — Разбираем?       Кацуми не ответила. Она шагнула вперёд — и в тот же миг сорвалась с места, вбок, катаясь между двумя прыжками проклятий, и подставила клинок — один отразил когти, второй ушёл в бок. Металл встретился с мясом, треск. Она резко провернулась, вонзая вторую катану в горло ближайшему, — тот захрипел, пытаясь достать её плечо, но она уже рванула вниз, и проклятие обрушилось на крышу.       Слева Сатору смахнул ладонью летящее к нему проклятие, как муху с плеча. Оно взорвалось в воздухе, разлетаясь частицами, и он даже не посмотрел на него.       — Держи правый фланг, — бросила Кацуми, не оглядываясь. Её голос был хриплым от напряжения, но твёрдым.       Слева скрипнула кровля — ещё одно проклятие спрыгнуло с водостока, вцепляясь ногами в парапет. Она едва успела выставить катану, чтобы отбить удар сверху, и в этот момент почувствовала, как по ногам пошёл дрожащий отскок — бетон трескается. Рядом рев, чёрный клочья слипаются в воздухе. Каждое движение — как в замедленном времени, но не от техники, а от ощущения угрозы.       Годжо пересёк крышу за секунду. Его техника вспыхнула — мгновение абсолютного света, и одно из проклятий, едва успев занести лапу, просто исчезло: испарилось, как если бы его никогда не было.       — Ты помнишь, что тебе нельзя получать урон? — спросил он, поднимая бровь.       — А ты помнишь, что мне не нужно, чтобы ты мешал? — отрезала она, раскрутив катаны, и отбила новую волну.       Два оставшихся бросились на неё одновременно. Она зажала дыхание и резко активировала часть хроносферы — временное уплотнение воздуха. Один из противников сбился с траектории, будто врезался в невидимую волну. Второму достался прямой удар в грудь — разрезана грудина, тело пробило бетонную плиту и улетело вниз, разбрызгав проклятую слизь по стеклянному парапету.       Они не останавливались.       Каждое проклятие, падающее с другой крыши или выползающее из вентиляционной шахты, будто чувствовало: их противник силён, и оттого нужно атаковать ещё яростнее, ещё слепее. Кацуми скользнула по щебню, катанами в обе стороны — один клинок вгрызся в плечо, второй ударил вверх по диагонали, рассёк череп до самого основания. Тварь рухнула с глухим звуком, утащив за собой кусок бетонного ограждения.       Она резко обернулась — и едва успела блокировать удар от нового. Его когти соскользнули по стали с визгом, а в следующую секунду свет вспыхнул слева: Годжо прошёл сквозь двух проклятий, даже не изменив темпа шага. Всё, что осталось после — осколки, хрип и вонь выжженной проклятой плоти.       Но они не заканчивались.       Взрыв в соседнем здании — разбилось огромное окно, и с верхнего этажа выскочило ещё двое. Одно двигалось на четвереньках, с выпирающим позвоночником и лицом, похожим на маску. Второе — большое, покрытое коркой, как ракушками, и с гулким, грудным ревом. Они спрыгнули — один на другую крышу, второй сразу к ним, едва не пробив бетон под ногами.       Кацуми подлетела назад, резко — спина ударилась о наружный блок кондиционера, катаны дрожали в руках. Она выругалась — не вслух, про себя. Не хватало пространства. Не хватало контроля. Всё слишком близко.       — Десять секунд, — бросила она Годжо, — и я вызываю полную сферу.       — Тогда я развлекаю до десяти, — сказал он с лёгкой усмешкой.       Он исчез.       В буквальном смысле — размытая вспышка, и его больше не было перед ней. Зато на другом конце крыши взорвался свет — не тепло, не пламя, а именно свет: холодный, режущий, чистый. Проклятие взвыло. Другое попыталось напасть на Кацуми сзади, но она развернулась и нанесла два быстрых удара, крест-накрест, со всей инерцией тела.       Лезвия вонзились глубоко — в шею и грудь проклятия. Мясо треснуло под натиском, один глаз вылетел из орбит, хрустнул позвоночник. Оно забилось, как туша, подрубленная на бойне, и, захрипев, захлестнулось собственными внутренностями, которые хлынули наружу из разорванного брюха — тёмные, густые, с вкраплениями чего-то похожего на сгустки смолы и кишки одновременно.       Кацуми шагнула назад, вся в чёрной крови — липкой, едкой, жгущей кожу. Вдох — и она едва не закашлялась: судя по гадкой плотности, в воздухе пахло железом и гнилью, как в камере пыток.       Слева удар — слишком близко. Она нырнула вниз, скользнула под прыжком массивного проклятия, и в движении вонзила катану снизу, прямо в живот. Лезвие вошло с мокрым чвяком, а затем, провернув рукоять, она прорезала тушу вверх — до самого горла. Распоротая плоть разошлась, как мокрый мешок, из которого вывалились внутренности: тяжёлые, жирные, с мерзким шлёп на камень крыши. Проклятие забулькало, выдыхая не воздух, а густой пар с хлопьями слизи.       Её залило целиком — лицо, грудь, руки. Кацуми зажмурилась и отпрыгнула, стряхивая с катан комки мяса, словно вычищая зубы смерти. Но времени не было.       Новое — скелетоподобное — проклятие прыгнуло на неё сверху. Его рёбра хрустели, как сухие ветки, когти были длиннее предплечья. Она вскинула обе катаны — успела. Он навалился с весом, пытался прорваться, а она держала, зубы стиснуты, клинки дрожат от давления.       — Сдохни уже, — процедила она сквозь зубы и вбила одну катану ему в глотку, вверх, с силой, от которой челюсть лопнула — словно сломанная дверца. Лезвие вышло через затылок, а в лицо ей брызнуло горячее, вонючее месиво с осколками кости и клочками языка.       Проклятие рухнуло мёртвым грузом.       Встать сразу не вышло — тяжело. Ноги дрожали, грудь вздымалась. Она была вся мокрая — не от пота, от чужой крови. На другом конце крыши раздался очередной всплеск света. Одно из проклятий, самое большое, попыталось прорваться сквозь барьер Годжо, но он просто раздавил его пространством — не ударом, а сжатием. Тварь взвыла, будто её прогнали сквозь гигантский пресс: кости хрустели, тело складывалось в неправильный узел, пока не лопнул череп. Из глазниц вылетели два комка серой ткани, а лицо распласталось по бетону, как плоский блин из плоти.       Сатору подошёл, вытирая руку о плечо чёрной куртки.       — Всё нормально? — спросил он.       — Пока да, — отозвалась, и вокруг её ног закручивалась тонкая синяя вибрация: проклятая хроносфера дышала.       И всё же внутри было чувство, что это не всё. Что-то должно быть хуже.       Внизу, у подножия небоскрёба, всё было иначе. Ни панорамы, ни ветра, ни неба — только бетон, металлические опоры, капающая вода и глухие удары с верхотуры, будто сверху кто-то сбрасывал целые тела. Так и было.       Нанами Кенто стоял один среди обломков. Его очки были запотевшими от жара, рукава — закатаны, запястья в крови по косточки. Отточенная строгость. Геометрия смерти. Всё, что он делал, выглядело не как бой — как работа. Он шагал между бетонными колоннами, как бухгалтер в архиве. Чётко. По маршруту. Одно проклятие попыталось прыгнуть с вентиляционной шахты — не успело. Всплеск: его голова развалилась надвое, как перезрелый фрукт. Рука Нанами даже не дёрнулась.       Следующее подползало снизу — низкое, с лишними суставами и лицом, расплывшимся в трёх плоскостях. Он дождался, пока оно подберётся ближе, и когда оно замахнулось, нанёс один идеальный удар — прямо в расчётную слабость. Лезвие вошло в бок, как игла, и всё тело мгновенно повело: мышцы свело, кости хрустнули, и проклятие упало, скуля, а потом — замолчало. Нанами даже не посмотрел на него.       — Работа не закончена, — тихо сказал он, подходя к следующему.       Из глубины переулка вылезло нечто большее — голое, без кожи, словно содранное. Его внутренности были наружу: пульсирующие, блестящие, с венами толщиной в палец. Оно ревело, словно тварь, которую не успели дорезать. В обеих руках — металлические трубы, выломанные, с острыми краями. Оно пошло на него тяжело, но стремительно.       Нанами сделал один шаг вбок. Потом второй.       — Разделение: семь на три, — произнёс он, вскидывая руку.       Треск — и рука проклятия разлетелась в локте. Порванные связки, сухожилия, куски мяса. Труба выпала из пальцев, кровь брызнула на стену. Оно взвыло. Второй удар — по ноге. Колено лопнуло, как лопается перетянутый жгут. Проклятие рухнуло. Нанами остановился. Смотрел на него сверху вниз, как на помеху.       — Неэффективно, — сказал он и вонзил клинок в шею, до упора. Сухо. Без эмоций. Кровь ливанула фонтаном, забрызгала стену на уровне лица.       Он вытащил меч, стряхнул капли, повернулся. Слева — два новых. Один — с пятью глазами, второй — с пастью вместо живота. Он вздохнул.       — Переработка, — пробормотал и пошёл вперёд, поднимая оружие.       Крыша утонула в тишине.       Они стояли среди тел. Кровь медленно стекала по наклонной плитке в дренаж, образуя тонкие чёрные ручейки, будто сама крыша истекала жизнью. Тела проклятий лежали в разных позах — скрюченные, изломанные, распоротые. Несколько из них ещё дёргались — последние нервные вспышки, как у дохлой рыбы, брошенной на асфальт.       Кацуми тяжело дышала. Мокрая от слизи и крови, с надорванной перчаткой на правой руке и ссадиной на скуле, она не отпускала катаны. Те чуть дрожали. Не от страха. От перенапряжения. Она оглядела крышу. Вроде всё. Ни одного движения.       — Фух, — выдохнул Сатору, протянув руку к виску, как будто собирался поправить очки, но потом передумал. — Нормально. Почти никого не—       Он не договорил. Кацуми тоже замерла. Что-то изменилось. Не звук. Не вибрация. Не видимое. А давление. Будто кто-то аккуратно положил ладонь ей на грудь и начал медленно, с усилием, давить. Воздух сгущался, становился маслянистым. Внутри неё что-то вспыхнуло: тревожная реакция, как сердце, которое вдруг сбилось с ритма. Она повернулась.       И увидела. На соседней крыше — нет, на грани крыши — стояло нечто. Слишком высокое. Слишком тонкое. Его силуэт тянулся вверх, будто скручен из дыма и жил, несмотря на законы анатомии. Глаза — чёрные, как зеркала, и длинные пальцы, будто ветки. Оно не двигалось, но от него шёл жар. Не физический. Энергетический.       Кацуми почувствовала, как по телу пробежал холод.       — Годжо-сенпай… — сказала она тихо, не отводя взгляда.       Но в тот момент с противоположной стороны, с крыш ниже, начали снова лезть проклятия. Мелкие. Кривые. Зубастые. Они ползли, будто в агонии, вперёд, как к источнику света. Их было уже штук шесть. И всё прибывали.       — Да откуда они все прут?! — выкрикнула Кацуми, уже срываясь на крик. В голосе — не страх, а злость. Злость на эту нескончаемую волну.       Сатору стоял рядом, молча, глаза за линзами сужены.       — Видимо, это — пастух, — произнёс он. — А те были просто стадо.       Оно не двигалось.       Стояло, как штырь, вбитый в грань мира, и воздух вокруг него будто колебался — не от жары, не от ветра, а как над раскалённым асфальтом, только гуще, влажнее. Пространство плавилось, как старый плёночный кадр, который вот-вот загорится. Линии горизонта начинали искривляться — крыши соседних зданий будто проваливались вниз, стеклянные фасады пульсировали, как кожа, через которую проступают вены.       Кацуми смотрела на него и чувствовала, как внутри всё опадает — отрезки храбрости, рефлексы, техника — всё придавливалось его весом, ещё до того, как оно сделало хоть что-то. Проклятая энергия была густой, живой. Она будто обволакивала органы. Челюсть сводило, в глазах резало, и даже хроносфера — её точная, преданная техника — начала дергаться, как заевший механизм. Пошёл резкий откат по плоскости восприятия: один шаг — и тело запаздывает на долю секунды.       Оно наконец сделало движение. Маленькое.       Голова слегка склонилась вбок — хрустнул позвонок, слишком громко. В теле было что-то не то — не анатомически неверное, а человечески отвратительное. Его грудь поднималась и опускалась, но сзади — за лопатками — тоже было что-то вроде лёгких: две полупрозрачные, мясистые перепонки, похожие на жабры или вывернутые капюшоны. Они дышали. Медленно. С отрывистым хрипом.       Ноги — длинные, как у паука, сгибались в обратную сторону, а пальцы были не просто когтистыми, а будто мягкими. Живыми. Как язык, покрытый тонкими волосками. Они двигались сами по себе — как будто у них были собственные мысли. И каждый палец чуть-чуть дрожал, будто тварь испытывала не возбуждение, не страх — голод.       Кацуми хотелось сказать что-то, но в горле пересохло. Годжо стоял рядом, спокойный, но она заметила, как его рука легла ближе к запястью — где он обычно запускает свою технику. Он тоже чувствовал. Это было не просто проклятие. Это было начало чего-то. И даже город это чувствовал. Внизу вдруг погас один рекламный экран. Потом второй. Звуки улицы стихли. Машины остановились. Окна затрепетали.       Ветер исчез. Мир будто перестал дышать. А оно… улыбнулось. Губы растянулись до ушей. Только ушей не было — вместо них гладкая пустота, как у куклы. И в этой улыбке не было эмоции. Только предвкушение.       Оно продолжало улыбаться.       Медленно, с каким-то почти детским удовольствием, как будто знало, что у него всё время мира. Улыбка расползалась шире, чем позволяла форма — кожа по краям рта начала рваться, и из трещин выступила тонкая, нитевидная слизь, свисающая, как паутина. Пасть была полна тонких, колыхающихся зубов — не твёрдых, а будто желейных. Они не кусали. Они впитывали.       И тогда оно заговорило. Не ртом. Не голосом. Пространством. Звук раздался сразу внутри. Не ушей, не воздуха — прямо в черепе. Прямо в плоти.       — Кто из вас оставит больше места? — спросило оно.       Слова не имели смысла. Они были как из плохого сна — фразы, которые после пробуждения ты не можешь объяснить, но в моменте от них стынет кровь. Они не спрашивали. Они вторгались. Кацуми рефлекторно шагнула назад. Всё в ней сжалось, как будто внутри кто-то прокрутил невидимую ручку тревоги на максимум. Она почувствовала, как подкашиваются ноги. Ладони скользнули по рукоятям — катаны дрожали.       Годжо чуть повернул голову в сторону Кацуми, не отрывая взгляда от твари.       — Ты слышала это? — спросил он тихо.       — Да, — ответила она. Голос сорвался. — Слышала его внутри.       Оно сделало ещё один шаг вперёд. Пол под его ногами не прогнулся — он растворился. Словно бетон не выдержал не вес, а присутствие. Пятна плоти отвалились от тела, но вместо них вырастали новые — как у гидры, только не головы, а органические ошибки. Один из наростов пульсировал, как сердце. Другой — моргал, как глаз, но без радужки.       И в этот момент всё стало окончательно неправильным. Ветер пошёл снизу вверх. Тени поползли против солнца. А Кацуми вдруг осознала, что оно не вышло к ним. Оно уже было здесь. Всё это время. Оно просто разрешило им увидеть себя.       Оно пошло.       Не прыгнуло. Не рвануло. Просто шагнуло вперёд — и крыша треснула, как лёд под ногой. Пространство вокруг него слиплось: изгиб стеклянного фасада изогнулся внутрь, плитка крыши скрутилась вверх, как лист бумаги, а бетон потрескался без звука. Всё происходило в мертвой тишине, и это было хуже всего.       Первым двинулся Годжо. Он скользнул вперёд — не бежал, не прыгал, шёл, и всё в его движении было почти небрежно: плечи расслаблены, шаг — плавный, руки открыты. Но в этом был контроль. Абсолютный. Будто он сам дирижировал не боем, а пространством. Проклятая энергия вокруг него мерцала, как пузырящийся лёд под кожей мира.       Кацуми — за ним, левее, зеркально. Её движения были тоньше, резче: она шла, как лезвие скальпеля по живому. Спина прямая, катаны в обеих руках, низкая стойка. Она не бежала — она скользила, ступая почти на носки, не теряя центр тяжести. Как хищник, что знает, где будет кровь.       Оно атаковало. Из его плеча — или там, где была его шея — вырвался нарост, как язык, на конце которого клубилась крошечная пасть. Она вытянулась, как хлыст, и сорвалась вперёд со скоростью пули.       Годжо не шелохнулся. Ткань рядом с его телом изогнулась — как будто мир не пустил удар. Щупальце ударилось об невидимую стену и растворилось, как дым, оставив только рваную каплю жидкости, которая с шипением испарилась в воздухе.       — Ты такой… — произнёс Сатору почти ласково, — …грязный.       Оно не ответило. Из-под его туловища вырвался новый нарост — больше, плотнее, как нога, с когтями из свернувшейся крови. Он ударил по крыше — в Кацуми. Она прыгнула вперёд, перекрутившись в воздухе — левое колено согнуто, правая нога вытянута назад, одна катана уходит вверх в защиту, вторая — горизонтально вперёд. Удар пролетел под ней, разнеся часть ограждения, — и она, приземлившись, сразу же вбила клинок в сочленение нароста и основного тела твари. Скользнула по скользкому полу назад, как по льду, поднимая брызги.       — Ему больно, — бросила она. — Или он просто прикидывается, что чувствует?       Ответом был вой — глухой, как если бы кто-то выворачивал звук изнутри чьей-то гортани. От твари отсоединилась часть тела — как будто с него срезали грубый кусок — и она, вся в щетине глаз и мимолётных ртов, метнулась в сторону Годжо.       Он сделал шаг вбок — и небо между ними сжалось. Вспышка. Отсечённый кусок твари рассыпался в капли, которые, упав на пол, прожгли в бетоне дыры.       Кацуми вновь пошла вперёд — без крика, без слов. Она вращала катаны — остриё вниз, затем снова в стойку, легко, как танец на стекле. Тварь снова выпустила язык, но она прыгнула выше — с разворота, в воздухе, уходя от удара — и ударила сразу двумя клинками в основу шеи. Прямо в центр мерзкой, дрожащей массы.       Мясо лопнуло. Что-то взвизгнуло.       — Годжо-сенпай! — крикнула она, отталкиваясь от плеча твари ногами, перекувыркиваясь назад. — У Вас?       — У меня всё отлично, — отозвался он. Пространство между ним и существом лопнуло — как пузырь, но без звука. Часть тела твари исчезла просто. Не сгорела, не отлетела — её больше не было.       Оно отступило. И впервые за всё время — зашаталось.       Когда всё вокруг сжалось до одного звука — хрипа твари, царапанья когтей по бетону, собственного дыхания, которое выбивалось из груди рывками, — она отпустила страх, не раздумывая, и одной точной печатью безмолвно активировала технику: мир содрогнулся внутри неё, пространство вспухло, словно изнутри его разжимали, и на крыше, залитой кровью и тенями, встали петли времени.       Они не сияли и не вибрировали — были бесцветными, тусклыми, почти незаметными глазу, но ощутимыми кожей, как изменение давления перед бурей, как звон в ушах перед взрывом. Одна петля обвила её шаг, задержав его в прошлом и протащив в будущее; другая замкнулась на повороте тела твари, повторяя траекторию и переписывая движение так, чтобы его уже не было; третья сплелась с движением её катан, создавая крошечную цепочку повторений — удары шли друг за другом, каждый чуть быстрее предыдущего, будто она била не одна, а сразу трое себя.       Она шла сквозь проклятие, не останавливаясь, и каждый её шаг резал пространство: лезвие двигалось, тело сдвигалось вперёд, а за ними шли эхом те же движения, наложенные друг на друга, как кадры в искажённой плёнке, и от этого удары становились тяжелее, глубже, точнее. Её техника разворачивалась не как взрыв, а как песня — медленная, глухая, смертельная. Тварь не успевала. Её тело трещало, вспухало, сгибалось под ударами, но она всё ещё стояла, и Кацуми чувствовала, как петли натягиваются всё сильнее, будто мир сам просит отпустить напряжение, сорвать его.       Она знала, что ещё немного — и добьёт. Она знала, что ещё два, три удара — и всё закончится. Она подняла катану, выдохнула, и пошла вперёд, замыкая последнюю петлю на удар в шейный сегмент чудовища — туда, где внутри клубилась мерзкая, пульсирующая опухоль, словно чужое сердце.       И именно в этот момент — в самую точку идеальной траектории — что-то дрогнуло в краю её зрения. Словно затёртая деталь в декорации, как пыль на линзе.       Силуэт.       На другой крыше. Вдалеке. Неподвижный. Он был там. Слишком далеко, чтобы различить черты. Слишком точно, чтобы не заметить.       Она сбилась. Не полностью — на миг. Миг, которого не должно было быть. Петля оборвалась. Проклятие дёрнулось. И с рёвом, срывающимся в низкий, гниющий вой, ударило. Всей массой, всей ненавистью, всем, что в нём было мерзкого, чужеродного и плотного.       Удар пришёл сбоку. В живот. В грудь. Во всё тело сразу. Кацуми оторвало от земли. Она не закричала — дыхание вышибло сразу. Тело взлетело в воздух, согнувшись, скрученное, руки распластались, катаны вылетели из пальцев. Она пролетела полкрыши и врезалась в бетонную стену с таким хрустом, будто сломалась сама крыша.       Звук удара был глухим, жирным, как падение мешка с костями в воду. Спина сложилась, позвоночник выгнулся, а затылок встретил бетон так, как не должен был. Изо рта сразу рванула кровь — не капли, а струя, алым пятном обагрив землю. Голова откинулась, и из разбитой кожи потекло густо, горячо — под ней всё звенело.       Звук был везде. В зубах. В висках. В глазах. Она не могла пошевелиться. Мир трещал и крошился. Но перед тем как уйти в темноту, перед тем как её сознание скатилось в беззвучную яму, она снова посмотрела туда. На ту крышу. На силуэт. Он не двигался. И теперь — точно, бесспорно — улыбался. Не хищно. Не дико. Не слабоумно.       А довольно. Как будто ждал именно этого.