До того, как вспомню

      Кацуми шла по коридору старого корпуса в кампусе, где ещё не успели закончить ремонт. Её каблуки глухо отдавались в полупустом пространстве, звук дробился и уходил вверх, в недостроенные потолки. Пыль висела в воздухе почти статично, как в замершей фотографии. Рядом — леса, таблички с предупреждениями, оголённые провода, очевидный запах краски и бетонной пыли. Солнце било сквозь пластиковые плёнки, натянутые вместо стёкол, и заливало пространство неуютным, тепловатым светом.       Утро было влажным. Свет едва пробивался сквозь тонкую пелену облаков, словно не спешил разгонять липкую тишину, повисшую над кампусом. Город просыпался нехотя: воронье каркало в ленивой перекличке, воздух, вероятно, пах мокрым деревом и камнем после ночного дождя. Кацуми двигалась по дорожке между корпусами уверенно и бесшумно, как вода, скользящая по стеклу.       На ней был строгий чёрный костюм: жилет подогнан точно, белая рубашка хрустела на сгибах, галстук затянут с почти демонстративной аккуратностью. Волосы — распущены, как всегда. Один глаз зелёный, другой карий — и этот дисбаланс в взгляде создавал ощущение присутствия чего-то лишнего, как будто кто-то смотрит изнутри. Она никогда не пыталась это скрыть.       Здание администрации встречало полумраком. Насколько ей доводилось слышать, вннутри пахло затхлой бумагой, кофе, забытым в термосе, и чем-то, что пахло только по утрам в слишком старых помещениях — смесь металла, пластика и времени. Дверь в кабинет Яги была приоткрыта, словно сам он знал: она не станет стучать.       Внутри царила тишина. Жалюзи пропускали резаный свет, лампа на столе горела упрямо-жёлтым, создавая островок тепла среди тёмных стен. На полке у стены сидели трое: плюшевый медведь, деревянная кукла с шарнирными руками и странное нечто из меха и кнопок, похожее одновременно на игрушку и артефакт. Все трое смотрели в одну точку — будто только что что-то обсуждали и замолчали при её появлении.       Кацуми остановилась, скользнув взглядом по ним. Она не вздрогнула, не изменилась в лице — но замерла на полшага дольше, чем нужно. Уголок рта дрогнул почти незаметно. В этом не было страха — скорее, отстранённое уважение, как к чему-то, что живёт по другим законам и не нуждается в одобрении.       Её взгляд задержался на деревянной кукле: у той вместо правой руки была тонкая проволока, скрученная в форме когтя. В детстве она видела подобное в одном из фолиантов — техника оживления материи, редкая, неистребимая, требующая от создателя не просто таланта, а извращённого терпения. Яга обладал им в избытке.       Она знала: эти игрушки — не просто его техника. Это — часть его самого. Остатки мягкости, спрятанные в коже проклятий. И всё же каждый раз, когда она видела их в его кабинете, внутри что-то замирало. Не из-за страха. Из-за напоминания. Что даже самые человечные вещи, созданные руками, могут не иметь души.       Кацуми перевела взгляд обратно на Ягу. Он по-прежнему не поднимал головы. Игрушки остались позади — молчаливые, как и всё, что когда-то чувствовало, но забыло, как говорить.       Кацуми оставалась на месте, не двигаясь, ощущая на себе вес молчаливого внимания. Яга, наконец, поднял голову, медленно оглядывая её с ног до головы. Его взгляд был холодным, но цепким, как у человека, который привык оценивать всё, что попадает в его поле зрения, по своей мерке. Он задержался на её костюме, на идеально выверенных складках рубашки, на её жестах — всевидящий, не спеша. Всё в его манере было размеренным, контролируемым. Впрочем, взгляд скрывал в себе больше, чем она бы хотела признать.       Кацуми отвела глаза. В этот момент ей казалось важным не смотреть ему в глаза. Лучше изучить трещины на стенах, пыль на полке, где стояли эти странные игрушки. Или потолок. Лишь бы избежать его пристального взгляда, который мог бы выудить из неё больше, чем она готова была отдать. Но Яга не торопился говорить. Он просто сидел и продолжал наблюдать. И, как только она поймала себя на том, что перестала избегать его взгляда, он всё-таки произнёс:       — Наконец-то ты выглядишь презентабельно. Как подобает.       Кацуми приподняла бровь, не скрывая удивления. В её ответе не было даже намёка на колебания:       — Я всегда выгляжу презентабельно. Просто элегантнее. Яга, не изменив выражения лица, лишь слегка качнул головой, как бы сам себе, и отрезал:       — Нет.       Её сердце на мгновение замерло. Кацуми заморгала, растерянно, почти мгновенно скользнув взглядом по его лицу. Смутно ощутив лёгкое покраснение на щеках, она даже не могла сразу найти подходящих слов.       Что-то внутри вздрогнуло, но она быстро вернулась к себе — внешне безупречной, сдержанной. Столько лет прошло, а Яга умудрялся вывести её из равновесия с такой лёгкостью, будто не было ничего, кроме него и этого странного ощущения, что его слова имеют вес гораздо больший, чем она готова была признать.       Тишина снова наполнила кабинет. Игрушки на полке, его взгляд, её реакция — всё было как-то слишком знакомо, но при этом неизменно ставило её в положение, в котором она не чувствовала себя на высоте.       В туманном свете утреннего солнца кабинет Яги казался ещё более мрачным. Кацуми стояла напротив его стола, наблюдая за тем, как он, не поднимая глаз, перебирает бумаги, оставляя их в беспорядке, как старик, расставляющий шахматные фигуры для очередной игры. Его пальцы двигались неторопливо, но в каждом движении была скрыта уверенность, которая выдавала его опыт и знания.       — В Миядзаки зафиксированы случаи проклятий с необычными симптомами, — сказал он, наконец, прерывая тишину. Его голос был равнодушным, как всегда, но в нем сквозила скрытая напряженность. Кацуми почувствовала, как воздух в комнате стал гуще. — Проклятия с искажением лиц, потерей идентичности… Эти слова не обещали ничего хорошего. В её сознании сразу всплыли тени, серые и опасные, как туман, скрывающий всё вокруг.       — Я могу лишь предположить, что это нечто старое, как в 90-х в Аомори, — продолжил Яга, не обратив внимания на её взгляд. Его глаза всё так же были сосредоточены на бумагах, хотя всё вокруг уже стало неважным. Он говорил тихо, но каждое слово будто отрезало часть пространства вокруг. Кацуми застыла, пытаясь осмыслить его слова. Аомори… те события давно стали частью истории проклятий. Но почему Яга сейчас об этом вспоминает?       — Яга-сама, Вы хотите сказать, что это может быть связано с теми… вещами, которые мы думали, ушли в прошлое? — её голос был почти шёпотом, сдержанным и тревожным. Она не ждала ответа, лишь искала подтверждения своим собственным мыслям.       Яга поднимал взгляд, наконец, и встретил её глаза. Его лицо оставалось нейтральным, но в этом взгляде было что-то, что заставляло сердце Кацуми сжаться. Он видел больше, чем она могла себе представить, и эта его проницательность всегда заставляла её нервничать.       — Всё возможно, — ответил он, как всегда уклончиво, но его интонация слегка дрогнула. Кацуми почувствовала, как её пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Эти случаи в Миядзаки были лишь верхушкой айсберга, и Яга точно знал, что что-то гораздо более древнее и опасное скрывается за ними.       Внезапно в голове Кацуми всплыли обрывки воспоминаний о том, что происходило в Аомори в те годы. Она была ещё ученицей, когда проклятия стали причинами необъяснимых событий. Люди теряли не только внешность, но и саму сущность, искажение их лиц было лишь первым шагом в долгом и мучительном процессе исчезновения. Кацуми вспомнила боль и бессилие тех, кто оказался в центре этих событий, и как трудно было им бороться с этим неведомым злом.       — Вы знаете, что делать? — спросила она, сдерживая в голосе всё, что хотелось бы скрыть. Яга кивнул, не выражая особых эмоций, но его глаза стали холоднее.       — Ты поедешь в Миядзаки, — сказал он, и Кацуми не удивилась. Конечно, она поедет. Это было неизбежно.       В тот момент, когда Яга снова погрузился в бумаги, словно пытаясь избегать всех лишних разговоров, дверь кабинета распахнулась с лёгким стуком. В пороге появился Годжо — с улыбкой, которая не сулила ничего хорошего.       — Я тоже могу поехать в Миядзаки! — произнёс он с явным энтузиазмом, входя в комнату, не дождавшись разрешения. Его голос был таким же уверенностью полным, как всегда, а на лице застыла игривая ухмылка.       Яга приподнял брови и не скрывал недовольства. Его взгляд остался на бумагах, хотя он прекрасно знал, кто вошёл в кабинет. Годжо не был человеком, которого можно было игнорировать. Его присутствие ощущалось сразу, как только он оказывался рядом.       — Я тебя не звал, — сказал Яга, по-прежнему не поднимая головы, но его голос был напряжённо спокойным. — Ты опять решил внести свои «креативные» идеи? Я уже устал от вашего разгильдяйского поведения вдвоём.       Годжо фыркнул и с небрежным жестом сбросил с плеча невидимую нагрузку.       — Ты же сам знаешь, Яга, что мне не влом помочь. У меня как раз есть отличное объяснение, почему я должен поехать. Во-первых, мне скучно, а во-вторых, я уверен, что Кацуми оценит моё присутствие на поле боя. Без меня она просто потеряется.       Яга коротко взглянул на Годжо, его выражение лица стало ещё более неудовлетворённым. Он откинулся на спинку кресла, как бы прощаясь с надеждой на спокойную работу. В ответ на его молчаливое недовольство Годжо продолжил, не позволяя ему прервать свою речь.       — И вообще, — он протянул руку и взял с полки коробку с конфетами, не спрашивая разрешения, — Я понимаю, ты предпочитаешь старомодный стиль, но когда мы с Кацуми вдвоём, мы приносим в дело ту самую искру, которая нужна для решения самых сложных задач. Она не будет возражать.       Яга поджал губы и взглянул на Кацуми. Он знал, что тот, кто управляет Годжо, на самом деле управляет всеми ситуациями. Кацуми не скрывала своего отношения к этой напористой наглости, но, как всегда, оставалась спокойной и собранной.       Она бросила взгляд на Ягу, затем снова на Годжо и тяжело вздохнула, как бы предчувствуя, к чему всё это приведёт.       — Прекрасно, — сказала она с лёгким сарказмом, вздыхая, — теперь мы будем работать с «исковой» командой.       Годжо, в свою очередь, широко улыбнулся, доведя ситуацию до абсурдного уровня. Яга, понимая, что разговор проигран, выдохнул и мрачно кивнул.       — Я не уверен, что это хорошая идея, — буркнул он.       Но Годжо уже обогнул его, поставив коробку с конфетами на стол, словно бы вовсе не обращая внимания на выражение лица Яги, — он добился своего, как всегда. Кацуми лишь покачала головой.       Дверь с глухим щелчком закрылась за их спинами, и коридор мгновенно поглотил Кацуми и Годжо, утопая в привычной тишине факультета. Где-то вдалеке глухо гремел ремонт — сверлили старую стену в южном крыле, и этот звук, рвущий пространство, казался сейчас единственным, что неслось навстречу их молчанию.       Кацуми шагала немного впереди, не сбавляя хода, точно хотела оторваться — от разговора, от самой ситуации, от сопровождающего. Туфли негромко отбивали ритм по вытертому полу. Её костюм, сшитый по фигуре, подчёркивал собранность, чуждую спешке. Даже походка была безукоризненно деловой, сдержанной. Один зелёный, другой карий глаз — редкое сочетание, делающее взгляд особенно пронзительным — не выражал ничего лишнего.       Годжо шёл рядом, как всегда расслабленный. Суета его никогда не касалась: руки в карманах, осанка — нарочито небрежная. Он то и дело поглядывал на неё, будто разглядывал новую игрушку, к которой никак не мог привыкнуть. Его очки отражали потолочные светильники, скрывая взгляд, но ухмылка не сходила с губ.       — Ну что, партнёрство века снова в деле, — негромко сказал он, будто ни к кому конкретно. — Жаль только, что ты не умеешь радоваться таким потрясающим стечениям обстоятельств.       Кацуми никак не отреагировала, лишь чуть ускорила шаг, но не настолько, чтобы это выглядело как бегство. Годжо ухмыльнулся ещё шире, легко догоняя.       — Признайся, ты тоже думаешь, что мы — идеальная пара. В бою, разумеется, — уточнил он с притворной невинностью.       Кацуми остановилась у окна, мимо которого вели вестибюльные пролёты. Улица за стеклом была серая, чуть затянутая дымкой, словно город сам не был до конца уверен, наступил ли день. Она оглянулась на него через плечо, взглядом, в котором не было усталости — только строгая нейтральность.       — Это не пара. Это рабочая повинность.       Он откинулся плечом на колонну рядом с окном, словно именно этого ответа ждал.       — Отпуск под прикрытием, — поправил он её с улыбкой. — С тобой в роли строгого надсмотрщика. Отличная маскировка.       — Вы, — сказала она спокойно, — неизменно превращаете любую миссию в цирк.       Она не вложила в это раздражения. Только факт. Годжо вздохнул, изображая разочарование.       — Кацуми-чан, ну хоть сделай вид, что тебе приятно моё общество. Это оскорбляет мою профессиональную гордость.       Она сдержанно пожала плечами. Её лицо не выдало ничего, кроме привычной усталой иронии. Впрочем, Годжо, как всегда, не требовал от неё ответов — он был из тех, кто наслаждается односторонним диалогом, особенно когда за ним кроется правда, которую другие стараются не произносить вслух.       Она отвернулась от окна, проходя мимо него, и на секунду, может быть, долю секунды, её рукав коснулся его пальцев. Неумышленно. Или нет. Он не пошевелился.       В это же самое время, за углом корпуса, где кусты сирени, буйно разросшиеся после весенней обрезки, образовали почти непроницаемую завесу, трое студентов затаились с мастерством, на которое были способны только те, кто вечно попадал в неприятности. Ветви хрустели, шептались, кто-то уже наступил на муравейник, но никто не осмелился вылезти — не сейчас.       Итадори лежал на животе, локти — в грязи, подбородок упирается в ладони. Его глаза горели.       — Я всё слышал, — прошептал он, будто только что шпионской миссии вернулся. — Годжо и Кацуми вместе уезжают. На юг. Одни.       За его спиной послышался шорох — это Нобара резко села, так что листва над ней качнулась.       — Одни? — переспросила она, как будто слово это само по себе было уже скандалом. — Только не говори, что ты не хочешь узнать, что будет.       — А что должно быть? — отозвался Мэгуми с другой стороны кустов, где сидел, прислонившись к дереву, поджав под себя ноги. Он вообще был не в восторге от этой затеи, но, как всегда, оказался втянут в хаос, прежде чем успел сказать «нет».       — Ну как что, — прошептала Нобара, наклоняясь ближе. — Они — полная противоположность. Она — как зажатая кнопка тревоги, он — как взрыв фейерверка в закрытом помещении. Это или катастрофа, или…       — Или романтическая комедия, — закончил Итадори с мечтательным видом, глядя куда-то ввысь, сквозь просвет в ветках. — Я даже ставки готов делать.       Мэгуми медленно потер переносицу.       — Это миссия, — сказал он. — С проклятиями. В Миядзаки. Это не комедия, это работа. И мы не должны подслушивать учителей. Это…       — Это и есть учёба, — перебила его Нобара. — Изучение полевых взаимодействий. Психология. Социальная динамика.       — Нарушение субординации, — пробормотал он, но уже без прежней твёрдости. И всё же не шевелился. Просто сидел. Слушал. Значит — заинтересовался.       Итадори резко обернулся к нему, прищурился.       — Признайся, Фушигуро, ты просто не доверяешь Годжо.       На лице Мэгуми отразилось нечто вроде укоризненного раздражения, но слишком медленного, чтобы это было отрицанием.       — Я не доверяю Годжо, — подтвердил он с досадой. — Особенно в тех случаях, когда он «добровольно вызывается» и улыбается при этом, как чеширский кот.       — Вот! — торжествующе воскликнула Нобара. — У нас есть моральное оправдание. Мы не подглядываем — мы наблюдаем. Во благо команды.       Троица снова уткнулась в просвет между листьями. Вдалеке, на дорожке к южному входу, Годжо и Кацуми шли рядом, и каждый их шаг будто отбивал новые спекуляции в головах юных шпионов. Он что-то говорил, слишком увлечённо жестикулируя. Она не реагировала. Или делала вид. Сложно было разобрать. И потому — особенно интересно.       Дождь уже начинал капать, тонко, почти невесомо. Но никто не шелохнулся. Была миссия. Тайная. Почти священная.       Несмотря на мрачные намёки Яги и подозрения, что в префектуре Миядзаки происходит нечто пугающее, Кацуми всё же лелеяла одну тихую мысль: может, на этот раз удастся справиться быстро. Без затяжных расследований, без трупов и странных совпадений. Один-два дня — максимум три — и всё закончится. Она вернётся к привычной рутине, к лекциям, к библиотеке, к своему щенку, который сейчас дремал в ногах у кровати, свернувшись клубком.       Но стоило ей открыть ноутбук и бегло просмотреть погоду на побережье, как эти мысли стали расплываться, как облака над заливом. Пляжи Миядзаки, по фотографиям, казались почти нереальными: белый песок, гладкая линия горизонта, волны — как на картинке. Вода — +26, воздух — +30. Слишком тепло. Слишком красиво. И, к сожалению, совсем не по уставу.       Нельзя было задерживаться. Миссия — это миссия. Кацуми выключила экран и села на край кровати, потянув из-под стола белый чемоданчик. Маленький, жёсткий, на колёсиках — идеально подходил под размеры ручной клади. В такие обычно не помещается слишком много, но она и не планировала брать лишнего.       Сначала — лёгкие песочные брюки. Потом — шорты, простая белая майка. Пара комплектов белья. В отдельный мешочек она убрала солнцезащитный крем — самый сильный, с SPF 90. Обгорать она не любила. Даже мысль об этом вызывала раздражение. Волдыри, жар, зуд — нет, спасибо. Расчёску она бросила следом, застегнула замочек мешка и перешла к основному.       Боевой костюм она сложила с почти ритуальной аккуратностью. Сначала плотные брюки из тёмной ткани — отутюженные, строго по стрелке. Затем — жилет с подкладкой, под него — пиджак, а на самый верх — рубашку. Галстук, свернутый змейкой, лёг сбоку возле кожаных перчаток, у колёс. Всё это занимало ровно половину чемодана.       Телефон загудел. Экран вспыхнул:       Годжо Сатору: не парься о билетах, их нам выделили.       Она на секунду задумалась. «Выделили?» Странная формулировка. Кто выделил? Зачем? Откуда он вообще берёт такие слова? Впрочем, удивляться Годжо было делом бессмысленным. Она кивнула самой себе, как будто получила подтверждение, и захлопнула крышку чемодана.       Закрывая молнию, она не заметила, как в окне шевельнулась штора. Там, прижавшись к стеклу, три пары глаз наблюдали за ней с абсолютной сосредоточенностью. Кто-то даже прижался лбом, оставив жирный след. Но Кацуми, занятая сбором, не заметила шпионов.       Пляжи, конечно, хороши. Но не для тех, кто едет туда с галстуком и проклятиями в багаже.       Иджичи Тэцуо был не из тех, кого легко застать врасплох. Он умел появляться и исчезать с грацией чиновника, несущего важные бумаги — тихо, буднично, без малейших признаков драмы. Но в этот раз всё пошло не по плану. Стоило ему выйти из административного корпуса с папкой, набитой маршрутами, датами и заявлениями на командировочные, как он понял: за ним охотятся.       Трое студентов, собравшихся под предлогом «экстренной координации внеучебной деятельности», встретили его на лестнице с видом, который не предвещал ничего хорошего.       — Иджичи-сан! — начал Итадори с такой вежливостью, что уже одного этого было достаточно, чтобы насторожиться.       Иджичи знал — если видит одновременно трёх студентов в одном месте и в полной боевой готовности без официального повода, значит, беда где-то уже началась. Или вот-вот начнётся. Итадори стоял слишком прямо, как будто только что поймал важную птицу и теперь собирался её предъявить. Нобара скрещивала руки, перегнувшись через перила лестницы с хищным выражением лица. А Мэгуми просто смотрел на него, как хищник в засаде — молча, но уже решив, куда укусить первым.       У Иджичи дёрнулся глаз. Он был всего лишь администратор, не боевой маг и не стратег, а чиновник со степенью по логистике и хроническим недосыпом. У него в портфеле лежали заявления на командировочные, папка с отчётами о расходах и схема маршрута Кацуми и Годжо до аэропорта. Ему не платили достаточно за психологическую пытку со стороны подростков.       Он попытался развернуться. Назад, в безопасный мир документов и подписи Яги. Но было уже поздно. Их атака была стремительной и безупречно скоординированной — в считанные минуты его проводили в сторону библиотеки, закидав туманными формулировками о «вопросах безопасности», «важной миссии» и «необходимости прояснить детали». Его не заманили — его перехитрили, оставив без шанса на бегство.       Оказавшись внутри, он не успел даже как следует опомниться, как оказался за круглым столом с ворохом бумаг, которые сам же и носил утром. Они не оставили ему пространства — физически и ментально. Расположились по периметру, внимательно наблюдая, как он разворачивает схему маршрута. Их глаза сияли неподдельным интересом. Тревожным, неправильным интересом.       Иджичи прекрасно знал, чего они добиваются. Всё началось с невинных вопросов: кто подал заявку, кто оформил билеты, какие даты вылета. Затем — детали размещения, продолжительность миссии, и, наконец, вопрос, от которого ему захотелось встать и выйти через окно:       — С кем они в одном номере?       Он не стал отвечать. Просто отложил ручку и медленно опустил голову на ладони. Казалось, его возраст увеличился лет на десять за последние пять минут. Занятие логистикой в этой школе было сродни хождению по минному полю, где каждое письмо могло превратиться в катастрофу.       Они не давили напрямую. Нет — всё было выверено: чуть-чуть юмора, немного вежливого давления, обёрнутое в заботу и лукавую демонстрацию «ответственности». И когда он, вяло протестуя, намекнул, что не имеет отношения к оперативным выездам, они выкатили главный козырь — некому прикрыть миссию. Все заняты, доверять студентам опасно, а Иджичи — единственный, кто знает, где лежит запасной формуляр и как вызвать транспорт в экстренной ситуации.       Они не умоляли. Они убеждали. Мягко, упорно, методично. Словно давно выбрали его как жертву. Иджичи сопротивлялся. Почти до конца. Но в какой-то момент — даже не заметив, как — он уже кивал. Да, возможно, он сможет. Да, оформит сопровождение. Да, запланирует маршрут до места и обратно. И, возможно, если повезёт, никто не забудет свой чемодан в аэропорту.       Когда он наконец вышел из библиотеки — осунувшийся, с лбом в поту — Итадори хлопнул его по плечу, как старого друга. А Мэгуми, не оборачиваясь, уже проверял расписание ближайших рейсов в Миядзаки.       Внутри терминала было прохладно и просторно, как в вычищенном до блеска улье. Люди шуршали чемоданами по плитке, свет отражался от стеклянных поверхностей, потолок высоко нависал, как ожидание. Кацуми двигалась неспешно, будто её не касалась суета. Вокруг кипел ранний рейс, кто-то громко звал детей, кто-то пытался понять, где посадка, но всё это проходило мимо неё — как волны мимо скалы.       На ней были чёрные хлопковые велосипедки в тонкий рубчик — плотные, с едва заметным блеском ткани. Они плотно облегали ноги, подчёркивая гибкость и тренировку, и выглядели куда уместнее большинства офисных брюк вокруг. Поверх — белый оверсайз лонгслив, лёгкий и прямой, со скромным, почти незаметным логотипом на груди. Из-под него выглядывал высокий ворот базовой чёрной майки — практично и стильно, как всегда у неё. Всё её собрание вещей говорило не «в отпуск», а «я готова ко всему, включая внеплановый бой на взлётной полосе».       На носу — новые очки-хамелеоны, линзы чуть темнели от яркого света витрин и ламп. Это придавало её взгляду отстранённость, словно она смотрела сквозь толпу, минуя детали, сосредотачиваясь на чём-то ином. Уши украшали тонкие золотые серьги-кольца — не больше монетки каждая. На пальце левой руки — такое же кольцо, будто они были частью набора, собранного без суеты, но со вкусом.       Сумка через плечо — маленькая, но не нелепая. Стильная, из плотной матовой кожи, с чёткой фурнитурой. На её ремешке — крошечная вторая сумка, почти игрушечная, но настоящая. В ней могла бы поместиться только флешка или запасной жетон от поезда. Внутри основной сумки, конечно, всё было выверено до сантиметра: паспорт, бальзам, проездной, платок, противоударная резинка для волос. Всё — на случай любой неопределённости.       Белые кроссовки были безупречны: новые, вычищенные до скрипа, с толстой подошвой, которая будто бы гарантировала, что весь день можно провести на ногах. Они смотрелись не как спортивная обувь, а как часть униформы. Та самая линия между комфортом и собранностью, которую Кацуми всегда умела проводить точно.       Рядом катился её белый чемодан — с идеальной геометрией, как будто созданный для этого локации. Он не стучал, не шумел — просто следовал, отражая в себе свет витрин и табло вылетов.       Кацуми прошла к зоне ожидания и облокотилась на стеклянное ограждение, глядя вниз, на эскалаторы. Никто пока не подошёл. Но, конечно, это было делом времени. Она знала, что одиночество — это лишь промежуток между волнами. И всё же в этой минуте — перед посадкой, перед югом, перед тем, что, возможно, окажется не просто миссией — было что-то тёплое. Будто каникулы. Или их имитация.       Серьги-кольца покачивались в такт шагам, сверкая на фоне тёмных волос. Одно золотое кольцо на пальце — тонкое, будто из воздуха, но цепляло взгляд, особенно вкупе с миниатюрной сумкой через плечо. Не тяжёлая дорожная модель, не холщовая практичность — почти игрушка, но с чёткой геометрией, и ещё одна, совсем крошечная, была прикреплена к ремешку, как спутник. Там вряд ли поместилось бы что-то важное — разве что амулет, жвачка или флешка с чем-то, что может уничтожить полмира.       Белые кроссовки — чистые, только что из коробки, как лист до первой чернильной кляксы. Подошва чуть приподнята, шаг уверенный, но не демонстративный. Она не шла — скользила. Между людьми, между шумом и тишиной, между своей ролью и настоящим собой, который прятался где-то в затылке, за повязкой времени и чужими голосами.       Чемодан был белый, жёсткий, идеальный по размерам: строго под ручную кладь. Ни сантиметра лишнего. Как сама Кацуми. Он катился рядом почти бесшумно, отражаясь в отполированном полу. Внутри лежали и бойцовский костюм, и крем от солнца, и запасные очки, и страховка на случай непредвиденного — всё в идеальном порядке. Она не верила в удачу. Только в подготовку.       Сейчас она ждала у выхода, глаза прикрыты, пальцы сцеплены на рукоятке чемодана. Не выглядела напряжённой, но всё в ней было настроено, как натянутая тетива: чуть коснись — выстрелит. За её спиной — автомат с водой, парочка офисных мужчин, обсуждающих тендер, и семья с пронзительно визжащим ребёнком. Всё это она отсеивала, оставляя только нужное.       В кармане вибрировал телефон. СМС от Годжо: «Не парься о билетах. Их нам выделили».       «Видимо, случайно повторно отправил.»       Слова казались подозрительно формальными, особенно от него. Она нахмурилась, не отвечая. «Выделили» — слово, которое обычно употребляют, когда хотят скрыть, как именно раздобыли. Но она уже начала привыкать к тому, что с Годжо всё всегда происходит через шаг в сторону от нормы.       Время вылета приближалось. Она слегка повернула голову, разглядывая табло. На секунду — всего лишь на секунду — её разноцветные глаза поймали блик от ламп: зелёный и карий, как знак, что она, как и её способности, не поддаётся простым классификациям.       Из-за стеклянной перегородки, вдалеке, трое студентов поспешно спрятались за стойку кафе. Но это уже совсем другая сцена.       Аэропорт продолжал жить своей обычной шумной жизнью — тележки, объявления, звон посуды с фуд-корта, чей-то раздражённый голос по телефону, отрывистые шаги. Кацуми продолжала стоять у выхода, в лёгком ожидании, но без лишнего напряжения — вся она дышала невозмутимостью. Почти как скульптура: из тех, что выглядят живыми, пока не шевелятся.       И именно в этот момент, когда мир будто чуть выровнялся, пространство сдвинулось — появился он.       Годжо вошёл, как солнце из-за тучи, как если бы кто-то нажал на тёплый фильтр в холодной реальности терминала. Сначала появились светлые брюки — неформальные, свободные, из тонкого льна, чуть мятые, как будто он спал в них, но делал это со вкусом. Дальше — оверсайз-рубашка нежно-голубого цвета, с коротким рукавом и почти прозрачной тканью. Она струилась по нему, как морская пена, создавая ощущение, что он тут не по делам, а на пути к веранде с видом на залив.       Серо-зелёно-голубая замшевая кепка с большим логотипом скрывала его волосы — из-под козырька торчала пара прядей, как водится, ослепительно белых. Глаза скрывали очки с сине-зелёными стёклами, в которых отражались переливающиеся лампы потолка и лица прохожих. На запястье поблёскивали серебряные часы — массивные, с голубым циферблатом, будто застывшее в стекле небо.       На ногах — песочные мокасины. Замшевые, мягкие, как будто не обувь, а жест пренебрежения к любой офисной этике. Он шёл легко, с ленцой в плечах и пружиной в шаге. За спиной тянул чемодан, точь-в-точь как у Кацуми — белый, компактный, из тех, что намекают: внутри всё нужное, но без излишеств.       Он увидел её сразу — даже не удивлён. Как будто точно знал, что она будет стоять именно так, именно здесь. Кацуми чуть заметно выдохнула и поправила ремешок сумки, не поворачиваясь.       А в это же мгновение, чуть поодаль, в кустах пластиковой растительности затаились трое. Юдзи замер с открытым ртом, вытянув шею, как сурикат. Нобара с прищуром следила за каждым движением учителя, будто оценивая наряд по шкале от «дурак» до «стильный дурак». Мэгуми же выглядел так, будто ему предстояло лично задержать Годжо за нарушение дресс-кода.       — Он тащит такой же чемодан, как у неё, — прошептал Юджи.       — О господи, — Нобара закатила глаза.       Мэгуми, не отрывая взгляда от сцены, наклонился чуть ниже.       Троица выглядела, как плохо замаскированная партизанская ячейка: за вазонами с искусственной пальмой, рядом с зарядками для телефонов. И всё же даже на этом фоне они ощущались как тень от приближающейся бури.       А тем временем Годжо подошёл к Кацуми, будто прогуливаясь по пляжу, не в аэропорту. Казалось, ему абсолютно комфортно в любой обстановке — даже в окружении подозрительно затаившихся учеников.       — До регистрации ещё час, — сказал Годжо, ловко сверяя время на своих дорогущих часах. — Пошли, найдём, где сесть. Чай, кофе, карамельный латте, возможно, со вкусом драмы?       Кацуми молча кивнула и двинулась следом. Она привыкла не комментировать его болтовню — она была фоном, как шелест листвы или шум воды в трубах. Постоянная переменная. Они шли не спеша, в такт, чемоданы катились сбоку ровно и почти синхронно, как два хорошо выдрессированных пса.       Токийский аэропорт казался отдельным миром — бесконечно чистым, нарочито стерильным, как будто каждая поверхность тут протёрта не руками, а лучом света. И всё же в этом безупречном глянце Кацуми всегда чувствовала странный трепет. Не страх и не восторг, скорее предвкушение: как перед входом в театр, где ты знаешь, что спектакль уже идёт, но ещё не знаешь, какая у тебя роль.       Её взгляд скользил по знакомым деталям. Автоматы с водой. Цифровые табло, переливающиеся рейсами, странами, кодами. Аромат кофе с ванилью и сливками, что витал у витрин. Она проходила здесь десятки раз — с миссий, на миссии, после них.       Однажды она вернулась в этот терминал с разбитой губой, пальцами в крови и пустыми глазами, сжимая чемодан, в котором было всё — кроме человека, с которым она должна была вернуться. Тогда в стеклянной стене она увидела себя и на мгновение не узнала: волосы в беспорядке, тень под глазами, губы дрожат. Как будто на её месте стояла другая девушка, уставшая быть ведьмой.       В другой раз она возвращалась с канцелярской сумкой, полной документов по зачистке одного старого храма в Иватэ. Тогда всё прошло почти без потерь, и она впервые после долгого времени позволила себе просто купить себе мороженое. Села у окна, разглядывала взлётную полосу и ела ваниль с хрустящими вафлями. Один из редких моментов, когда время не капало ядом, а просто шло.       Сейчас всё было иначе. Не после — и не до. В пути. И рядом с ней Годжо — воплощение хаоса в мокасинах, самозваный бог в пастельной рубашке. Он махнул рукой в сторону кофейни с мягкими диванами и витриной, полной непотребно красивой выпечки. Кофейня, в которую они зашли, пряталась в дальнем углу терминала, как будто нарочно — чуть в стороне от основного людского потока, будто создана не для спешащих, а для тех, кто умеет терять время красиво. Пространство у окна было отгорожено от прохода матовым стеклом, за которым свет ломался мягко и рассеянно, не ослепляя, а приглушая мир до комфортной полутени.       Столы — низкие, из тёмного дерева, с почти бархатистой поверхностью, за которую приятно было уцепиться пальцами. Почти все были заняты: пожилой мужчина в берете неспешно листал газету; пара в деловой одежде говорила о чём-то важном, но тихо, как будто обсуждали не сделку, а чужую тайну; двое подростков у стены смотрели в ноутбук, закусив нижнюю губу от концентрации.       Люди здесь говорили почти шёпотом, как будто сама атмосфера задавала громкость. Музыки не было, только лёгкий гул кондиционеров и мелкий звон ложечек о фарфор. Официантки передвигались плавно, как по репетиции, в длинных фартуках цвета мокрого асфальта. На витрине скромно выставлялись тарты, круассаны и какие-то почти музейные пирожные с глянцевыми глазурями и пышными подписями на французском.       За окнами виднелись полосы — не чёткие, как в кино, а размытые, в лёгкой дымке от стекла и жары. Самолёты там были не транспортом, а миражами.       — Тут сносно. Места у окна. Можно наблюдать за людьми и делать вид, что у нас важная дипломатическая миссия, — сказал он, уже направляясь туда.       Кацуми чуть помедлила у стойки, скользя взглядом по людям. Бизнесмены, дети, туристы, люди в одиночку. Все с чем-то своим внутри. Она ощущала, как каждая история несёт оттенок проклятий — не сверхъестественных, а обыденных. Вины, потери, одиночества. И всё это фоном — как и он, сидящий уже с ногой на столе, листающий меню, будто не существует ничего серьёзнее, чем выбор между рафом и американо.       Время в аэропорту имело особое качество: оно не шло, а тянулось, как вязкий мёд. На фоне приглушённого говора, перекрёстных запахов выпечки и дезинфицирующего средства, Годжо с блаженным видом потягивал раф. Слишком сладкий, с нотками ванили и корицы, в точности соответствующий его вкусу — чрезмерному и вызывающему, но, надо признать, запоминающемуся.       Кацуми выбрала зелёный лимонад, домашний, с мятой, лаймом и, кажется, каплей базилика. Напиток был кислым и холодным — как и её отношение к текущей «рабочей поездке». Она держала бокал обеими руками, как будто от его температуры зависело её равновесие.       Они устроились у окна, напротив выхода на посадку. За стеклом двигались самолёты, будто белые насекомые с тугими брюшками. Где-то вдалеке звенел голос дежурного по терминалу. Мир продолжал существовать — несмотря на миссии, проклятия и Годжо.       Он, между тем, с ленцой достал из кармана два посадочных талона и, не глядя, протянул ей один.       — Кстати, вот. Не забудь. Нам же выделили билеты, — сказал он с ударением, как будто само слово было из другой эпохи.       Кацуми нахмурилась, принимая карточку. Сначала она просто взглянула — без особого интереса. Потом посмотрела внимательнее. А затем чуть не подавилась лимонадом.       — Бизнес-класс?! — выдохнула она, но громко — почти срываясь на шёпот, но такой, что оборачиваются все, кто понимает значение слов.       — Меценат я, — невинно пожал плечами Годжо, делая глоток. — Щедрый душой и слегка фривольный телом.       — Это же всего два часа полёта!       — Для кого-то это два часа. А для меня — комфорт и эстетика.       Кацуми уставилась на него с выражением, которое колебалось между «я не верю» и «я с этим живу, но не принимаю». Она быстро перевела взгляд обратно на посадочный, пробежавшись по строчкам: место у окна, первоочерёдная посадка, специальное меню. Стоимость билета… Она прикрыла карточку рукой, как будто от этого могла спрятать сумму даже от самой себя.       Именно в этот момент, за спиной — точнее, в трёх столах позади — трое студентов, сливавшиеся с интерьером, как камикадзе в темных очках и шапках-ведрах, замерли в разных позах, потому что вот-вот разлетелись бы со стульев.       Юджи тихо вытащил жвачку изо рта и пролепетал:       — Бизнес-класс…       Он почти не знал, что это значит, но звучало как входной билет в загробную роскошь.       Нобара выдохнула через нос.       Мэгуми был неподвижен, как гриф у воды.       Когда в зале раздался первый сигнал к посадке, всё будто сдвинулось на полшага ближе к цели. Свет на табло изменился, загораясь мягким оранжевым оттенком, и терминал, который до этого держал воздух в ленивом ожидании, теперь начал наполняться движением. Люди поднимались со своих мест, смахивали крошки с колен, поправляли рюкзаки и проверяли документы с тем выражением лица, которое бывает только в аэропортах: усталая сосредоточенность на грани нервного тика.       Кацуми и Годжо, не торопясь, поднялись и направились к выходу. Она закрутила ремешок миниатюрной сумки, перекинув её через плечо, и на секунду задержалась взглядом на витрине — лимонные тарталетки остались нетронутыми. Годжо шёл немного впереди, таща свой чемодан с той же лёгкостью, с какой другие держат воздушный шарик.       Стеклянные стены коридора, ведущего к гейту, отражали их силуэты в полупрозрачных отблесках, и даже здесь было что-то убаюкивающее — не торопливая спешка, а почти театральное выдвижение к занавесу.       Троица студентов и Иджичи шли позади, соблюдая почти комичную дистанцию. Они старались не сблизиться, не выдать себя, не привлекать внимания. И всё бы было хорошо, если бы не Нобара.       Очередь к гейту растянулась, как нить, скрученная из раздражения и сонной апатии. Люди переступали с ноги на ногу, вздыхали, глядели на часы. И вот в какой-то момент терпение Нобары иссякло. Сначала это были просто глубокие выдохи. Потом закатывание глаз. Потом — первый звук:       — Ну сколько можно… — пробурчала она, на полтона громче, чем следует.       Мэгуми метнулся к ней с той же скоростью, с какой обычно реагировал на летящее в него проклятие, и без лишних церемоний прижал ей рот ладонью. Она забилась, возмущённо, но не слишком громко, будто поняла, что всё, что ей сейчас остаётся — это драматично выкатывать глаза.       Юджи хихикнул. Иджичи сделал вид, что не замечает ничего. Он вообще предпочёл не вступать ни в какую коммуникацию: на лице у него застыло выражение человека, которого жизнь переодела в «жертву обстоятельств», а не в делового логиста.       Хорошо, что первыми на посадку пускали бизнес-класс. Это позволило Кацуми и Годжо без лишней суеты уйти вперёд, скрыться за углом, в коридоре, ведущем к телетрапу. За ними спешили другие пассажиры с привилегиями — как будто в этом разделе реальности и правда не было очередей, криков детей, сбившихся номеров.       Бизнес-класс пах ничем — точнее, дорогой чистотой, обработанным деревом и кожей, прохладой кондиционеров, в которых циркулировал воздух с оттенком чем-то между эвкалиптом и стерильной роскошью. Пространство внутри казалось почти нереальным после тесноты терминала: мягкое освещение, полутени от перегородок, тишина, прерываемая только шелестом одежды и приглушёнными голосами бортпроводников.       Кацуми зашла первой, чуть замедлив шаг, не из нерешительности — из необходимости всё осмотреть. Пастельные оттенки стен, встроенные лампы с возможностью регулировки, широченные кресла, плавно переходящие в полноценные кровати, индивидуальные экраны, прикрытые глянцевыми панелями. У каждого пассажира — личная ниша, как капсула, только в бесконечно более изысканном исполнении.       Она остановилась посреди прохода и нахмурилась. В руках — посадочный талон, на табло перед креслами — номера. Она сверила снова. Что-то не сходилось. В привычной системе координат было место A12, B4 или хотя бы 1 °C. А тут — никаких букв, только углубления в пространстве.       Кацуми повернула голову, собираясь подозвать стюардессу, уже подняв руку, но Годжо, не теряя ни секунды, в два шага оказался рядом. Он мягко коснулся её плеча, развернул к себе спиной и склонился к уху.       — Принцесса Кацуми, — проговорил он вполголоса, но с наглейшей улыбкой. — Здесь всё твоё. Выбирай любое.       Она стояла молча, пытаясь переварить. Одно дело — просто билет, пусть и бизнес-класс. Другое — вот эта наглая вседозволенность, будто она не экзорцист, а избалованная наследница клана, купившая весь салон ради тишины.       Через секунду Кацуми резко обернулась и со злостью — пусть и слегка театральной — ударила Годжо обеими ладонями в грудь. Не сильно, но с намерением. Её руки, как и положено, остановились в воздухе, столкнувшись с его техникой. Прозрачной стеной, невидимой, но непроходимой.       Он громко рассмеялся, довольный эффектом.       — Не трать силы, — сказал он и подтолкнул её дальше.       Она фыркнула, но пошла, ступая между рядами так, будто принимала участие в показе закрытой коллекции. Кресла действительно больше напоминали диваны, с широкими подлокотниками, местами для хранения, пледами, сложенными как в бутик-отелях, и бокалами для шампанского, которые уже сверкали на миниатюрных столиках.       Годжо, ни капли не смутившись, опустился в кресло у окна, закинул ногу на ногу и повернулся к ней:       — Привыкай, Кацуми-чан. Отпуск под прикрытием — это не только страдания.       В хвосте самолёта воздух казался гуще — словно кто-то запечатал его в алюминиевом корпусе, забыв выпустить оттуда дневную суету и усталость. Места были теснее, ряды плотнее, чем хотелось бы, свет жёстче. Здесь никто не предлагал пледы, шампанское и влажные салфетки с запахом роскоши. Всё было как есть: честно, шумно и немного пахло пластиком и пересушенным воздухом.       Шпионы, если так можно было назвать компанию из троих студентов и одного обречённого логиста, проскользнули в салон эконом-класса так ловко, как только могли, оглядываясь, будто за ними вот-вот закроется портал обратно в здравомыслие. Иджичи шёл последним — с видом человека, который не просто сдался, а капитулировал без боя и теперь морально примерял на себя роль няни группы в летнем лагере.       Самолёт поднялся в воздух с лёгким гулом, будто всё происходящее было просто вступлением к фильму, который ещё не выбрал жанр. В хвосте, за тонкой шторкой, отделявшей бизнес-класс от остального человечества, разместилась странная четвёрка: трое шпионов-энтузиастов и их сопровождающий, не по своей воле назначенный логист.       Иджичи сидел у окна, что по идее должно было быть бонусом, но вышло наоборот: его вытеснили туда первым, чтобы потом преградить выход наваленными рюкзаками, пакетами с едой и телами в капюшонах. За всё время полёта ему не досталось даже лотка с рисом — стюардесса пробормотала что-то об окончании запасов и прошла мимо, как будто его страдания были невидимы. Иджичи страдал молча, по-менеджерски.       Итадори напротив выглядел вдохновлённым. Он раскрыл блокнот и что-то увлечённо черкал в графах, названных «полевое наблюдение», «динамика взаимодействий» и «уровень потенциального флирта». Он принял свою миссию серьёзно, как будто летел не в Миядзаки, а в штаб-квартиру проклятых. Нобара рядом с ним листала бортовой журнал, изредка кидая взгляды через щёлку в шторке — туда, где исчезли Годжо и Кацуми. В её голове эта поездка уже стала романтическим триллером с интригами, солнечными очками и секретными поцелуями на фоне океана. То, что это всё не её сюжет, Нобару не останавливало. Она вписывалась в него самостоятельно, держа наготове шпильки и гипотетический микрофон в туфле.       Мэгуми сидел между ними и держался за голову. Это был не жест отчаяния — это был жест самосохранения. Если бы он не зафиксировал себя хотя бы физически, его разум мог бы выйти через ближайший аварийный выход.       Общее напряжение — предчувствие серьёзной миссии, странной угрозы, идущей откуда-то из глубины страны — становилось гуще, как воздух перед тропическим ливнем. Но троица в хвосте самолёта упорно игнорировала это, как дети, которые играют в шпионов, зная, что дома ждёт контрольная по математике.       — Сюда, — зашипел Итадори, указывая на ряды справа.       — Нет, слева больше пространства! — отозвалась Нобара, кидая завистливый взгляд в сторону занавески, скрывавшей бизнес-класс. Словно за ней была не просто перегородка, а символ социальной несправедливости.       — Вам всё равно, вы ростом как подушки, — буркнул Фушигуро, устраиваясь у иллюминатора с видом человека, у которого закончилась терпимость к любым компромиссам.       — Я не подушка! — возмутилась Нобара, тут же пытаясь занять место по центру, чтобы всех видеть, всем мешать и иметь равный доступ к нытью.       Итадори попытался усадить её у прохода, но нарвался на взгляд, способный испепелить. Так они и начали словесную потасовку — негромкую, но вполне эмоциональную, с активной жестикуляцией, хлопаньем ремней безопасности и мелкими подколами, щедро сдобренными уставшими вздохами Иджичи.       Тот стоял над ними с выражением мужчины, который вчера ещё верил в систему, а сегодня — в гомеопатию и пассивную агрессию. Он даже не пытался вмешаться — знал, чем это заканчивается. Лучше просто сесть. Где угодно. Закрыть глаза. Представить, что он в отпуске. Где-нибудь, где нет подростков с амбициями и эксцентричных учителей, спонсирующих чужие билеты в бизнес-класс.       А занавеска — мягкая, серая, почти бархатная — продолжала висеть перед глазами Нобары, как приглашение, в которое не вложили её имя. Она уставилась на неё, как кот на закрытую дверь, и пробормотала:       — Просто жаль, что я не проклятие. Уже бы разнесла этот барьер.       Фушигуро, не поднимая глаз, протянул руку и зажал ей рот.       — Меньше слов — больше конспирации.       Самолёт медленно наполнялся пассажирами. А шпионы, хоть и устроились кое-как, всё равно выглядели довольными. Они были на борту. В одной миссии. И пока принцессы путешествуют на троне, кто-то должен быть в подвалах дворца.       Самолёт продолжал лететь на юг, туда, где им суждено было не просто раскрыть источник искажённых лиц и стирания идентичности, но и, возможно, впервые в жизни — оказаться взрослее своих учителей. Пока же они были всего лишь шпионами с плохим планом и отсутствием еды.       Полёт прошёл тихо, как будто само небо решило отдохнуть. Стёкла иллюминаторов заливал бело-голубой свет, резал облака на кусочки и раскладывал их на крыльях, как взбитые сливки. Кацуми вначале не спешила смотреть в окно, но потом всё же подалась искушению — и застыла. Под ними тянулись леса, уходящие в дымку, сверкающие ленты рек, горы в дымчатых тенях, и, наконец, море. Оно то ослепляло зеркалом, то становилось чернильным, как в капле туши. Трудно было оставаться отстранённой, когда вся Земля словно подмигивала тебе из-под облаков.       Закуски в бизнес-классе были не только вкусными, но и красиво поданными. Блестящий фарфор, крошечные мисочки с маринованными овощами, ломтики лосося, крем-суп с ароматом грибов, миниатюрные пирожные с хрустящей корочкой. Годжо, разумеется, заказал всё, что было в меню, с энтузиазмом гурмана и безответственностью миллионера. Кацуми сначала ограничилась виноградом и сыром, но потом поддалась общему настроению и тоже выбрала тарелку с чем-то тёплым и сливочным.       Алкоголь был лёгким, игристым, с мятной ноткой и опасно освежающим. Слишком освежающим. К третьему глотку у неё слегка зазвенело в ушах, но в голове — наоборот — стало тише. Годжо, с виду расслабленный, явно наслаждался полётом, как будто это действительно был отпуск. Он что-то бормотал про форму облаков, делал вид, что видит драконов и чаек в их очертаниях, и рассказывал, как однажды пытался завести собаку в кабине самолёта. Кацуми смеялась — тихо, сдержанно, но это был настоящий смех, без натуги.       Посадка была плавной, будто самолёт сам не хотел расставаться с небом. Только когда шасси коснулись земли, и лёгкая вибрация пробежала по полу, реальность снова заявила о себе.       Дверь открылась, и в нос ударил густой, тропический воздух. Миядзаки встретил их влажным жаром, прилипчивым, как мёд, и шумом цикад, который пробивался даже через стены терминала. Всё было ярче — цвета, звуки, запахи, даже ветер был другим: тёплым, будто исходил от самой земли. Где-то вдалеке виднелись пальмы, а небо теперь уже не казалось бескрайним — оно опускалось ближе, обволакивая город как знойное одеяло.       Кацуми остановилась на секунду у выхода, моргнула за затемнёнными стёклами своих очков и подумала, что, возможно, миссия действительно займёт пару дней. Но тропики шептали другое.       Дорога до отеля была короткой, но живописной: автомобиль скользил по прибрежной трассе, петляя между холмами, покрытыми густой тропической зеленью. На подъезде к отелю открылась панорама залива — гладкая водная гладь переливалась на солнце бирюзой, будто кто-то смешал стекло и акварель. Вдали темнели скалы, а над ними вились чайки, лениво расчерчивая небо.       Когда они подъехали к воротам, Кацуми даже не удивилась. Конечно. Отель выглядел как из рекламного буклета: высокие колонны, фасад цвета топлёного молока, глянцевая брусчатка у входа, охранник в перчатках и служащие, встречающие гостей с кивком и влажными полотенцами. В холле — прохлада, мраморный пол, золотистые акценты в интерьере и лёгкий запах морской соли, впитавшийся в ткани и стены.       Номер оказался, мягко говоря, избыточным. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на бескрайнее море. Балкон с ротанговой мебелью, большая кровать с идеально выглаженными белыми простынями, ванная с подсветкой, из которой можно было наблюдать закат, лежа в джакузи. Даже стены были отделаны матовым камнем, а свет рассеивался мягко, будто день здесь никогда не заканчивался.       Годжо как ни в чём не бывало поставил свой чемодан и растянулся на диване, будто не впервой. Кацуми лишь покачала головой — конечно, это устроил он. Ни секунды замешательства, ни намёка на изумление. Она не спрашивала, как ему удалось договориться о таком размещении. С Годжо всё всегда происходило вопреки логикеи по его собственным правилам.       Тем временем неподалёку, в пыльной маршрутке с кондиционером, который скорее шумел, чем охлаждал, Итадори, Нобара, Мэгуми и Иджичи ехали мимо того самого отеля. У Нобары отвисла челюсть.       — Ты это видишь? — буркнула она, прижавшись лбом к стеклу. — У них, похоже, люстры в душевых.       Мэгуми прищурился.       — Это не отель. Это гнездо капиталистического разврата.       — А мы куда? — поинтересовался Итадори.       Ответ был получен быстро. Следующий поворот, и они заехали во дворик с облупленной вывеской, полудохлой пальмой в кадке и автоматом с напитками, в котором не работало ничего, кроме кнопки «чай». Скромный мотель с пластиковыми окнами и ковролином цвета увядшей брокколи встретил их молчаливой равнодушной прохладой.       Нобара долго смотрела в потолок номера, прежде чем выдать:       — В следующий раз я пойду на миссию с Амаи. У него хотя бы вкус есть.       Город, куда прибыли Годжо с Кацуми, казался на первый взгляд умиротворённым. Чистые улицы, низкие дома с черепичными крышами, полуденное солнце, растапливающее асфальт, как масло. Миядзаки не стремился впечатлить — он просто существовал в своём собственном, ленивом ритме. Листья пальм едва шевелились от слабого прибрежного ветра, и даже воздух казался прозрачнее, чем в Токио. Здесь всё напоминало отпуск, кроме того, что Кацуми с самого утра не могла избавиться от ощущения, будто за ней кто-то наблюдает.       Это чувство не было навязчивым. Оно не мешало думать, не парализовало. Просто тонкой плёнкой ложилось на восприятие: звук её шагов казался глуше, свет — чуть тусклее, и время от времени по спине пробегал ледяной мураш. Она списала это на акклиматизацию — слишком жарко, слишком влажно, слишком тихо. Но привычка держать в уме второй слой реальности, профессиональная и параноидальная, активировалась сразу же.       Они направлялись на брифинг в местную мэрию — современное здание из стекла и стали, слегка чужеродное среди традиционных построек, как вросший в песок корабль. Внутри прохладный воздух кондиционеров, казалось, смешивался с запахом бумаги и кофе, а уставшие, измождённые клерки с застывшими лицами приветствовали их с почти театральной вежливостью.       Местные служащие собрали материалы по инцидентам: распечатки жалоб, показания, видеозаписи. Часть из них уже была просмотрена и заархивирована в общую папку, которую принесли Годжо и Кацуми — тонкую, но плотную, как костлявое досье.       — Инциденты начались около месяца назад, — начал чиновник с поникшей осанкой и зализанными волосами. — Сначала всё выглядело как массовая истерия. Несколько человек заявили, что не узнают собственных детей. Одна пожилая пара пришла в полицию с жалобой, что «в их доме живут чужие». А когда их проверили — всё было в порядке. Они действительно родители. Но не помнили об этом. Не помнили даже своих имён.       Кацуми перелистывала распечатки. Сухие отчёты, даты, возраста, геолокации. Лица, размазанные временем, с напуганными глазами. В правом углу одной анкеты кто-то записал от руки: «назвал сына ‘тот, что с очками’».       — Потеря идентичности? — Годжо склонил голову, разглядывая видеозапись, где женщина на камеру вяло спрашивала: «А Вы — кто?». — Это не похоже на классическое проклятие. Больше на… что-то старое.       Кацуми молча кивнула. Странно было слышать от него такую формулировку — «старое». Обычно он называл проклятия «тупыми» или «нудными». Это звучало иначе. Почти уважительно.       Стук каблуков вывел её из раздумий. В помещение вошла женщина — пожилая, но хорошо одетая, с короткой стрижкой и безупречно выглаженным пиджаком. Она уверенно подошла к Годжо и вдруг воскликнула:       — О, господин Камида! Наконец-то вы приехали.       В комнате повисла пауза.       Годжо приподнял бровь. Он не стал поправлять её — просто посмотрел на женщину, будто изучал, что именно она видит. Та продолжала говорить, абсолютно уверенная, что знает его, что ждала его, что он тот самый.       Кацуми стояла чуть в стороне. Женщина, бросив взгляд на неё, прищурилась — не с неприязнью, скорее с растерянностью. Словно пыталась вспомнить, где её видела. Но через несколько секунд просто отвернулась, как будто решила, что это кто-то неважный.       Кацуми сделала шаг назад. В голове у неё зазвенело не тревожным колоколом, а тихим, болезненным эхом, как если бы из глубины что-то начинало звать. Годжо подхватил разговор, с лёгкостью иронизируя, уводя женщину от опасной уверенности. Но она всё равно продолжала называть его Камида. В конце разговора даже попыталась дать ему маленький пакетик с сувенирами.       — Она не лжёт, — сказал кто-то из чиновников, когда женщина ушла. — Она действительно уверена, что знает его.       Годжо кивнул. Но по глазам было видно — он задумался.       Кацуми молчала. За окном сквозь стекло виднелись пальмы, в полдень почти чёрные на фоне яркого неба. Город оставался красивым. Чистым. Жарким. И совершенно, безнадёжно чужим. И впервые с момента прибытия Кацуми подумала, что это дело может оказаться куда глубже, чем они рассчитывали.       После долгого дня, полного странных встреч и не менее странных откровений, они наконец вернулись в отель. Он был роскошным, с огромными панорамными окнами, из которых открывался потрясающий вид на океан. Влажный, но приятный воздух наполнил просторный холл. Годжо, с лёгкостью снимая свою кепку и расстёгивая рубашку, первым вошёл в номер, за ним последовала Кацуми. Она чувствовала, как напряжение нарастает, но старательно скрывала это. Она всегда умела держать свои эмоции при себе, даже если внутренне её терзали сомнения и вопросы.       Комната была обставлена с безупречным вкусом: светлые пастельные тона, мягкие ткани, минималистичный стиль. Природное освещение от океана поглощалось зеркальными панелями, которые отражали нежные оттенки заката. Но что-то в этой обстановке казалось неуместным. Всё слишком идеально, слишком спокойное, как если бы это была сцена из фильма, в которой не было места для реальности.       Кацуми подошла к огромному окну и посмотрела на далёкие горизонты. Тёмно-синие волны качались, отражая огненно-оранжевый закат. В её голове всё ещё звучали слова местных жителей, встреченных ими на брифинге. Их взгляды, которые они обменивались, даже если не напрямую, всё равно оставались в её памяти.       — Ты не чувствуешь чего-то странного в этом городе? — нарушил тишину Годжо, стоя с чашкой кофе в руке, направившись к креслу. Он не был настроен на серьёзный разговор, но тень беспокойства, мелькнувшая в его глазах, не ускользнула от её внимания.       Кацуми не сразу ответила, а просто закрыла глаза, пытаясь собрать свои мысли. Странное ощущение, которое она испытывала в самом начале, усиливалось. Город был слишком тихим, люди слишком спокойными, а ощущения — пустыми. В их лицах и голосах не было уверенности, будто что-то не было сказано вслух, но всё же оставалось в воздухе.       — Не знаю, — ответила она, не поворачиваясь к нему. — Но что-то определённо не так. Впрочем, Вы правы — похоже, это действительно старое проклятие.       Годжо, как обычно, усмехнулся и развалился в кресле, вытянув ноги. Он был расслаблен, как всегда, с лёгкой ироничной усмешкой на лице.       — Ты слишком серьёзно ко всему подходишь, Кацуми-чан, — сказал он, откинувшись назад. — Тебе нужно больше отдыхать. Кацуми ощутила, как её плечи напряглись от его слов. Она обернулась к нему.       — Это не просто проклятие. То, что мы видели сегодня… Это не обычная потеря памяти. Люди забывают не только имена, но и лица. Не помнят своих родных. Это больше, чем просто невидимое проклятие. Это что-то, что влияет на саму суть человеческой сущности.       Годжо не сразу ответил, просто помолчав и отпив глоток кофе. Он как будто задумался, что-то выстраивая в своём уме. Когда его взгляд снова встретился с её, Кацуми увидела, как его глаза слегка потускнели, и он на мгновение потерял привычную жизнерадостность.       — Может быть, это не проклятие в привычном понимании, — сказал он наконец. — Может, это просто влияние чего-то гораздо более старого и могущественного. В таком случае нам нужно будет быть осторожнее, чем мы думаем.       Он встал и подошёл к мини-бару, наполнив стакан чем-то крепким. Кацуми заметила это, но не вмешивалась, хотя и ощущала лёгкую тревогу от его слов. В его голосе не было той уверенности, которая всегда с ним ассоциировалась.       — Вы думаете, что это связано с тем, что местные потеряли связь с реальностью? — спросила Кацуми, усаживаясь рядом с ним.       Годжо молчал несколько секунд, потом поставил стакан на стол и взглянул на неё.       — Вполне возможно. Но я всё же думаю, что нам нужно подождать и посмотреть. Пока мы не увидим больше, не можем точно сказать, что это. Но одно я знаю точно: такие вещи не происходят просто так. Это не просто случайное проклятие, это что-то гораздо более опасное, чем мы думаем.       Кацуми кивнула, чувствуя, как в её груди поднимается что-то туманное и неясное. Она была готова принять всё, что принесёт их задание, но это чувство растерянности, которое она ощущала в этом городе, не покидало её. И если бы она была честной с самой собой, то могла бы признать, что даже Годжо, этот мастер проклятий и лидер, не мог скрыть своего беспокойства. Это только добавляло неизвестности в картину происходящего.       Вечер в отеле растянулся в ленивое молчание. Город за окном постепенно погружался в мягкую тропическую тьму, а номер утопал в полумраке и гулком комфорте. Каждый занимался своим. Годжо устроился в кресле, положив ноги на пуфик, одновременно пялясь в телевизор и бесконечно скролля новостную ленту в телефоне. Кацуми, никуда не торопясь, развешивала вещи в шкафу — аккуратно, почти церемониально, будто раскладывала своё присутствие здесь по полочкам.       Иногда она бросала косые взгляды в его сторону — как можно так бессовестно расслабляться, когда они официально на миссии? Хотя, с другой стороны, миссия тоже… довольно условная. И вряд ли прямо сейчас от неё требовалось анализировать аномальные психологические сдвиги в тишине.       Она закончила с одеждой и как раз собиралась присесть, когда Годжо вдруг оторвался от экрана и потянулся.       — Ну всё. День закончился. Пора кайфовать.       — Это что значит? — недоверчиво уточнила Кацуми.       — Пойдём в джакузи, — сказал он так буднично, будто звал её не в спа-зону, а в соседнюю комнату за солью. — Я слышал, там вода как облако. Обалдеешь.       Кацуми поджала губы.       — Годжо, у меня с собой нет купальника. Мы же… на миссии.       — Да-да, конечно, ты не брала. Я в курсе.       Он нагнулся к своей сумке и достал оттуда небольшую бумажную упаковку золотого цвета — плотную, с глянцевыми краями и мелкими блёстками, как из какого-то богемного бутика. Выглядела она совершенно не к месту в его вещах, будто чужая роскошь попала в руки к ребенку.       Кацуми нахмурилась.       — Что это?       — Подарок. Ну… или уловка.       Он протянул упаковку ей. Кацуми взяла её с лёгкой опаской, но тут же развязала ленту. Внутри, аккуратно сложенный, лежал купальник. Ярко-красный, на тонких завязках, с выверенной геометрией и тканью, что струилась в руках, как дорогой шелк. Она застыла, рассматривая его, как будто сомневалась, настоящий ли он.       — Вы серьёзно? — наконец спросила она, медленно поднимая глаза.       — Абсолютно. Если бы я предложил тебе захватить свой купальник — ты бы наотрез отказалась. Начала бы читать нотации, что ты не туристка, а профессионал. Поэтому я заехал в бутик перед вылетом. Решил взять на себя инициативу.       Она молчала, не в силах сразу выдать реакцию. Годжо, кажется, наслаждался этим моментом — его ухмылка была на полтона ниже обычной, почти тёплая.       — Надеюсь, цвет тебе подойдёт, — добавил он. — Про размер, ну… мы оба понимаем, что я не промахнулся.       Кацуми прищурилась, с трудом сдерживая выражение лица между «впечатлена» и «придушу тебя позже». Купальник казался смехотворным в контексте их задания, но… он был красивый. Проклят, но красивый. И в глубине души она понимала: стоило ей самой выбрать, она бы никогда его не купила. А вот сейчас — вполне могла надеть.       Она вздохнула, едва заметно улыбаясь.       — У Вас совсем нет тормозов.       — Вот именно поэтому ты и попалась. Пошли, принцесса. Вода ждёт.       Она накинула кимоно. Красное, атласное, с черными узорами, напоминающими мазки кисти по шелку. Оно слегка шуршало при движении, скользило по коже, укрывая купальник — откровенный, слишком яркий для её вкуса, но сейчас… почему-то в самый раз. На ноги — чёрные вьетнамки с крохотными блестящими камнями, чуть сверкавшими в свете торшера. Всё выглядело так, словно не она собралась в джакузи после насыщенного брифинга, а как будто только сошла с рекламного постера дорогого бутика из Токио. Неприлично хорошо для миссии.       Годжо, как обычно, не стал мелочиться. Надел плавательные шорты цвета морской волны, лёгкую белую рубашку, которую можно было назвать полупрозрачной — разве что условно, учитывая его отношение к скромности. Рубашка струилась по плечам и развевалась при каждом шаге, как парус. На ногах — простые пляжные шлёпки. Волосы, конечно, были растрепаны, очки остались, как всегда, на носу. И, конечно, выражение лица у него было такое, будто он не просто спускается в спа, а планирует возглавить вечеринку богов.       Они шли по вечернему отелю, не торопясь. Ковры под ногами пружинили, свет был уже приглушённый — словно здание само знало, что пора сбавлять темп. Полированное дерево, стеклянные стены, тихий звон бокалов где-то в лобби. В колонках играла спокойная инструментальная музыка — лёгкая, безликая, как тень воспоминания, — идеально подходившая под тропический вечер.       Сотрудники отеля, вежливые и бесшумные, сновали туда-сюда, кланялись, что-то тихо предлагали, всё время с одинаково любезными улыбками. Никто не задавал лишних вопросов. Может, потому что номера в этой части отеля не бронировали просто так. Может — потому что рядом с Годжо не особенно хочется задавать вопросы вообще.       Кацуми шла чуть позади, её кимоно подрагивало на ходу, и ей казалось, будто они не идут в джакузи, а участвуют в затянувшейся театральной репетиции какого-то гротескного представления. Всё это выглядело слишком красиво, слишком гладко. И всё же — она не замедляла шаг.       И Годжо, обернувшись через плечо, подмигнул ей. Не говоря ни слова.       За стеклянными дверями отеля вечер раскрылся во всей своей южной, томной щедрости. Теплый воздух окутал их, пропитанный солью, цветами и чем-то ещё неуловимым — может быть, ожиданием. Где-то вдалеке перекликались насекомые, но их едва было слышно сквозь мягкую музыку: лёгкий джаз, почти неуловимый, струился из аккуратно спрятанных колонок. Он не требовал внимания — просто сопровождал, как саундтрек к сну наяву.       Территория отеля раскинулась каскадом площадок, ступеней и мостиков. Множество бассейнов с подсветкой: один с бирюзовыми огнями, другой с лавандовыми; струи воды здесь и там стекали, отражая свет фонарей. Подсветка не била в глаза — наоборот, она будто дышала, переливалась, таяла в воздухе.       Береговая линия виднелась чуть дальше, словно нарисованная рукой художника с избыточным чувством гармонии: ровный песчаный край, ленивые волны, сливающиеся с небом. С моря тянуло тёплым, насыщенным ветром, он трепал подол кимоно Кацуми и играл с полами рубашки Годжо, делая их силуэты чуть кинематографичными.       Они шли медленно, будто давая себе время всё это рассмотреть — или просто не спеша. Иногда мимо проходили гости: парочки, семьи, кто-то в одиночестве с бокалом вина. Все казались расслабленными, даже чересчур.       И, наконец, джакузи.       Оно находилось чуть в стороне, утопленное в зелени и отделённое от остальной территории живой изгородью. Из воды поднимался пар, пузырьки лениво поднимались на поверхность, подсветка изнутри играла мягким янтарным светом.       Вода бурлила едва слышно, а воздух вокруг казался плотным, густым. Джакузи было вмонтировано в деревянную платформу, рядом — шезлонги с чистыми полотенцами, большой фонарь, что отбрасывал тени на ступени.       Годжо первым опустился в джакузи — лениво, как человек, привыкший к роскоши, но не уставший ею наслаждаться. Горячая вода мгновенно обволокла его, лицо дрогнуло от удовольствия, и он вытянул руку назад — в сторону Кацуми.       — Ну же, принцесса. Не отказывай себе в радостях жизни, — сказал он с ленивой усмешкой, не глядя прямо, будто знал, что она всё равно задумается, но не сможет устоять.       Кацуми, стоявшая у самого края платформы, на секунду задержала взгляд на его протянутой руке. Свет от воды отражался на её лице мягкими бликами, кимоно колыхалось от ветерка. Она не торопилась — просто смотрела на него и на воду, кипящую, соблазнительную, слишком расслабляющую как для миссии. Слишком много удовольствия в этом задании.       Но её пальцы всё же коснулись его ладони.       Он с лёгкостью потянул её к себе, и, когда она ступила босыми ногами на тёплую древесину, немного наклонился, чтобы поддержать её за талию, пока она осторожно погружалась в воду. Тонкое атласное кимоно она сняла заранее, и теперь каждый её шаг казался особенно уязвимым, будто каждый сантиметр кожи ощущал на себе внимание мира — и, конечно же, Годжо.       Тепло обняло её мгновенно, она тихо выдохнула, и только по этому едва слышному звуку он понял — попал в точку.       — Ну как? — спросил он, когда она устроилась рядом.       — Противно хорошо, — ответила Кацуми, откидывая голову на край джакузи и прикрывая глаза.       И всё замерло. Одна из тех редких пауз, когда никто не шутит, не дразнит, не оценивает. Только джаз, пузырьки и солёный южный воздух.       Они выждали, когда охранник у входа в отель отвлёкся — Итадори подбросил камешек в противоположную сторону, и тот, к счастью, сработал как по классике. Пока охранник шарил фонариком в кустах, троица шмыгнула за декоративную стенку и, держась в тени, юркнула внутрь через открытый сервисный проход. Иджичи остался снаружи, прижавшись к воротам и страдая в полной мере: он и морально, и физически чувствовал, как теряет здоровье.       — Если нас поймают, вы всем расскажете, что я был против, — шептал он, тщетно надеясь на хоть каплю сочувствия.       Но внутри троица уже была как рыба в воде.       Территория отеля была роскошной: тёплый свет, разлитый по дорожкам, лёгкая музыка, море ароматов — от жасмина до свежевыпеченного хлеба. Пальмы шелестели, ночной ветер не был прохладным — он словно гладил кожу. Местами подсвеченные бассейны переливались то изумрудными, то бирюзовыми оттенками, а вдоль дорожек стояли большие гамаки и шезлонги, как будто специально для шпионов-любителей.       — Вон они, — прошипела Нобара, резко присаживаясь за два сложенных шезлонга у кромки зоны джакузи. — Ну здравствуйте, влюблённые тайные агенты.       Итадори и Мэгуми опустились рядом. Первый — с азартом в глазах, второй — с усталостью в душе. Перед ними — идеально подсвеченное джакузи с золотистыми краями, будто сцена для абсурдного романтического спектакля.       Кацуми, расслабленная и полузакрывшая глаза, сидела по левую сторону, её красный купальник сиял в мягком свете фонарей. Годжо же раскинулся напротив, руки на бортиках, как будто этот день он завершал с шампанским и автограф-сессией, а не в середине потенциальной миссии с высокой смертностью.       — Как думаешь, они будут целоваться? — прошептала Нобара, прищурившись.       — Я скорее поверю, что Кацуми утопит его, — хмыкнул Мэгуми.       — Или Годжо применит бесконечность, чтобы не промокнуть, — добавил Итадори и тут же зажал рот, сдерживая смех.       Годжо тем временем рассказывал что-то, размахивая руками, показывая, видимо, размеры какой-то «удивительной морской звезды» или «золотой рыбы с человеческим лицом» — и с каждой новой гиперболой Кацуми всё медленнее моргала, пока, наконец, не повернулась к нему с таким выражением, что даже из кустов было ясно: «ещё одно слово, и ты пойдёшь кормить морских ёжиков».       — Дайте я угадаю, — сказал Мэгуми, — он сейчас скажет: «Твоя кожа сияет, потому что подсвечена моей харизмой».       — Он и правда это сказал! — всхлипнула Нобара, давясь от смеха.       — Мы всё-таки станем свидетелями убийства, — резюмировал Мэгуми.       Троица, затаив дыхание, наблюдала, как Кацуми поднялась чуть выше из воды, подалась вперёд — и все трое, не сговариваясь, наклонились сильнее, чтобы не пропустить возможный исторический момент.       — Сейчас! — прошипела Нобара. — Сейчас будет пощёчина или поцелуй. Я в это верю.       Но вместо этого Кацуми просто взяла со столика рядом бокал с прозрачной жидкостью и отпила медленно, безмятежно, как будто знала — в кустах трое студентов умирают от интриги.       Итадори поклялся, что в какой-то момент их взгляды встретились. Только на миг. И что в её глазах сверкнула насмешка.       — Нас раскрыли, — прошептал он, прикрывая голову руками.       — Нет, — вздохнул Мэгуми. — Нас пощадили. Пока.       Кацуми молча поставила бокал обратно на край джакузи. Пальцы слегка дрожали — не от волнения, скорее от этого дурацкого вечера, от пара, от него. Годжо продолжал нести очередную абсурдную чушь про «местного ската-экстраверта», будто и не замечал, что она смотрит на него чуть дольше обычного, что кивнула в ответ чуть медленнее, чем стоило бы.       Она придвинулась ближе. Медленно, будто просто решила сменить положение в воде — ничто не выдавало намерения, кроме взгляда. Он притих. Даже Годжо знал, когда шутки стоит приберечь.       Пальцы её коснулись его плеча — аккуратно, словно проверяя, настоящий ли он. Затем вторая рука скользнула по его груди, ощутимо горячей от пара, и легла чуть ниже ключицы. Она всё ещё не говорила ни слова. Просто смотрела. Глаза — ярко-голубые, обрамлённые — мягко блестели.       Он вздохнул. Не в духе победителя, а скорее в духе человека, который понял, что ему лучше не шевелиться. И, кажется, на мгновение забыл, как дышать.       Кацуми наклонилась ближе, медленно, будто нащупывая ритм. Волосы скользнули по его щеке. Она остановилась у самого его лица, дразняще близко, и на мгновение замерла, как будто спрашивая: «Ну и что теперь?»       А потом её руки обвили его за шею. Движение было почти ленивым, но в нём была точность, как в боевых приёмах. Годжо чуть подался вперёд — неосознанно. А она, сохранив ту же невыносимую мягкость, подтянула его ближе и поцеловала. Медленно. Без театра, без пафоса, без нужды что-то доказывать. Как будто так должно было быть.       На миг всё стало до неприличия тихим: ни воды, ни джаза, ни дурацких замечаний. Только она и он.       …А потом, за шезлонгами, кто-то нервно икнул.       Они продолжали целоваться — не жадно, не поспешно, а с той выверенной чувственностью, которая возникает не из желания, а из уверенности. Его ладони скользнули по её спине, ощущая влажную от пара кожу под тонкой тканью кимоно.       А затем — почти незаметное движение — он чуть сильнее прижал её к себе, пальцы легко, но решительно сжали её бёдра, потом ягодицы, будто хотел убедиться, что она не исчезнет в следующее мгновение, не растворится, как дым над горячей водой.       Кацуми тихо втянула воздух сквозь нос, не от неожиданности, скорее от того, что это движение — не дерзкое, а бесстыдно уверенное — отозвалось теплом в животе. Она не отстранилась. Только мягко откинулась назад, настолько, чтобы их губы чуть разошлись.       На вдохе она подняла руку, зацепила пальцами его мокрые волосы — холодные на концах — и, прежде чем вновь приблизиться, откинула назад прядь, что упала на его лицо.       — Вы невыносим, — шепнула она, и снова поцеловала его, уже чуть глубже, позволив поцелую растаять в долгом, тёплом касании, будто собираясь на вкус запомнить эту тишину, эту воду, это единственное мгновение.       Где-то за пределами джакузи, между пальмами и светом, студенты охренели в полной тишине.