Я помню
10 мая 2025 г., 16:50
Темнота была вязкой, как гудрон. Не пустой — тяжёлой, неподвижной. Она не падала в неё, а словно застряла внутри: без направления, без веса, без времени. Где-то в глубине то ли что-то билось, то ли звенело — неясно, то ли это был отголосок боли, то ли зов из снаружи, пытающийся пробиться сквозь толщу.
Потом — дрожь.
Мир не вернулся сразу. Он начал собираться из искажённых обломков, как будто кто-то с усилием протягивал её сквозь стекло, расплавленное и мутное. Свет был сначала просто пятном, тусклым, жёлтоватым, потом начал тянуться в полосы, теряясь в бликах и искажениях. Веко дёрнулось. Где-то на грани сознания появилась форма.
Зрение расплывалось — всё плыло, как если бы она смотрела сквозь воду. Контуры были мягкими, звук — глухим. Она не чувствовала ни тела, ни воздуха, только давление — тяжёлое, гулкое, как в глубине бассейна. Всё казалось слишком замедленным. Нереальным.
И сквозь эту вязкую, резонирующую толщу вдруг прорвался голос.
— Кацуми-ча-а-ан… ты чего разлеглась?
С эхом. Смешно. Искажённо. Будто Годжо говорил не снаружи, а внутри воды. Словно улыбался, наклоняясь к ней через стекло аквариума. И что-то в этом голосе было тёплым. Но далеко. Как сон.
Веко дрогнуло снова — почти машинально, без воли. Раз. Другой. Зрение не прояснилось сразу. Всё было мутным, как будто глаза залиты молоком. Белый свет лежал размытым пятном, по краям которого плавали серые тени, медленно сдвигаясь, как рябь на воде. Пространство по-прежнему колебалось, и даже собственное дыхание отдавалось глухим, искажённым эхом внутри черепа.
Она моргнула — на этот раз осознанно. Веки слипались, тяжёлые, будто в них налили свинца. Зрение сфокусировалось на чем-то тёмном прямо перед ней.
Лицо.
Наклонённое близко, почти вплотную.
Белые волосы. Очки. Брови приподняты. Губы вытянуты в полуулыбке, но в глазах было беспокойство. Он смотрел на неё.
— Эй, — голос теперь звучал чуть отчётливее, но всё ещё с эхом. — Кацуми-чан, ты чего разлеглась? На крыше-то дуть может, не комильфо.
Его лицо качалось — не потому что он двигался, а потому что голова Кацуми не могла удержать горизонт. Всё плыло. Всё переворачивалось. Она попыталась вдохнуть глубже — лёгкие хрустнули внутри, отозвались болью в рёбрах. Рядом — тепло его ладони, касающейся плеча, и ощущение чужого присутствия — знакомого, успокаивающего, но сейчас почти нереального.
Она не могла говорить. Пока. Только моргать. Смотреть.
Он рядом.
С усилием, будто сквозь вату, туман и вязкую жидкость, Кацуми попыталась повернуть голову. Движение было коротким, болезненным — каждый миллиметр отзывался в теле, словно что-то внутри неё скрипело, ломалось или сопротивлялось. Боль разлилась от шеи вниз по позвоночнику, кольнула в пояснице, хрустнула в затылке, но она всё-таки повернулась. Медленно. До упора.
Веки снова тяжело опустились и тут же приоткрылись. Глаза резануло светом. Мир всё ещё плыл — неровный, дрожащий, как картинка, отражённая в глубокой луже. Сквозь эту дрожь она нашла её. Ту крышу.
Ту самую. Где он стоял.
Её взгляд вцепился в край здания напротив — чёткая линия парапета, обрыв тени, лёгкое колебание воздуха от высоты. Она почти чувствовала, как недавно кто-то был там. Ещё секунду назад. Но теперь… пусто. Никакой фигуры. Ни силуэта. Ни тени.
Лишь серое стекло за спиной здания отражало небо, будто высмеивало её: ничего здесь не было. Никого. Только обломки и пустота. Кацуми смотрела долго — настолько, насколько позволяло сдавленное дыхание и неустойчивое зрение. Ничего. Но внутри что-то продолжало сжиматься. Он был там. Она это знает.
Она медленно отвела взгляд от той крыши, не сразу — будто бы не хотела отпускать, будто надеялась, что если замереть, моргнуть, сделать вид, что ничего не произошло, он появится снова. Но ничего не происходило. Ветер слегка трепал выбившиеся из её причёски пряди, воздух был странно плотным и несвежим, как после пожара.
Кацуми перевела глаза по кругу — через полуопущенные веки, как сквозь мутное стекло. Всё плыло, пульсировало, но общее она видела: крыша. Всё та же. Разорванная, исписанная следами боя, как изрезанное тело. Куски обломков, вырванные плиты, развороченные кондиционеры, пятна сажи. И кровь. Много крови — чёрной, чужой, вязкой, как нефть. Она блестела в солнечном свете, как лак.
Неподалёку валялось тело. Огромное, исковерканное, сломанное под неестественным углом. То самое проклятие. Особый уровень. Его грудная клетка была вспорота — одним огромным, точным разрезом, оставленным не ею. Половина черепа отсутствовала. Ткань разваливалась, будто гнилая. Из одной раны торчал фрагмент арматуры, вырванной из крыши, будто сама конструкция города ударила в ответ.
Вокруг него — обломки тел других проклятий, рваные куски плоти, выжженные силуэты, остатки магических всплесков. Место было похоже не на поле боя, а на анатомическую выставку после катастрофы. Всё вокруг неё было мёртвым.
И только Годжо — живой. Тепло от него ощущалось даже сквозь одежду. Кацуми медленно сжала пальцы на холодном бетоне. Неуверенно. По очереди. Проверяя, она ли ещё в этом теле.
Пальцы, подрагивая, сомкнулись в слабый кулак. Она ощущала холод бетона под собой, горячую кровь, сбегающую по затылку, и тепло рядом — исходящее не от солнца, не от воздуха, а от него. От него, кто сидел перед ней, наклонившись так близко, что его дыхание касалось её щёк.
Сатору.
Она медленно перевела взгляд с развороченного тела проклятия обратно на его лицо. Оно чуть поплыло — всё ещё не до конца в фокусе, но привычное, до боли знакомое. Линия скул, белые волосы, солнце, застывшее в линзах очков. Он смотрел на неё с лёгкой полуулыбкой, будто ждал, пока она скажет что-нибудь умное или снова отрезвит его сарказмом.
Она моргнула. Губы чуть дрогнули. Голос, когда вышел, был хриплым и шероховатым, словно не использовался целую вечность:
— Я знаю, что это ты, Сатору.
Он слегка отстранился, моргнул. В его лице не было тревоги — скорее искреннее, почти озадаченное недоумение. Он чуть склонил голову набок, как будто переспросил про себя, точно ли услышал.
— Ну да, — легко, будто выдохнул. — Это я.
Он кивнул назад, в сторону разбитых туш и раскрошенной крыши.
— Всех грохнул. Было несложно. Даже немного скучно, если честно.
Улыбка вспыхнула на его лице ослепительно, как солнце после грозы — широкая, весёлая, будто ничего странного не происходило. Как будто она не валялась окровавленная, как будто за её спиной не исчез только что тот самый силуэт. Как будто в его ответе не было лжи.
Но она смотрела прямо в эту улыбку — и не отводила взгляда. Потому что знала: он понял не то, о чём она говорила. Или сделал вид, что не понял.
Она не отвела глаз. Не усмехнулась в ответ. Не пошутила. Просто лежала, распластанная на холодном бетоне, с разбитой головой, с кровью во рту, и смотрела на него — прямо, пристально, почти безжизненно. Но внутри этого взгляда что-то двигалось, тлело, и это что-то было слишком ясным, слишком настоящим.
Годжо всё ещё улыбался. Слишком широко. Слишком ярко. Как будто хотел, чтобы её внимание проскользнуло мимо сути. Чтобы она поверила: ничего необычного не случилось.
Но её молчание длилось слишком долго. И в какой-то момент в уголках его губ произошло почти незаметное движение. Слишком медленное. Улыбка начала сползать. Не сразу. Не резко. Словно ткань, натянутая на кривую поверхность, теряла опору и медленно оседала. Губы чуть дрогнули. Слишком расслабились. Глаза под стеклом очков — как будто на мгновение остановились. Он не моргнул. Он задержал взгляд.
Кацуми моргнула один раз, тяжело. Губы снова приоткрылись. Голос теперь был чище, ровнее, хотя всё ещё глуховатый, будто сказанный через усталость:
— Я вижу твоё лицо… Во снах. В видениях. Каждый раз… — она сделала вдох, болезненный, но полный, — …это был ты.
Он больше не улыбался. Совсем.
Губы сомкнулись. Скулы чуть напряглись. Плечи остались расслабленными, но подбородок едва заметно опустился. Глаза за стеклом перестали бегать. Он смотрел прямо на неё. Внимательно. Слишком.
Она продолжила, медленно, почти как исповедь, чуть теряя дыхание на каждом отрывке:
— Я чувствую твоё дыхание. Слышу, как ты зовёшь меня. Каждый раз это не ощущение.
Она глотнула. Губы чуть дрожали.
— Я это помню, Сатору.
Где-то в глубине его взгляда что-то дрогнуло. Словно короткое, болезненное напряжение. Не испуг — узнавание.
И всё же он пришёл в себя почти мгновенно. Лёгкий выдох. Линия плеч возвращается к расслабленной.
— Ты сильно головой ударилась, Кацуми, — произнёс он мягко, почти насмешливо, голос вернулся к привычной лёгкости. — У тебя, кажется, галлюцинации пошли.
Но его руки остались рядом. Близко. Чуть ближе, чем стоило бы, если бы он и правда не знал, о чём она говорит.
Кацуми не ответила.
Просто посмотрела на него в последний раз — не с обвинением, не с просьбой, даже не с ожиданием. В её взгляде уже не было борьбы. Только тишина. Как у человека, который наконец позволил себе отпустить. Глаза её начали медленно закрываться, как будто сами по себе, веки соскальзывали, тяжелые, уставшие. Голова качнулась набок и безвольно свесилась, подбородок упал на грудь.
Тело стало тяжёлым, рыхлым, как будто сама жизнь внутри на время погасла, оставив её просто телом — хрупким, поломанным, обескровленным.
Он молчал.
Несколько секунд просто смотрел на неё. На лицо, измазанное кровью и пылью. На виски, в которых запутались волоски. На губы, с которых только что слетели слова, что не должны были быть произнесены. Он знал, о чём она говорила. Он знал слишком хорошо.
И всё же вздохнул. Тихо, не театрально. Как человек, который устал делать вид, что не чувствует.
Он осторожно пододвинулся ближе, коленом задел окровавленный бетон, подался вперёд, подсунул руки под её колени и под спину — медленно, чтобы не потревожить, не сломать ещё больше, чем уже было. Она была почти невесомой. Слишком лёгкой. Грудь её поднималась едва заметно.
Он прижал её к себе, плотнее, чем нужно, будто так легче будет уберечь. Словно если держать крепко, она не исчезнет. Руки обхватили её привычно — как что-то знакомое, что уже однажды было в его руках. Как будто в этом движении было нечто старое, давно забытое, но неожиданно знакомое.
Он встал на ноги, не торопясь. Повернулся — с ней на руках, обмякшей, отрешённой, как будто уже наполовину не здесь. Один шаг. Второй. Бетон под ногами хрустнул. Крыша, вся в крови, осталась позади.
Он спускался медленно, будто каждый шаг был отмерен. Кацуми не шевелилась — как будто время, с которым она так часто играла, наконец схлопнулось, оставив её в тишине, обмякшей, уязвимой, тяжёлой. Её руки покачивались с каждым движением, волосы слиплись от крови, а лицо почти потеряло краску — в нём осталось только бледное свечение, еле заметное, как последняя искра в умирающем пепле.
Бетонные стены, по которым они спускались, были исписаны трещинами и копотью. В углах — кровавые разводы, следы проклятой энергии, сгоревшие остатки того, что когда-то было живым. Пол в коридоре был заляпан, тусклый, в щелях хрустели осколки стекла, от которых в воздухе всё ещё витал запах распада. Воздух был тяжёлым — как после пожара и бури одновременно. Пространство, кажется, ещё не отпустило напряжение.
Внизу, в широком проёме разрушенного фасада, стоял Нанами.
Он был неподвижен, как всегда. Прямая спина, руки за ней, рубашка в крови и пыли, очки треснули в левом углу, но он не снял их. Плечи чуть опущены, дыхание ровное, меч висел на боку, перевязанный, но всё ещё в боевом состоянии. Он выглядел не усталым — выдержанным. Как скала, что сдержала на себе волну.
Вокруг него — тихо. Ни единого звука. Даже ветер не проникал в тень этого здания. Откуда-то издалека долетал гул города, но он казался чужим, как будто происходил в другой реальности. Всё здесь было выгоревшим, высушенным, опустевшим.
Нанами не пошевелился, когда заметил их. Только взгляд — острый, прямой — медленно прошёл от лица Годжо к телу Кацуми. Его брови чуть сошлись, но он ничего не сказал сразу.
Только стоял.
И в его взгляде было нечто лишнее. Не просто тревога. Не просто осторожность. Он видел, что с ней не просто плохо. Он чувствовал, что что-то сломалось не снаружи. Внутри.
— Жива? — спросил он наконец. Голос был низким, глухим. Не как вопрос. Как необходимость назвать вслух то, что уже понятно.
Годжо остановился перед ним. Тени от его фигуры легли на пол. Он посмотрел вниз, на бледное лицо в своих руках. На засохшую кровь в уголке рта. На следы — не только боя.
Он выдохнул.
— Да. Но ей нужно домой.
Нанами кивнул один раз. Медленно.
Потом чуть отвёл взгляд в сторону, на остовы зданий, на выжженную улицу, на следы, оставшиеся от проклятого уровня, и сказал, не оборачиваясь:
— Ты тоже понимаешь, кто это был.
Годжо не ответил.
Он просто сжал Кацуми чуть крепче и пошёл мимо.
Они возвращались в молчании.
Машина, чёрная, без опознавательных знаков, стояла чуть в стороне от основной дороги — будто ждала их заранее. Иджичи не задал ни одного вопроса. Только открыл дверь, и Годжо, неся Кацуми на руках, аккуратно уложил её на заднее сиденье, придерживая голову. Она едва реагировала. Глаза были прикрыты, кожа — бледная, губы потрескались, дыхание сбивалось в груди. Но она была в сознании. Почти.
Нанами сел спереди. Годжо рядом с ней.
Дорога была быстрой, но ощущалась бесконечной. Город за окном плыл, как сон — холодные фасады, серые светофоры, зеркальные лужи, в которых отражались небоскрёбы. Люди ходили по тротуарам, будто ничего не случилось. Машины ехали, витрины светились. Но воздух был странный. Чистый, как после выстрела. И только они трое знали, чего стоила эта тишина.
Кацуми лежала с закрытыми глазами. Иногда моргала — вяло, редко. Руки остались без движения. Но лицо было напряжённым. Не спящим — слушающим. Будто даже в полубессознательном состоянии она искала звук. Голос. Или дыхание. То самое, которое слышала до удара.
Сатору смотрел на неё сбоку.
Он не шевелился. Не пытался шутить. Даже не трогал свои очки. Его ладонь легла ей на плечо — легко, почти как привязка к реальности. Пальцы лежали без движения, только большой палец иногда чуть касался ткани на её ключице, словно подтверждая: она здесь. Она — живая.
Он не сказал ни слова за всю дорогу. Нанами — тоже.
Машина медленно въехала на территорию колледжа. Колёса мягко скользнули по гравию, звук стал приглушённым. Вокруг было пусто — вечер, коридоры пустые, трава тёмная, окна светились лишь в двух-трёх кабинетах. Здесь казалось тише, чем в любом другом месте. Слишком тише. Как будто вся школа затаила дыхание вместе с ними.
Машина остановилась. Годжо вышел первым, не дожидаясь водителя. Открыл заднюю дверь, аккуратно подхватил Кацуми. Её тело слегка дрогнуло, когда он поднял её снова, но она ничего не сказала. Не издала ни звука.
Нанами вышел следом, но остался позади. Он смотрел, как Сатору понёс её по дорожке к основному зданию. Под ногами шуршали мелкие камни. В ночном воздухе висела пыль.
Они не обменялись ни словом. Ни в дороге. Ни у входа. Ни когда один нёс её, а второй шёл за спиной. Ни одного.
Белый свет ударил в лицо резко. Не яркий — чистый, медицинский. Он отражался от стерильных стен, от стального стола, от подвижной лампы над головой. В комнате пахло спиртом и чем-то сухим. Рядом гудел аппарат, что-то отслеживал, изредка пищал. Окно было приоткрыто, и ветер чуть трепал занавеску, но Кацуми это почти не ощущала.
Где-то вверху — чужие голоса. Один из них принадлежал Шоко. Второй — кому-то из младших ассистентов. Они переговаривались глухо, быстро. Листы бумаги шелестели, приборы щёлкали.
Кацуми лежала на койке. Тело не слушалось — только отдавало сигналы: больно, холодно, тяжело дышать. Лоб забинтован. На виске — сухая повязка, тугая. Одна рука в капельнице. Пальцы другой — расцарапаны и в засохшей крови. Она ощущала себя как будто под тонким стеклом: звуки доходили, прикосновения — едва-едва, будто сквозь резину.
Шоко прошла мимо неё, мелькнув краем халата. Затем наклонилась, коснулась двумя пальцами её лба, отодвинула прядь с повязки. Холод. Простой, клинический, успокаивающий.
— Температура в норме, — сказала она кому-то. — Давление падает. Нужно отдохнуть.
Кацуми не ответила. Глаза её были открыты, но как будто в никуда. Взгляд расфокусирован, затуманен. Только дыхание — ровное, живое. Только сжимающаяся и разжимающаяся ладонь — крошечное, едва заметное движение. Она всё ещё здесь.
Где-то в конце палаты открылась дверь. Кто-то вошёл. Шаги. Тихие. И снова тишина.
Темнота пришла не сразу. Она подступала, как вода, — медленно, по щиколотку, по колено, всё выше. Она не сопротивлялась. Не пыталась остаться в сознании. Казалось, тело само выключалось, слой за слоем, оставляя только тёплое дыхание и размытые звуки за границей реальности.
Зрение погасло. Осталась тишина. И в этой тишине — голос. Не резкий. Не тревожный. Мягкий. Обволакивающий, как утренний туман.
— Кацуми…
Она не вздрогнула. Просто открыла глаза — не в реальности, но там, где уже не болит. Где воздух пахнет сырой травой, где свет золотой и зыбкий, как во сне, и всё кажется знакомым, но неясным, как старые фотографии, забрызганные дождём.
Она стояла на пустом мосту. Каменные перила, усыпанная листвой дорожка, тёплое золото неба. Ни зданий, ни людей. Только мост. Только ветер.
— Ты слышишь меня…?
Голос был ближе. Не совсем рядом, но в шаге. Она медленно повернулась — и увидела силуэт. Не резкий. Белые волосы трепал ветер. Лицо — всё ещё в тени.
Но голос был его.
Сатору.
— Не бойся, — сказал он, — ты уже не там.
Она хотела ответить. Сказать «это был ты», «я видела», «я помню». Но губы не слушались. Только дыхание. Только взгляд.
Он стоял немного поодаль. Не подходил. И улыбался. Не так, как раньше — не нагло, не ярко. Тихо. Почти печально. Как человек, который уже попрощался.
— Ты всегда слышала меня, — шепнул он.
И всё исчезло.
***
Свет был серым, тусклым, рассеянным — ни дня, ни ночи. Он просачивался сквозь плотные шторы, пропитанное стерильностью окно, в комнату, где всё было слишком ровным, слишком посторонним. Тишина была вязкой, наполненной тихим гудением приборов, шорохами бумаг, мягкими шагами. Пространство будто дышало медленно, как будто не хотело будить её. Кацуми открыла глаза с трудом. Веки словно налились песком — тяжёлые, сухие. Поначалу ничего не было — ни мыслей, ни образов. Только тусклая, обволакивающая боль, разлитая по всему телу. Тупая, глухая, постоянная. Без остроты, но с весом. Голова гудела. Всё внутри будто было затоплено — шумом крови, давлением, пустотой. Шея не поворачивалась. Мышцы ныли, как после долгого падения. Даже глаза казались отёкшими — зрение шло слоями, поначалу двоилось. Она дышала медленно, коротко, ртом. Горло саднило. Она чувствовала как воздух пах больницей — ватой, спиртом, холодным железом. Не носом, ртом. Что-то зашевелилось рядом. — Кацуми? Голос был мягкий. Усталый, но точный. Шоко. Шуршание стула. Прикосновение к запястью — прохладные пальцы проверили пульс. Свет фона в глазах стал ярче — она поднесла фонарик, посветила в зрачки. — Ты слышишь меня? Кацуми хотела кивнуть, но получилось скорее дрожание. Голову будто тянуло вниз, как гирю. Затылок под бинтами пульсировал, как вспухшее сердце. — Сколько пальцев? Пауза. Она смотрела, не моргая. Потом хрипло: — …два. — Хорошо. Молодец. Шоко отметила что-то на планшете, не отрываясь от неё. — Болит? Кацуми моргнула. Медленно. Рот приоткрылся. Долго собирала слово. — Всё, — еле слышно. Как пар. Шоко не улыбнулась. Только кивнула. — Это нормально. Удар был серьёзный. Ты потеряла много крови. Кацуми слабо пошевелила пальцами. Как будто проверяя: на месте ли они. Боль отозвалась тягучим кольцом от шеи до поясницы. Тело было её, но глубоко чужое. Как будто вернулась в него не до конца. Как будто оно помнит всё, что случилось, лучше, чем она сама. — Тебе нужно отдыхать. И пить, — добавила Шоко. — Ты помнишь, что произошло? Кацуми снова моргнула. Медленно перевела взгляд в потолок. Глаза чуть затуманились. — …он улыбался, — выдохнула она. Шоко замерла на секунду. Не спросила, кто. Просто снова записала что-то в планшете. И не отрывая взгляда от экрана, произнесла: — Это тоже нормально. Когда дверь за Шоко мягко закрылась, и щелчок замка растворился в глухом шуме капельницы и ритмичном писке монитора, тишина снова вернулась. На этот раз она была другой. Не медицинской. Личной. Чуть звенящей. Кацуми лежала неподвижно, чувствуя, как боль в теле словно растворяется в тепле одеяла, но внутри — под этим теплом — оставалась дрожь. Не физическая. Словно всё вокруг было слишком чистым. Слишком нейтральным. Как будто кто-то заправил постель, убрал все улики, подмёл следы, погасил свет — и ушёл, ещё до того, как она успела проснуться. Но остаток сна, остаток присутствия, не исчез. Он жил в теле. В дыхании. В её коже. Она медленно повернула голову — на этот раз получилось. Больно, но без резкой отдачи. Подушка под ней чуть влажная от пота. На тумбочке рядом — бутылка с водой, пластиковый стакан, салфетка. Всё слишком аккуратно. Слишком по правилам. Кацуми перевела взгляд по палате. Пустая вешалка для одежды. Серый халат на стуле. Банка с медицинским кремом. Книжка. Её — раскрытая, но не на той странице, где она её оставила. И под ней… маленький прямоугольник. Сложенный листок бумаги. Она долго смотрела на него. Не шевелясь. Потом медленно, с усилием, протянула руку. Пальцы дрожали. Бумага казалась слишком хрупкой. Она развернула её. Неровный край. Пожелтевшая, будто старая. И всего одна строка. «Я зову тебя не только во сне.» Почерк был незнакомым. Или — слишком знакомым, чтобы сразу узнать. Кацуми уронила руку. Бумага упала на грудь. Она закрыла глаза. Он всё ещё здесь. Дверь отворилась осторожно, словно кто-то боялся потревожить не больную, а само время, зависшее в палате. Сначала — тень на полу, мягкая, нерешительная. Потом светлая макушка, затем — круглые глаза, в которых отражалась паника, уже заглушённая дисциплиной. — Хакаяса-сенсей… Вы спите? — прошептал Итадори, заглядывая внутрь, будто в комнату, где лежит что-то хрупкое и ценное. Он проскользнул внутрь слишком громко, несмотря на старания. На нём была тёмно-синяя куртка, заскорузлая от пыли, и кроссовки, которые тихо скрипнули по полу. Следом, почти бесшумно, прошёл Фушигуро — плечи напряжены, взгляд прямой. Он не искал её глазами. Он нашёл. И замер. — Вы бы видели, как он дёргался, — буркнул он в сторону, не глядя. — Чуть дверь не вынес. — Не правда, — прошипел Итадори. — Просто… резво вошёл. Последней появилась Нобара. Её шаги были резче, отрывистее. Лицо — чуть перекошено от того, как она сдерживала тревогу. Чёлка заломилась, повязка на лбу сбилась чуть в сторону, куртка не застёгнута. В руках — пакет. Хрустящий. Она замерла у изножья койки. Посмотрела прямо в лицо Кацуми. Долго. Без слов. — Вы выглядите как труп, — бросила она, грубовато, но голос сорвался на последнем слове. — Но… не в плохом смысле. В смысле… Вы не труп. Уже хорошо. Кацуми лежала почти неподвижно. Одеяло было до груди. Под ним — бинты, повязки, плотный слой боли, тяжёлой, как олово. Голова лежала чуть набок, на свежей подушке, в волосах застряли мелкие капли крови, уже высохшие. Веки — припухшие, ресницы склеены от усталости. Вся она казалась серой. Не по цвету кожи — по свету, который ушёл изнутри. Она смотрела на них. Неотрывно. Медленно. И взгляд у неё был… не отсюда. Словно между ними — стекло. Тонкое, но непреодолимое. Итадори присел на корточки рядом, облокотился на край кровати. Его руки сжались в замок. — Вы нас напугали, — сказал он. — Даже Фушигуро. Хотя он делает вид, что не боится ничего, кроме социальных сетей. Фушигуро не стал спорить. Только опустил глаза, сжав плечи чуть плотнее. — Я знаю, — прошептал он. — Вы, наверное, не хотите говорить. Это нормально. Просто… просто будьте, ладно? Этого достаточно. Нобара встала чуть ближе. Она не держала её за руку — не смела. Просто смотрела. — Вы помните, что случилось? — спросила тихо. Голос почти прозрачный, как будто не она говорила. Почему все задавали один и тот же вопрос? Кацуми слегка повернула к ней голову. Не сразу. Медленно, будто через воду. Смотрела долго, в глаза. А потом — выдох. — …да, — голос хриплый, как будто сорванный. Больше ничего не добавила. И этого хватило. Потому что по тому, как она это сказала, стало понятно: она помнит всё. Фушигуро кивнул. Легко. Едва заметно. Итадори достал термос и поставил на тумбочку. — Чай. И печенье. Оно… не очень. Но свежее. Мы купили по пути. Он хотел добавить шутку, но не смог. Слова распались где-то в горле. Нобара чуть задержалась, глядя на Кацуми, словно пыталась что-то сказать без слов, но в итоге — ничего. Только взгляд. И тишина. Они ушли также тихо, как пришли. И ни один из них не обернулся. Потому что если бы обернулись, увидели бы, как по её щеке ползёт тонкая, одинокая слеза. Комната снова опустела. Шаги стихли, дверь закрылась — на этот раз с лёгким щелчком, почти торжественным, как финальная сцена театра, когда актёры уходят за кулисы, и сцена остаётся голой, светлой и тихой. Кацуми осталась одна. Тишина легла мягким слоем. Не глухим — глубоким. Капельница капала размеренно, будто отмеряя не лекарство, а секунды. Монитор рядом тихо пищал, отслеживая сердцебиение, как будто всё ещё неуверенно: она точно здесь? Она лежала, не двигаясь. Слеза уже высохла, оставив после себя солоноватую стянутость на коже. Смотрела в потолок, как в белую пустоту — не потому что искала ответы, а потому что там не было ничего лишнего. Но тело помнило. Спина. Точка удара — как круглая воронка под лопатками, тянущая внутрь. Голова — не просто боль, а гул, будто в черепе звенит от удара колокол. Грудь — сдавленная, тяжёлая, как будто кто-то положил туда руку и медленно давит. Она моргнула. Один раз. Потом второй. И воспоминание вспыхнуло не с начала, а с конца. Сначала — удар. Как взрыв. Воздух вырван из лёгких. Бетон с хрустом. Кровь изо рта. Вкус железа. Боль, но не острая — широкая, давящая, проникающая в каждый орган. Звук — звонкий, протяжный, как будто в ушах кричал ветер. А потом — свет. И он. Она не вспомнила ни его лицо. Ни цвет. Но знала, что это был он. Силуэт. Стоящий на краю крыши. Неподвижный. Тихий. И в этой тишине — улыбка. Тонкая. Едва заметная. Почти тёплая. Но в ней было нечто такое, от чего холод поднимался от живота к горлу. Он ждал этого. И Кацуми это знала. Она сделала вдох — короткий, как будто изнутри что-то стянуло рёбра. Закрыла глаза. Сон подступил почти сразу. Тепло. Тяжесть век. Вдох. Выдох. Тело уходит вниз. Вниз, в темноту. Вниз, туда, где уже не больно. Последнее, что она почувствовала, прежде чем провалиться в глубокий, тягучий сон — это то, как что-то в её ладони сжимается само по себе. Будто кто-то держал её за руку.
