До того, как вспомню

      С того нападения прошло несколько дней.       Сначала время тянулось с липкой вязкостью — как будто сама ткань реальности пыталась затормозить её мысли, не дать им разогнаться. Но к концу недели всё будто бы снова встало на рельсы. Синяк под глазом почти сошёл — осталась только лёгкая желтизна на скуле, которую уже не приходилось прятать под слоем консилера. Ссадины тоже побледнели, покрылись сухой кожей и больше не горели при каждом движении. Наконец-то.       Утро начиналось с зеркала. Оно не врало — или, по крайней мере, врало добрее. Лицо снова было её. Бледное, да. Усталое, возможно. Но узнаваемое. Зрачки смотрели прямо. Без дрожи. Без вопроса в глубине, как тогда, когда она пыталась вспомнить, кто она была до удара в висок.       Кацуми провела пальцами по коже под глазом, осторожно надавила — следа боли не осталось. Только тень. Тень того, как кулак, слишком быстрый, слишком точный, ударил её тогда в переулке. Мышечная память дёрнулась, но разум справился.       — Ну и ладно, — бросила она отражению. — Бывает.       Уголок губ дрогнул. Не то улыбка, не то попытка убедить саму себя, что сейчас уже лучше. И, в целом, это было правдой. Она снова спала. Снова ела. Даже приступы паранойи отступили: в кампусе было тихо, студенты вернулись с миссий, занятия шли как обычно, а Сатору вёл себя так, будто весь этот ад с нападением — просто один из эпизодов, про который не стоит вспоминать.       Возможно, он был прав.       Кацуми провела расческой по волосам — медленно, с нарочитой аккуратностью. Ей нравилось это ощущение — физическое, заземляющее. Каждый проход зубцов через волосы напоминал: она здесь. Она жива. Всё под контролем.       На подоконнике лениво развалился пёс. Он перевёл на неё один глаз, что-то между «доброе утро» и «почему ты всё ещё здесь». Кацуми кивнула в ответ — не слово, просто взгляд. Они всегда понимали друг друга без слов. Раньше она разговаривала с ним. Сейчас — нет. Слишком много лишнего внутри, чтобы пытаться переводить это во фразы.       Она встала со стула, расправила плечи. Футболка натянулась на ключицах — кожа там тоже почти зажила. Мягкие следы лета — чуть загоревшие руки, неуловимый румянец. Человеческий облик. Уже лучше.       Сегодня будет обычный день. Лекции. Шум в коридоре. Завтрак с Юджи, который наверняка опять забудет взять деньги и будет клянчить булочку. Годжо в своём репертуаре: с дурацкими подколками и невозможной ухмылкой. Мэгуми с вечно недовольным видом. Всё по расписанию.       А значит — всё в порядке. Или хотя бы близко к этому.       Кацуми вздохнула, отвернулась от зеркала и пошла одеваться.       Она натянула свою любимую водолазку — тёмно-зелёную, в рубчик, с плотной горловиной, будто созданной, чтобы защищать от ветра, взглядов и лишних вопросов. Материя обтягивала руки и грудную клетку, подчёркивая, что тело снова её слушается. Никаких бинтов. Никаких повязок. Только мягкая ткань и кожа, которая больше не ноет при касании.       К водолазке она подобрала узкие штаны клёш, чёрные, с аккуратными разрезами спереди — маленькая деталь, которую не все замечали, но она любила за то, как динамично ткань развевалась при ходьбе. Почти как у плаща, только тоньше, изящнее.       Серьги — тонкие золотые кольца, в которые вставлены камушки цвета топлёного молока. Её любимые: лёгкие, едва заметные, но при движении головы давали вспышку, как мигнувшая мысль. На запястье щёлкнули ремешки часов — старые, проверенные, слегка поцарапанные. Именно такими и должны быть вещи, которые ты носишь каждый день.       На ноги — чёрные лоферы, блестящие, с квадратным мысом и тяжёлой подошвой. Те самые, с которыми у неё было три стадии принятия: «слишком громоздкие», «удобно, но странно» и, наконец, «идеальные». Они клацали по полу как шаги человека, который точно знает, куда идёт.       Волосы она уложила небрежно-нарочито, с тем видом, как будто проснулась идеальной. Немного объёма на затылке, свободные пряди у лица. Никаких заколок, ничего удерживающего — всё на дисциплине и лаке. В отражении она увидела, как прядь падает на скулу, и не стала убирать.       Затем — финальный штрих. Новые очки.       Подарок от Годжо. Розовая оправа — почти прозрачная, как марево в жару, с лёгким блеском на гранях. Линзы в кошачьем обрамлении придавали взгляду ту самую интонацию, что была у неё в голосе: «я вижу всё и, возможно, презираю это». Она надела их, поправила, посмотрела в зеркало. Оправа играла с тенями под глазами, как будто растворяя их.       Она вспомнила этот момент, пока поправляла очки у зеркала — как они впервые оказались у неё. И как именно Сатору умудрился из самого обыденного подарка устроить фарс на весь этаж.       Это был тот редкий день, когда он пришёл вовремя. Уже само по себе подозрительно. С порога он влетел в комнату с таким выражением лица, будто внёс с собой победу в мировом масштабе. В руке он держал коробочку — белую, глянцевую, с бантом, завязанным как попало.       — Госпожа Хакаяса, — произнёс он, кланяясь настолько низко, что едва не ударился лбом о дверной косяк. — Вашему взору предлагается дар от высшей формы эстетического сознания. Меня, если кратко.       — Вы купили мне ананас? — устало спросила она, не отрываясь от книги.       — Почти. — Он подскочил, сунул коробку ей в руки и, довольный собой как кот, плюхнулся на кровать. — Это… очки.       — Очки?       — Очки. Но не просто. Они с настроением. С вайбом. С розовым вайбом.       Она открыла коробку — и сначала ничего не поняла. Внутри лежали аккуратные, почти невесомые очки в розовой полупрозрачной оправе. Очень лёгкие, с тонкими дужками и мягким бликом на гранях. Почти как у бабушки, но если бы бабушка работала моделью в Париже и была на грани нервного срыва. Кацуми подняла их к свету, примерила.       — Они… — начала она.       — Шикарны. Божественны. Великолепны. Я это знал.       Она прищурилась.       — Тут ценник.       — Что?              — Ценник, Годжо-сенпай. Вы не сняли ценник.              — Э-э-э… ну, я хотел, чтобы ты знала, сколько ты стоишь в моей жизни!       — Вы оставили и магнитную наклейку.       — Это часть дизайна!       — И липучку с названием бренда, — она с трудом вчиталась в название, но потом чуть не выронила их от шока.       — Это… бонус! Безопасность, контроль качества…       Он вырвал очки у неё из рук, начал панически тереть наклейку рукавом свитера, одновременно продолжая вещать о каком-то «новом модном тренде — вещах с документами прямо на лице». Она смотрела, как он сосредоточенно скребёт оптику, морща нос, и чувствовала ту самую смесь нежности и раздражения, которая шла в комплекте с любым его появлением.       — Вы вообще знаете, какая у меня диоптрия? — спросила она сквозь усмешку.       — Ну… предполагал… — он замер. — Нет. Но! Зато я точно знаю, как надо её носить.       Он встал, снова выхватил у неё очки, торжественно примерил, как корону. Вид был странный — в розовых оправах, с серьёзным лицом, в белом свитере он больше походил на затянувшегося вайпером ангела, потерявшего навигатор.       — Ну? Как я?       — Вы похожи на мужчину, который выбирает шторы в отделе «Тёплая нежность».       — Это было… почти комплимент!       — Вы ничего не видите, да?       — Это обостряет мои чувства!       И в этот момент он решил сделать шаг.       Один шаг.       Он встал, прошёл всего пару метров… и с поразительной грацией зацепил носком ботинка ножку стула. Стул поехал. Второй стул — за ним. Он попытался отбалансироваться, резко махнул руками, сбив с подоконника кружку, сделал ещё шаг, налетел корпусом на кровать, скомканно пересёк её наискось и улетел на пол, увлекая за собой покрывало, книжку и часть собственной гордости.       Кацуми в этот момент даже не засмеялась. Это было… превосходно. Как картина — «Падение Годжо среди хлама и пафоса».       С пола донеслось:       — Я был великолепен.       — Вы были катастрофичен.       — Великолепно катастрофичен.       — У Вас кровь идёт.              — Ничего страшного, я выживу. Главное — очки целы?       — Да.       — Тогда я тоже.       Он не встал сразу. Лежал, распластавшись, как драматичная белка, и пыхтел в пол. Кацуми подошла, сняла с него очки, сдула пыль с линзы и вернула себе. Надела. Посмотрела на него сверху вниз.       — Так вот как ты меня видишь, — сказал он с пола. — Без фокуса. Размыто. Почти сказочно.       — Нет, Годжо-сенпай. Просто Вы размыты по умолчанию. Очки тут ни при чём.       Он усмехнулся, вытянул к ней руку. Она протянула свою, но не сразу. Секунда взгляда. Без стёба, без защиты.       — Спасибо, — тихо сказала она.       — Всегда пожалуйста, — ответил он уже серьёзно, и впервые за всё время не спародировал интонацию.       Она ещё немного постояла у зеркала. Получилось красиво. Не «чтобы кого-то впечатлить», а просто… чтобы напомнить себе: она всё ещё умеет быть собой. Даже после всего. Она посмотрела на себя ещё пару секунд, чуть наклонив голову.       — Нормально, — сказала она вслух, с тем тоном, каким другие люди говорят «великолепно».       Пёс зевнул в ответ.       И день начался.       Она шла по коридору с видом человека, который точно знает, куда направляется, и не имеет ни малейшего желания отклониться от маршрута. Каблук лоферов отстукивал уверенный, точный ритм по гладкому полу, волосы мягко ложились на плечи, водолазка цвета густой хвои плотно облегала фигуру, и всё в её облике — от резкости серьги до чёткого изгиба бровей — говорило: я в порядке, я собрана, я контролирую ситуацию.       И всё же — в этом идеальном, выверенном равновесии что-то подрагивало. Как тень за стеклом. Как еле заметный сбой в ритме.       Она ощущала это неосознанно, как чувствуешь в теле приближающуюся простуду: вроде ничего не болит, но всё внутри замирает в странной тревоге, будто нечто уже подкралось, но ещё не обнажило клыки. В глазах отражалась привычная картина — потолок, свет, бегущие мимо студенты, тихие разговоры за углом, шелест листов и рёв вентиляции, — но под этим повседневным шумом будто дрожало другое измерение. Невидимое, вязкое, медленно тянущееся вдоль спины, по позвоночнику, от затылка до поясницы.       Она шла, держась прямо, плечи расправлены, лицо спокойное, даже почти приветливое — но на каждом повороте, в каждом отражении стекла, в каждом зеркальном отблеске на кафеле искала что-то, кого-то, не давая себе понять, кого именно.       Однажды она уже не заметила. Не увидела в отражении приближение боли. Теперь казалось, что всё молчит слишком тихо.       Пространство словно прислушивалось к ней. Стены дышали как-то глухо, будто краска впитывала звуки её шагов. Она оглянулась — быстро, коротко, чтобы не привлечь внимания, — но там, позади, была пустота. Только закрытая дверь, только длинный коридор, в котором застыли пыль и время.       И всё равно… в груди что-то ёкнуло, как будто взгляд чей-то соскользнул с её затылка на мгновение раньше, чем она повернулась.       Она не позволяла себе сбиться с шага. Не ускорялась и не замедлялась — ритм был выверен, почти ритуален: не дать телу выдать то, чего сама до конца не признаёт. Даже дыхание — ровное, неторопливое, будто не внутри всё стянуто тугим узлом.       Она держалась. Не как хрупкий сосуд, который боится трещины. А как сталь, которую приглаживают пальцами, скрывая рубцы под глянцем. Пространство будто чувствовало её старание.       Свет падал мягко, ровно, но казалось, что в его лучах всё время кто-то стоит чуть дальше поля зрения. Каждый силуэт за стеклянной перегородкой, каждый отражённый в блике студент — всё напоминало ей о чём-то, чего она не могла сформулировать. Даже звуки — обычные, мирные — вдруг обретали скрытую тревожность, как будто за каждым из них прятался фальшивый аккорд, невидимый постороннему уху.       Когда она дошла до двери аудитории, всё ещё держа себя в тонусе, внутренняя дрожь достигла пика. Не в руках — в животе, в груди, в том месте под рёбрами, где у одних живёт предчувствие, у других — страх. Она сделала паузу — буквально секунду — положила руку на ручку двери и задержала дыхание. Не из-за страха. Из-за этой чёртовой тишины. Из-за ощущения, что что-то произойдёт, если она дёрнет за ручку, и вместе с дверью в комнату ворвётся не воздух, а чья-то чужая воля.       Ничего не произошло. Конечно. Всё в порядке. А внутри — ни черта не в порядке.       Она провела лекцию как всегда: уверенно, чётко, с привычной долей сарказма, с неторопливыми движениями, с живыми, точными замечаниями. Студенты, как обычно, слушали, кто-то записывал, кто-то пытался угадать, когда она в следующий раз пошутит. Она даже смеялась. Смех был ровным, голос — сильным. Всё под контролем.       И всё равно, когда её спросили что-то из темы, не самая сложная формулировка, не самый тупой вопрос, — она на мгновение забыла, где находится. Слова смешались. Звук растворился. Как будто внутри включили эхо, и всё задребезжало в пустоте.       Она справилась. Конечно. Никто не заметил. Но это была трещина.       Треск стекла под гладкой поверхностью.       По дороге обратно она не стала идти с остальными. Извинилась, мол, дела, письмо, звонок, — соврала, не моргнув. Потому что знала: стоит остаться одной, и всё хлынет. Не страх — он всегда с краю. А вот это сквозняком в душе: ощущение, что мир за её спиной знает, чего она ещё не поняла.       Она вышла в сад. И ветер там был… тише обычного.       Она прошла через арку, за которой начиналась основная территория колледжа, и шаг её стал чуть легче, но не потому, что на душе стало проще — просто здесь было людно. Пространство, наполненное шумом и жизнью, хуже прятало тревогу, зато лучше скрывало трещины в поведении. Здесь всё было до боли знакомо: дерево, корни которого разбили асфальт; тонкие полосы мха вдоль стен, где капало с крыши; запах земли, ещё влажной после ночного дождя, и запах чужих жизней — еда, духи, пот, бумага, кровь. Она не чувствовала этого буквально — нос притуплён, притёрт к реальности. Но всё равно знала: всё как обычно. Всё почти как раньше.       Она шла медленно, будто щупая землю под ногами, и вдруг — словно резко переключился кадр, как в киноплёнке — услышала знакомый голос.       — Отдай. Это был МОЙ моти.       — Он был бесхозный! Это как с улицы — если лежит, значит, можно брать!       — Ты со своей философией воровства когда-нибудь доучишься до тюрьмы, Юджи.       — Ага, и ты будешь моим адвокатом. Проиграешь дело, но зато стильно.       Они были там — чуть в стороне, у длинного деревянного столика под платаном, чьи листья ещё держались вопреки начавшейся осени. Годжо с растрёпанными волосами, в тёмной водолазке, держащий в руке половину моти, второй рукой отпихивающий Мэгуми, который, несмотря на внешнее спокойствие, был явно готов его придушить. Итадори, как всегда, занимался грабежом среди друзей, подбирая остатки еды с чужих подносов, умудряясь при этом выглядеть абсолютно искренне, как будто верил в свою правоту.       Она замедлилась.       Не из-за того, что не знала, идти ли к ним. А из-за того, что сердце отозвалось почти болезненно — этой старой, жгучей тоской по нормальному, по тому, что было якорем и теплом, по безрассудной, живой, безответственной дружбе. По всему, что сейчас от неё будто бы отрезано стеклянной перегородкой. Всё происходило как раньше — та же энергия, те же шутки, те же позы, звуки, дыхание, движение — но она стояла отдельно, по другую сторону стекла.       И всё же — они её заметили.       Первый — Мэгуми. Слишком внимательный, слишком быстро соображающий, чтобы не считывать. Он взглянул коротко, не подал виду, но на мгновение замер. Его рука осталась в воздухе, пока он не спрятал взгляд обратно в чашку, как будто дал ей пространство самой решить — хочет ли она вступить в этот кадр или остаться за кадром.       Потом Юджи. Он махнул ей рукой, как будто она просто вышла на улицу, как будто нет никакой паузы, как будто её лицо не было в синяках несколько дней назад, как будто всё нормально и всё идёт своим чередом.       И только Годжо…       Он, как всегда, сделал это неуловимо точно.       Он не стал смотреть ей в глаза. Не стал всматриваться или подходить. Но в его интонации, когда он воскликнул:       — А вот и наш профессор! Идёшь нас ругать или есть моти? — было что-то совершенно иное.       Не сочувствие. Не жалость. Он втягивал её обратно. Как будто она никогда не выпадала. Как будто всё это — кошмары, шрамы, отзвуки боли — были просто ночной бурей, после которой трава осталась зелёной, а небо снова стало синим.       И всё равно — в каждом её шаге, в каждом усилии улыбнуться, в каждом взгляде, брошенном на них, была пауза. Маленькая. Почти незаметная. Но постоянная.       Как будто реальность, в которой они сейчас существовали, больше не принимала её безоговорочно. Как будто она уже заплатила билет в другое измерение — где каждый момент нужно сначала прожечь в себе, прежде чем позволить себе поверить, что он настоящий.       Она подошла ближе. Присела к ним. Усмехнулась. Сделала это легко. И только взгляд её — быстрый, искоса, почти рефлекторный — прошёлся по периметру: стены, крыши, ветви деревьев, тень под скамейкой. И всё было чисто. Слишком чисто.       И в этом тоже была ложь.       Они смеялись. Миг за мигом, беспорядочно и по-детски громко, как будто никто и никогда не знал боли, как будто кожа на их лицах никогда не трескалась от усталости и дождя, как будто не существовало в этом мире силы, способной разжать их сцепленные пальцы или разметать их хрупкое равновесие. И в этом бурлящем, взбалмошном водовороте движений и слов, где моти летали, как снаряды, а пластиковые стаканчики с чаем теряли крышки и достоинство, Кацуми вдруг позволила себе — сначала неуверенно, с опаской, а затем уже почти на автомате — расслабиться.       Не отпустить всё насовсем — нет, слишком рано, слишком опасно. Но отпустить хватку внутри, ослабить сжатие мышц под кожей, дать себе возможность хотя бы на несколько дыханий не чувствовать себя на грани.       Воздух вокруг них словно дрожал от солнечного света, от живого смеха, от разбегающихся шагов и мягкого звона, когда кто-то случайно задел ложку или уронил телефон. Это было то простое, что не ценится, пока не отнимается — движение без цели, касания без смысла, время, которое не давит, а растворяется, как сахар в чае.       Кацуми смотрела, как Годжо в попытке избежать ответной атаки скользит по скамейке, как кот, которому приписали слишком много элегантности, — задевает локтем край стола, теряет равновесие и падает, увлекая за собой половину конфет. Итадори хохочет, держась за живот, валится следом, а Мэгуми, не пророняя ни звука, методично отнимает у них всё, что те растеряли, с видом монаха, которому вверили вселенскую мудрость, но забыли дать покой.       Кацуми наблюдала за ними, и напряжение, застывшее внутри неё с тех самых шагов по коридору, стало отступать — не исчезать, не стираться, а именно разжиматься, словно ледяной ком, медленно тающий в руках, пропуская сквозь себя тепло. Она позволила себе сесть чуть ближе, положить ладонь на край стола, не отдёргивая, даже если рядом кто-то взмахнёт рукой или резко обернётся. Движение перестало восприниматься как угроза. Шум — как предвестник беды. Всё вокруг стало немного тише, мягче, объемнее, как будто кто-то вновь включил цвет в картинку, которая всё это время была выжжена до серого.       Она не участвовала во всём на равных. Не врывалась в перебранки, не кидалась сладостями, не пыталась перекричать остальных. Но она была рядом, и этого, на данный момент!хватало. Ей не нужно было ничего объяснять. Ни себе, ни им. Не нужно было разбирать, почему именно сейчас, именно рядом с ними, ей вдруг стало легче дышать. Как будто внутри, там, где несколько дней назад был клубок боли, злости и страха, наконец образовался тонкий, почти незаметный канал воздуха. Сквозняк, который не вырывал, не разрушал, а остужал.       Они продолжали дурачиться, а она смотрела на них и не чувствовала себя одинокой. Отстранённой — да. Отдалённой — всё ещё. Но не изгнанной. Не чужой. И в этом различии крылась вся суть.       Лучи солнца распластались по их лицам, по рукавам, по волосам, проникая в каждую неровность кожи, в каждую складку ткани, как будто хотели осветить всё внутри, выжечь остатки темноты. День был тихий, яркий, ясный. Осень ещё не успела забрать своё — листья оставались зелёными, а небо — безоблачным, будто давало отсрочку. Подарок. Шанс.       И в этом свете Кацуми на секунду позволила себе забыть. Не простить. Не стереть. Просто забыть, как тяжело было держаться за стену, когда она падала. На этой секунде — одной, выстраданной, как драгоценность — она позволила себе улыбнуться по-настоящему. Не натянуто. Не в ответ. А изнутри. И больше ничего не требовалось.       Это случилось не вдруг, но и не медленно. Не было предвестий, не сгустилось небо, не затих ветер, просто в какой-то момент, когда жара дня отступила, а свет стал мягче, когда даже птицы в кронах замерли от лености, Годжо, стоя на скамейке с видом короля в изгнании, который только что вспомнил, что трон ему всё-таки по праву принадлежит, вскинул руку вверх, как будто собирался вызвать бурю, и произнёс с характерным разудалым блеском в голосе:       — Собирайте чемоданы.       Пауза. Настоящая. Острая. Вязкая, как сироп.       Все замерли, как будто кто-то нажал на тормоза прямо в их лёгких.       Он выдержал момент с ювелирной точностью, наслаждаясь тишиной, любуясь собственным эффектом, а потом, чуть склонив голову и понизив голос до пакостного шёпота, специально громкого, чтобы все слышали, добавил:       — Пока директор Яга не пришёл в себя и не вспомнил, что мы всё ещё его головная боль, летим в Окинаву. Просто сейчас.       Эффект был равен взрыву. Не в реальности — внутри. Психологический гул, как после пощёчины.       Мэгуми, всё ещё с ложкой в руке, даже не поднимая взгляда, сухо, как будто отрезал мысль на корню:       — Это нарушение правил.       Годжо, не моргнув, слегка усмехнулся, глядя вперёд, в пространство, будто обсуждал не поездку, а философию бытия:       — И что, нас за это убьют? Хотя…       Оборвал, оставив окончание висеть, как меч над шеей.       Смех сорвался первым у Итадори. Рваный, искренний, как будто всё, что было до этого — это пролог к этому безумному предложению.       — В последний раз, когда я летел, меня трижды вырвало в пакет!       Он сказал это с гордостью, как будто это было его официальное боевое крещение, и теперь он снова готов к подвигу.       А Кацуми… Она не смеялась. Не сразу. Она просто смотрела на них. На то, как они мгновенно ожили. Как в них вселилось что-то необузданное, будто каждый из них вспомнил, что он жив, и этой жизни пока что никто не отнял. В их глазах было солнце, ветер, солёная вода и вкус свободы — пусть даже на время, пусть даже иллюзорный.       А внутри неё — не раскат, не прилив, не восторг. Сомнение. Тихое, тонкое, как волос в чашке.       «Стоит ли?»       Стоит ли позволить себе оторваться? Улететь? Ослабить хватку? Что, если в это самое время кто-то, кто однажды протянул к ней руку с угрозой, снова соберётся ударить, а она будет… на пляже? С солнцезащитным кремом и коктейлем?       Но мысль эта угасла, как дым в ветре. Потому что всё в ней — всё, что было измучено и иссечено, что спало, но не лечилось, — жаждало хотя бы иллюзии мира. Хоть капли, хоть глотка. И если реальность отказывалась её давать, то почему бы не украсть? Хоть на день. Хоть на вечер.       Она не кивнула. Не сказала ни слова. Просто поднялась, смахнула несуществующую пыль с брюк и пошла за ними, когда они начали расходиться, заговорив все разом, как вспугнутые воробьи. Её шаг был лёгким. Почти уверенным. Не оттого, что страх исчез. А потому что… он остался позади. На несколько часов. На одну маленькую, наглую жизнь.       Когда Годжо, сияя как раскалённая лампа тщеславия, уже сверял в телефоне ближайшие рейсы, пересыпая воздух фразами вроде «Пальмы, песок, идеальный я — всё, что нужно для спасения Японии», Кацуми, стоявшая чуть поодаль, скрестила руки на груди, взглянула на него снизу вверх и лениво протянула:       — Скажи, ты когда билеты бронируешь, сразу два берёшь? Для себя… и своего эго?       Тон у неё был спокойный, почти сонный — как у человека, который просто устал от цирка, но согласен на билет в первом ряду, если попкорн бесплатный.       Они разбежались мгновенно — как спелые плоды, срывающиеся с ветвей под тяжестью собственного нетерпения. Кто-то кричал, кто-то ржал, кто-то уже пытался набрать в телефоне что-то вроде «чемодан купить срочно», и всё это было похоже на стихийное бедствие, режиссируемое хаосом в чистом виде. Годжо исчез первым — будто испарился, оставив после себя лёгкий шлейф самодовольства и намёк на солнечные очки, неуместно сверкавшие в тусклом коридоре.       Кацуми не бежала. Не суетилась. Её шаг был размеренным, почти плавным, как у человека, который уже видел слишком многое, чтобы торопиться — но в котором всё ещё теплилось желание дойти туда, где можно будет на время забыть, зачем приходилось держаться.       В комнате было полутемно, плотный свет сочился сквозь жалюзи полосами — как на плёночных фотографиях, где даже пыль в воздухе кажется художественным приёмом. Она села на край кровати и на мгновение замерла — не от сомнений, а чтобы зафиксировать в памяти это ощущение: начало путешествия, когда будущее ещё не наступило, но уже дышит тебе в затылок.       Открыла чемодан — тот самый белый, со слегка облупленной наклейкой в углу, как напоминание о чужом городе, в котором никто не ждал. Он пах синтетикой, прошлыми поездками и чем-то, что можно было бы назвать свободой, если бы не было так банально.       Она двигалась неспешно, с почти ритуальной точностью, будто собирала не багаж, а смысл. Красный купальник — броский, как капля граната на мраморной коже, — был сложен бережно, хотя она так ни разу и не надела его. Годжо сунул ей его в руки тогда с видом заговорщика и фразой «только попробуй не взять». Теперь он лежал сверху, как метка: я был здесь.       Пастельно-зелёные велосипедки, тонкие, лёгкие, как вздох в жаркий полдень. Белый кроп-топ, по которому скользили пальцы, будто по бумаге, ещё не написанной. Рубашка — оверсайз, почти воздушная, с мягкой тканью, которая всегда напоминала ей о дуновении морского ветра, даже если на улице была только пыль и выхлоп. Молочное платье — не совсем платье, скорее композиция: юбка, похожая на теннисную, с верхом, драпированным, как жилет на запах, почти старомодно, почти вызывающе спокойно.       Носки, нижнее бельё, сменные резинки, солнцезащитные очки, в которые она всё ещё не привыкла смотреться. И, конечно, крем. Самый сильный, с уровнем защиты, сравнимым разве что с психологической бронёй. Он пах слишком серьёзно, чтобы быть лёгким, и слишком надёжно, чтобы его забыть. Она сунула его в боковой карман, туда, где обычно хранилось всё важное: лекарства, билет, телефон, запасная уверенность.       Чемодан не захлопнулся. Он просто закрылся — как будто согласился.       Кацуми ещё раз оглядела комнату, словно прощалась, хоть и ненадолго. Не было ни страха, ни сомнений — осталась только тонкая, почти музыкальная тоска по тем моментам, которые ещё не случились, но уже звучали в ней приглушённым эхом. Как предвкушение чужого смеха. Как море, которое она ещё не видела, но уже носила под кожей.       И она вышла. Не быстро. Но уверенно. В этот раз — не одна.       Когда Кацуми вышла, солнце уже спускалось, медленно, неохотно, разливаясь по дорожкам и фасадам жидким янтарём, будто кто-то пролил растопленное золото. Воздух дрожал от жара и возбуждённой суеты, как будто само пространство пульсировало в ритме чужих голосов, шагов, смеха, тревожного предвкушения.       Последней из дверей, громко хлопнув за собой, выскочила Нобара — запыхавшаяся, но полная решимости. Она выглядела как человек, готовый отбить себе дорогу к самолёту, если понадобится, и при этом успевала на ходу пытаться застегнуть чемодан, пинками убеждая его подчиниться. В руке у неё болталась зубная щётка, волосы были ещё влажные, а выражение лица — смесь ярости и триумфа. Вид у неё был, как у воительницы, только что вырвавшейся из осадного лагеря. Она что-то прокричала, ворча на себя, на чемодан и на «этих идиотов, что не могли предупредить заранее», и рванула к группе.       И там — в самом центре — он.       Годжо.       Как эпицентр всего этого бардака, как ось, вокруг которой вращалась импровизация, безумие и жизнь. Он стоял с задранными солнцезащитными очками на лбу, волосы, как всегда, беспорядочно торчали, будто его не причесывали, а просто выпустили на свободу. Он улыбался широко — не вежливо и не показушно, а именно так, как улыбаются те, кто знает, что победили, ещё до начала игры. В его взгляде было то самое ощущение — лёгкости, безразличной к гравитации.       Кацуми остановилась — на секунду. Мгновение не дольше удара сердца. Она смотрела на него, и мир будто притих. Словно всё остальное — шум, чемоданы, смех, разговоры — стало отдалённым и неважным.       Он был слишком ярким. Как закат, от которого трудно отвести взгляд, даже если он слепит. Он был живым воплощением беспечности, в которой скрывалась сила — та, что не требует доказательств, потому что уже выбрала себе право быть. Он казался почти невозможным — как мираж, который всё-таки дотянулся до неё рукой.       Кацуми не улыбнулась открыто. Только уголком губ. Почти невидимо. Но достаточно, чтобы самому внимательному можно было бы заметить: в ней что-то сместилось, дрогнуло, разрешилось. Как если бы на мгновение дул ветер с моря, которого ещё не было.       Мэгуми стоял чуть поодаль, как всегда. Немного в тени, будто сам выбирал себе роль на фоне. Он был в чёрной футболке и свободных тёмных брюках, волосы растрёпаны, руки в карманах, лицо как у человека, который не знает, почему согласился, но слишком устал спорить. Его взгляд скользнул по группе, по Нобаре, по Итадори — и чуть задержался на Кацуми. Не с подозрением — с осторожностью. Он чувствовал, что что-то внутри неё всё ещё дрожит, но не сказал бы ни слова. Просто молча встал рядом. Как делают те, кто готов быть рядом, даже если не понимают зачем.       А Итадори — это был отдельный спектакль. Он тащил за собой рюкзак, спортивную сумку, ещё одну сумку, и в зубах держал бутылку с водой. На нём был неоново-зелёный худи, будто он решил посоревноваться с солнцем, и ярко-оранжевые кроссовки, от которых можно было ослепнуть. Он махал кому-то, что-то кричал, и в нём было столько энергии, будто его не вырвало три раза при последнем перелёте, а наоборот — это был его личный катарсис. Он уже жил в будущем — на пляже, в волнах, в песке и среди смеха. Настоящий, без прикрас.       Кацуми снова перевела взгляд на Годжо. Он что-то говорил, но она не вслушивалась. Она просто смотрела — и в ней рождалось чувство, неуловимое, медленное, как прилив: что, может быть, сейчас — впервые за долгое время — она тоже живая.       Мечтания Кацуми были неуловимы, как туман, который, казалось, мог бы затмить реальность, если бы не резкий, насмешливый голос Годжо, словно кто-то щёлкнул пальцами, чтобы вернуть её в настоящую жизнь. Его тон был лёгким, почти игривым, но в нём таилась уверенность, что он знает, как всё должно быть:       — Эй, где ключи от твоей машины? Если не хочешь опоздать, лучше передай их прямо сейчас.       Кацуми вздрогнула, как будто проснувшись от долгого сна, оторвавшись от своих фантазий, где всё было проще, тише, и меньше зависело от тех, кто всё ещё шутил с миром, как с игрушкой. В её щеках мгновенно вспыхнул румянец — едва заметный, но заметный для тех, кто знал, как читать её выражения. Вроде бы она пыталась скрыть это, но, возможно, сама не совсем понимала, почему лицо её вдруг запылало. Почему-то Годжо всегда вызывал такие реакции — то ли от привычной наглости, то ли от той самой искры, которая пряталась под поверхностью его беззаботного смеха.       Она молча вытащила ключи из кармана, вытащила их и протянула ему. Он ухмыльнулся, как только они оказались у него в руках, и снова вернулся к тому легкомысленному стилю, который так шёл ему. Он потряс ими в воздухе, как трофеем, на секунду взглянув на её лицо с тем же смешанным выражением — одновременно заигрывающим и уверенным, будто она была его партнёром в каком-то молчаливом танце.       — Спасибо, я буду беречь твою машину как свою… если, конечно, она не решит пойти в отпуск сама по себе. — Он снова усмехнулся, делая шаг вперёд, и её вымученная улыбка, едва заметная, ещё некоторое время висела на её губах.       Они поспешили к автомобилю, каждый шаг был немного быстрее, чем предыдущий, как у людей, которые понимают, что время — это не просто абстракция, а нечто, что уходит без возврата. Кацуми следовала за ним, чувствуя, как воздух вокруг них становится более напряжённым, как каждый звук, каждый взгляд, каждый невидимый шаг ускоряется, будто предчувствие, что чем-то всё закончится, но что именно — никто не знал. И вот она уже садится в машину, ожидая, что будет дальше.       Каждый раз, когда Нобара видела аэропорт, её челюсть, казалось, почти касалась земли. Она остановилась у входа, глазами будто пытаясь поглотить всё это пространство — безумие, скорость, толпы людей, которые казались чужими, чуждыми, и такие же пустые, как и вся эта архитектура. Она пыхтела, подбегая к стойке регистрации, отчаянно теребя в руках билет, но её лицо — выражение стальной решимости — было забыто в момент, когда они начали двигаться через контроль. Все те детали, которые ранее казались незначительными, внезапно приобрели значение. От той странной мысли, что она, может быть, впервые в жизни села в самолёт, стало немного тяжело на душе.       Процесс регистрации не был лишён трудностей, как и следовало ожидать: Итадори, как обычно, успел подвести всю компанию. Оказавшись на досмотре, он был пойман с чем-то запрещённым. Все в панике рванули к его чемодану, и казалось, что эта ситуация вот-вот выльется в что-то куда более громкое, чем простая проверка. Но, как обычно, Годжо не растерялся — его беззаботность и лёгкость решили проблему в считанные минуты. Всё вернулось на круги своя, и в конце концов, они оказались у выхода на посадку.       Годжо и Кацуми уверенно двинулись к двери первого класса, и, хоть это был не первый раз, Кацуми всё равно почувствовала, как её сердце бьётся немного быстрее, когда она, не глядя на остальные места, проходила мимо людей, которые — по её ощущениям — точно не могли бы войти сюда. Но тут было нечто большее. Это было как разделение, не из-за статуса, не из-за возможностей, а из-за той самой невидимой грани, которую Годжо уже давно установил, и которая теперь, как и всегда, позволяла ему наслаждаться своим превосходством.       Когда они добрались до мест, остальная компания последовала за ними, и тут раздался голос Годжо, который, казалось, был одновременно спокойным и немного зловещим:       — Но-но-но… ваши места в экономе.       Нобара застыла. Она замерла на мгновение, не понимая, как это воспринимать. В её глазах отразился момент растерянности, и сразу же последовало выражение недовольства — не столько из-за того, что это было неожиданно, сколько потому, что она не могла поверить, что Годжо был настолько… жесток.       Итадори, как всегда, откликнулся на происходящее с характерной для себя искренностью. Его лицо сразу покраснело от неудобства, а губы затряслись в попытке сдержать смех. Он посмотрел на Нобару, потом на Мэгуми и, не выдержав, коротко произнёс:       — Что за подстава… Мы все с этим разобрались, а теперь… — он махнул рукой, указывая на места в экономе.       Мэгуми только вздохнул и затянулся, как будто уже предчувствовал, что такой поворот событий был неизбежен. Его взгляд был полон того самого спокойного раздражения, которое обычно свидетельствовало о том, что он не собирался об этом долго переживать. Он стиснул зубы и пробормотал:       — Годжо, ты как всегда…       Однако всё это никак не могло перекрыть фона безмятежного счастья Годжо, который тем временем вернулся к своему неизменному стилю.       — Я всё решил за вас! Наслаждайтесь экономом, ребята! — сказал он, в его голосе звучала явная ирония, но в то же время это был вызов. В его взгляде было чёткое сообщение — они не могли возражать. Это был его выбор, его мир.       Нобара и Итадори, не скрывая удивления, подались вперёд. Нобара смотрела на Годжо, но её взгляд был холодным, как лёд, готовым расплавиться от шутки. Итадори открыл рот, но, наконец, лишь развёл руками, как обычно, пытаясь понять, почему снова именно так.       Годжо же, как всегда, был на высоте. Тот, кто мог бы победить любой системой — даже если эта система была устроена против него.       Вечер медленно превращался в ночь, и с каждым моментом их движение по салону становилось всё тише. Поглощённые звуками приглушённых разговоров, шорохами, которые передавались в пространстве вместе с лёгкими трясущимися полётами, пассажиры, казалось, начали расставаться с реальностью. Самолёт лёгко взмывал в тёмное небо, и где-то вдали мелькали огоньки, рассыпавшиеся по земле, но здесь, в этом моменте, всё было будто внутри пузыря, в котором не существовало времени. Кацуми, уставшая и слегка растерянная после всего дня, искала покоя в том, что было близким и знакомым.       Годжо был рядом. Как и всегда, он не привлекал к себе много внимания, но как-то его присутствие давало ощущение безопасности — странной уверенности, что всё обойдётся, что всё будет, как он сказал. Кацуми, не подумав, склонила голову на его плечо, совсем не стесняясь того, что этот момент был интимным, непривычным. Она обвила его предплечье рукой, чувствуя, как его мышцы расслабляются под её ладонью, как его дыхание становится ровным, а его тело, незаметно для неё, принимает её вес.       Годжо не сразу понял, что она заснула — всё происходило тихо, без лишних движений, как бы невидимо, между одной минутой и следующей. Она словно растворялась в тени, которую бросал её собственный силуэт, вырезая его контуры на фоне ночного самолёта, как если бы сама тишина обвила их обоих.       Он ощутил её дыхание на своём плече — лёгкое, ровное, почти неслышное, и на мгновение её рука на его предплечье стала частью его собственного тела. Он не смутился, не вздрогнул — всего лишь продолжал смотреть в окно, не в силах отвести взгляд от безбрежной тёмной пустоты, которая простиралась за иллюминатором. Но в этом моменте, как бы незначительном, как бы случайном, он почувствовал какое-то странное тепло, какое-то затмение обычных мыслей и суеты.       Кацуми спала, не замечая, как его взгляд мягко скользил по её лицу, разглядывая её черты, спрятанные в полумраке. В её отдыхе не было ни напряжения, ни беспокойства. Она была просто здесь, рядом с ним, и это было странным образом важным.       Самолёт продолжал свой путь, его двигатели ворочали пространство вокруг, создавая лёгкую вибрацию, но Кацуми не просыпалась. Она крепко держала его предплечье, так, будто этот жест был единственным источником утешения в мире, который теперь казался намного менее враждебным.       Время продолжалось своё тихое движение, а Годжо оставался неподвижным. Снаружи была ночь, но внутри — свой мир, закрытый и тихий, где только они вдвоём, обвившись невидимой нитью привязанности, путешествовали через этот момент.       В эконом-классе царила хаотичная тишина, нарушаемая лишь редкими вздохами и шумами, возникающими от неудобных попыток усесться. Ребята спали как попало: кто-то с заломленным на груди локтем, кто-то свернулся в клубок, и лишь изредка кто-то пытался изменить позу, когда затекала шея или ноги неудобно перекрещивались. Нобара, как всегда, недовольно ворочалась, не переставая покачиваться на сиденье, словно мир вокруг неё был виноват в её невозможности расслабиться. Её лицо скривилось от раздражения, когда она сжала зубы, пытаясь отогнуть спинку кресла в надежде хоть немного улучшить положение. Еда, конечно, тоже не устроила её: коробочка с каким-то подозрительным содержимым, явно недостойным её вкуса, была отброшена в сторону с характерным недовольным фырканьем.       Итадори, с видом, выражающим полное отчаяние от тесноты в своём сидении, потёр плечо и попытался вытянуть ноги, которые просто не помещались в этом микропространстве. Он не знал, что больше его беспокоит — неминуемая разница в пространстве с первым классом или осознание того, что ему придётся провести оставшееся время с ногами, свернувшимися в узкую спираль.       Мэгуми сидел молча, как всегда, наблюдая за хаосом вокруг. Он снова взглянул на Итадори и Нобару, сдерживая едва заметную усмешку. Друзья начали потихоньку напрягаться, как будто тянули последнюю ниточку терпения, но он просто молчал, принимая всё с лёгким раздражением, будто не замечая даже дискомфорта. Он, в отличие от остальных, находил способ мириться с тем, что нельзя изменить, и просто продолжал сидеть в тишине, поглощённый своими мыслями.       Когда наконец раздался голос стюардессы, объявляющей о начале посадки, все трое потянулись, с трудом освобождая свои искалеченные от долгого сидения тела. Каждое движение было замедленным, словно они ещё не могли выйти из этой неудобной позы, в которой пребывали. Однако всё-таки, как только каждый из них встал, напряжённость в воздухе исчезла, и они начали собирать вещи. Кто-то потёр шею, кто-то быстрым движением сгрёб свой рюкзак, но все словно синхронно рванули в сторону выхода, готовые вскоре оказаться в абсолютно другом мире.       Как только двери самолёта открылись, жаркий воздух обрушился на них, мягко поглотив каждого. Это было тепло, но не такое, как в Токио — это был другой воздух, наполненный морской солью, живой атмосферой, которая казалась по-настоящему живой. В тот момент мир за пределами самолёта вдруг стал ярче, светлее, без лишних слов — просто почувствованный. И каждый, кроме Кацуми, не мог сдержать радостной дрожи, не выраженной на лице, но явной в каждом шаге.       Годжо, как всегда, предвкушал каждый момент. Он оглянулся на ребят, заметив, как все они, с яркими глазами, практически пританцовывая, двигаются по рукаву самолёта. В их походке было что-то лёгкое, чуть нелепое, но именно это выражение внутренней свободы и несдержанного счастья наполняло их воздух. Они шли навстречу солнцу, песку и, возможно, самым холодным напиткам, которые им предстояло насладиться. В их сердцах уже начиналась незримая музыка отдыха, и даже тени на земле казались мягче.       Кацуми же двигалась в их сторону с осторожностью. Она не делала шагов столь уверенных, её походка была спокойной, как будто она ещё не полностью отпустила всё, что оставалось за спиной. Это была не столько усталость, сколько растерянность, почти незаметная, скрытая под поверхностью её внешней уверенности. Она сдерживала в себе какие-то мысли, которые ещё не могли найти путь наружу. Но в глазах её мелькала тень чего-то большего, чего-то, что не позволило ей утонуть в этом предвкушении — просто потому, что её тело шло, а душа оставалась немного позади, в тени.       Отель оказался по-настоящему огромным — почти целый комплекс, раскинувшийся вдоль первой береговой линии, где небо соединялось с морем, а горизонты скрывались в голубой дымке. Он был не просто гостиницей, а настоящим райским уголком, с бесконечными зелёными газонами, на которых мирно покачивались пальмы, и дорожками, ведущими к бескрайним бассейнам, словно это было не одно, а целое несколько маленьких поселений. Куча бассейнов с кристально чистой водой, зеркально отражающей в себе небо, создавали впечатление, будто вокруг не один, а несколько плавных водоёмов, встроенных в ландшафт, окаймлённые камнями и зеленью, словно небо и море вдруг решили соединиться здесь, в этом месте. Бары на территории, стоявшие в самых неожиданных уголках, заманивали коктейлями, которые тянули за собой яркие огоньки и приглушённую музыку, которая словно плыла по воздуху, делая воздух ещё более расслабленным и лёгким. Музыка играла отовсюду — едва ли не из каждого уголка, создавая иллюзию того, что это не просто отель, а целый живой организм, дышащий и пульсирующий в унисон с тёплыми ветрами, в которых пахло солью и южным солнцем.       Здание, на фоне этих открытых пространств и зелени, казалось почти невообразимо масштабным — несколько уровней, которые располагались друг за другом, словно гигантские слои, один на другом. Балконы, просторные окна, которые открывались на океан, а также центральная площадь отеля с мраморными лестницами, ведущими к роскошному фойе, где стояли массивные фонтаны и великолепные скульптуры, создавали атмосферу чего-то совершенно непривычного. Где бы ты ни оказался в этом отеле, всегда можно было почувствовать какую-то неуловимую роскошь и открытость, как в огромном живом пространстве, где каждому есть место для себя.       Здесь был не один, а целых несколько ночных клубов, как будто отель сам становился центром ночной жизни на побережье, и это было видно по огням, которые постоянно мигали на горизонте, как живые искры, готовые зажечь что-то ещё более яркое. Не было никаких лишних разговоров о том, во сколько все эти удовольствия обошлись — все просто приняли, что этого не стоит спрашивать. Это было неважно.       Все могли просто расслабиться и отпустить привычное беспокойство о днях, прошедших в рутинной борьбе. Это было место, где время как бы замедлялось, превращая каждый момент в нечто особенное. Отель словно был создан для того, чтобы забыть обо всём остальном, забыть о прошлом, просто быть здесь и сейчас, растворяясь в атмосфере.       Первым делом, едва сдав вещи и получив карточки от номеров, все, как сговорившись, сорвались с места и рванули на завтрак — он уже почти заканчивался, и кто-то (а именно Итадори) панически заверил всех, что «через пять минут останется только вода и зелёный чай». Они пролетели по вестибюлю, как ураган, миновали залитые светом коридоры и, свернув за мраморную арку, оказались в ресторане, где уже начали неспешно убирать блюда со шведского стола.       Но опоздать было бы преступлением — там, в витринах, дымился хрустящий бекон, тонко нарезанный лосось лежал на льду, как ювелирное украшение, омлеты готовились на глазах у гостей, и пахло чем-то невыносимо уютным: свежим хлебом, сливочным маслом, чем-то горячим и правильным. Ребята, не церемонясь, бросились к стойкам. Нобара с хищной целеустремлённостью сгребла себе в тарелку блины, Итадори наложил столько всего, что его тарелка напоминала геологический срез — слоями: фрукты, яйца, пирожные, сосиски, снова фрукты. Мэгуми, конечно, сначала попытался выбрать аккуратно, но под давлением времени и голода в итоге схватил всё подряд и ещё задумчиво потянулся за вторым подносом.       Все уместились за большим столом у окна, сквозь которое струился мягкий утренний свет. Глаза у всех сияли — не от роскоши, а от простого счастья. От вкусной еды, от запаха моря, от солнца, от того, что никто сейчас не требует отчётов, не зовёт на миссию, не спрашивает, что у тебя с глазами, с настроением, с душой. Они ели быстро, шумно, молча только в перерывах между хомячьими очередями в рот — и в этом было всё: беззаботность, счастье, живость момента.       После завтрака — ленивого и бурного одновременно — каждый по-своему довольный, с распирающим от еды и солнца теплом внутри, они разошлись по номерам. Перелёт, несмотря на уют и дрёму, всё равно оставил ощущение замятой ткани на коже, и душ стал не роскошью, а необходимостью. Влажные полотенца, пар, прохладный гель с запахом мяты или цитруса — всё это быстро вернуло бодрость, и вскоре в комнатах зашуршали молнии рюкзаков, щёлкнули замки чемоданов, и кто-то уже натягивал футболку на ещё не успевшее остыть тело. Купальники, полотенца, кремы, очки — каждый брал самое нужное и стремглав мчался к морю.       А пляж…       Пляж будто сошёл с обложки — нет, даже не так, с воспоминания, которое никогда не принадлежало тебе, но которое ты хранил где-то в глубине, как мечту. Белый песок — мелкий, тёплый, будто прошедший через сито времени — тянулся вдоль линии воды, которая искрилась всеми оттенками синего и бирюзы, прозрачная у берега, тяжёлая и глубокая вдали. Ветер, тёплый и пахнущий солью, шевелил волосы, щекотал плечи, напоминал: ты жив. Над головой, в беспечном небесном царстве, плыли ленивые облака, а где-то вдали лениво гудел катер.       Годжо первым ступил на песок — как всегда с величественным видом человека, которому и солнце, и море, и ветер обязаны кланяться. Он, не теряя ни секунды, тут же снял рубашку, задрал подбородок и, оглянувшись на остальных, заявил, что «вот теперь каникулы официально открыты». Его волосы тут же стали ещё более растрёпанными, а белая кожа ловила блики, будто сама была частью неба.       Итадори выдохнул что-то невнятное, но восторженное, и швырнул полотенце на песок, оглянувшись с круглыми глазами. Он бегал по берегу, как ребёнок, прыгал через прибой, чуть не сбил с ног Мэгуми, схватился за голову от радости и закричал, что «жить можно только так, и никак иначе».       Мэгуми смотрел молча. Солнце в его глазах делало взгляд мягче, и даже на лице, где обычно царила усталая хмурость, появилась тень — не улыбки, а чего-то близкого. Он бросил взгляд на океан, на волны, приближающиеся лениво и терпеливо, словно приглашая, и просто сказал: «Тут… красиво». По нему было видно — это «красиво» было куда глубже и важнее, чем он мог бы выразить словами.       Нобара, появившаяся последней, торжественно ступила на песок, оглянулась, расправила плечи, будто позировала воображаемому фотографу, и с абсолютно серьёзным видом объявила: «Вот теперь я знаю, зачем вообще жить». На ней были огромные солнцезащитные очки и панама, которую она тут же сорвала, швырнула на полотенце и побежала к воде, визжа, как девчонка, которую всё же никто не посмел бы так назвать.       Кацуми… Кацуми шла чуть позади. Песок щекотал щиколотки, ветер играл краем рубашки, которую она накинула поверх купальника. Она смотрела вперёд — на этот безмятежный, сияющий пейзаж, на то, как ее друзья, такие разные, но в этот миг такие настоящие, растворяются в простом счастье. Морской бриз чуть трепал её волосы, солнце касалось кожи, и в груди — пусть пока робко, словно дыша впервые за долгое время — зашевелилось нечто тёплое. Что-то, похожее на покой.       Солнце обволакивало кожу тёплым, ленивым светом, и, казалось, само время расплавилось, потекло, застряло где-то между ласковым прибоем и мягким шелестом пальм. Кацуми лежала, раскинувшись на полотенце, её тело постепенно прогревалось, как камень на солнце, — мышцы расслаблены, мысли медленные, глаза прикрыты. Где-то неподалёку Нобара комментировала купальники прохожих, Мэгуми притворялся, что читает, а Итадори уже в третий раз нырял в волну, чтобы попробовать поймать мнимую рыбу руками. Всё текло как надо, как будто так всегда и должно было быть.       Но тень вдруг заслонила ей солнце.       — Достаточно мариноваться, — раздалось сверху.       Кацуми открыла один глаз и увидела Годжо, склонённого над ней с характерной пакостной ухмылкой. Она фыркнула, опуская солнцезащитные очки чуть ниже на нос.       — Я ещё не прожарилась до нужной степени.       — Ты и так аль денте, — сказал он и в следующий момент схватил её за руку. Она зашипела, дёрнулась, вцепилась в полотенце, но не успела — его ладонь была тёплой, но железной, и она только успела произнести что-то вроде «не смей!», прежде чем её — элегантным, но безобразно дерзким движением — закинули себе на плечо.       — Сатору, поставь меня! — на полном серьёзе прорычала она, стуча по его спине. — Я тебе потом ноги оторву!       — Ага, конечно, — пропел он беззаботно. — Только сначала — в воду!       Он шёл, слегка подпрыгивая, как будто напоказ, а она, хоть и извивалась, уже не сопротивлялась всерьёз. Смех разрывался где-то в груди, как пузырьки в газировке. Море становилось всё ближе, ноги коснулись прибоя — и вот уже хрустальный холод воды обхватил щиколотки, подкрался к коленям, а потом — вжух! — и она летела. Тело вошло в воду с лёгким всплеском, и на секунду мир стал тихим и синим. Под водой было чисто, спокойно, почти благоговейно.       А потом она вынырнула, скинула мокрые волосы с лица и зловеще прищурилась:       — Ты умрёшь, Сатору. Медленно. В мучениях.       Он только рассмеялся.       — Так ты уже даже не отрицаешь, что любишь проводить время со мной?       Она нырнула. Он не успел отреагировать. Хлопок воды, толчок — и его ноги поехали, как по мылу. Он шлёпнулся назад с таким брызгом, что Нобара взвизгнула откуда-то с берега:       — Вы там что, китов ловите?!       — Это была война, — пробормотал Годжо, отплёвываясь. — А теперь ты мне задолжала месть.       — Я уже начала платить, — отозвалась она, вновь скрываясь под водой и дёргая его за другую ногу.       Началась настоящая свалка — они носились в воде, плескаясь, как дети, сбивая друг друга с ног, поднимая целые волны и визжа, как будто в них вселились пляжные духи хаоса. Она бежала от него по пояс в воде, а он, догоняя, расплёскивал вокруг десятки литров, и когда он всё-таки схватил её, они оба рухнули в море, захлёбываясь смехом.       Потом они принялись кидаться друг в друга песком — сначала немного, игриво, но потом уже всерьёз, пока у обоих не заскрипело между зубами. Он схватил её за талию, она царапнула ему плечо — и снова оба упали, наполовину в воду, наполовину в песок, борясь за победу, которой ни одному из них не хотелось добиваться слишком быстро.       Где-то вдали Мэгуми с демонстративной скукой поворачивался на лежаке, прикрываясь книгой, а Итадори комментировал бой, как спортивный комментатор, пока Нобара снимала всё на телефон, угрожая выложить в сторис, если те не прекратят «эту пошлую метель гормонов».       Но Кацуми в тот момент было всё равно. Море было тёплым, Сатору — мокрым, руки — сильными, смех — настоящим.       Они не просто плескались — это была полноценная эпическая баталия, разыгравшаяся в сверкающем, как расплавленное стекло, море. Волны ломались о них с одобрительным грохотом, как будто сама стихия благословляла это буйство. Под пальмами уже собирались зрители — несколько отдыхающих притормозили с коктейлями в руках, чтобы с открытым ртом наблюдать за этим фейерверком воды, грации и, честно говоря, абсолютно инфантильного насилия.       Годжо, весь сияющий от солнца и капель, с лицом бога-подростка, нёсся сквозь воду с воинственным кличем, похожим на крик чайки на стероидах. Кацуми, ловкая и быстрая, ныряла, уходя от его рук, появлялась в другой точке — и сразу обрушивала на него водяной шквал с точностью диверсанта. Он поскальзывался, барахтался, но всё равно ухмылялся, как проклятый — его белые волосы были в беспорядке, солнцезащитные очки где-то давно утонули, но в глазах сверкало чистое безумие веселья.       В какой-то момент она метнулась под водой и внезапно вынырнула у него за спиной — и с таким напором скинула его с ног, что он кубарем ушёл в волну, выставив в последнюю секунду один палец вверх, будто сигнализируя: «Я жив, но унижен».       — Ты что, тренировалась в воде с акулами? — выдал он, отплёвываясь, и схлопотал в лицо очередную порцию брызг.       Они вцепились друг в друга, как пьяные гладиаторы: её ладони пытались сбить его с ног, он отвечал тем, что поднимал её и проворачивал, как цирковую артистку, уронив в пену и смех. Они визжали, хохотали, перекрикивались, словно соревнуясь не в силе, а в том, кто громче нарушит тишину. Солнце искрилось на воде, песок под ногами соскальзывал, они падали, вставали, хватались и вновь ныряли в пенные облака, как две безумные молнии в аквамариновом небе.       Каждое касание было вызовом, каждый выпад — приглашением: попробуй, догони, удержи, сбей. И в этом хаосе — с рассмешёнными, обессиленными телами, с каплями воды, скатывающимися по ключицам и щекам, с дыханием, сбитым не столько от усилий, сколько от смеха, — они были безоружны и свободны.       Итадори орал что-то про судью и очки, Нобара задыхалась от хохота, комментируя «ну всё, это уже флирт преступного уровня», Мэгуми натянул панаму по уши и делал вид, что его не существует. Но они — Кацуми и Годжо — были где-то совсем в другом измерении. На грани бури и счастья.       И волны смеялись вместе с ними.       Три дня пролетели, как будто кто-то нажал на ускоренную перемотку. Они растворились в солёном воздухе, в ослепительном свете закатов, в звонком хохоте, который раздавался на улице, в магазине, на пляже, в такси, в лифте. Они ели как проклятые, спали как убитые, сгорали на солнце и мазались алоэ вера, торговались за безделушки, примеряли нелепые шляпы и плясали под уличную музыку, словно никто никогда не говорил им, что мир полон проклятий, боли и крови.       Город принял их легко — как будто ждал. Окинава раскрылась перед ними: яркая, местами безвкусная, но до дрожи искренняя. Они ели лапшу в забегаловке, где столы шатаются и кондиционер гудит, а потом — устрицы в ресторане с видом на океан, где подают ледяное саке и пахнет лимоном и деньгами. Шоппинг закончился хором воплей у примерочных и переполненными пакетами. Годжо купил себе шлёпанцы с пальмами и потом гордо их всем показывал, называя «самым стильным вложением в истории моды». Нобара пыталась не расплакаться от счастья, когда нашла платье своей мечты. Мэгуми всё это время делал вид, что не с ними, хотя, судя по тому, как аккуратно он выбирал подарки для Шибы, всё было наоборот.       Кацуми всё ещё не до конца верила, что её лицо отражает солнце, а не синяки; что она смеётся без тени, без сжимающего спазма в груди. За эти дни она так и не вспомнила, что такое тревога. Она позволила себе забыться — не просто отпустить, а отползти от реальности, закопаться в тёплый песок и поверить, что всё ещё возможно.       Но дни не терпят вечности.       Уже в последний вечер, когда небо было тёмным, но не черным, а морским, на грани синего и серебра, они сидели на пляже босиком, слушая, как шумит море и как у кого-то чуть поодаль в колонках играет старый поп-хит. У всех была та самая усталость — не от магии, а от счастья, от лишней еды, от загара, от солнца. Годжо лежал, подложив под голову руку, и молча считал спутники. Нобара мазала ноги кремом и ругалась на песок. Итадори дразнил чаек, бросая им чипсы. Мэгуми смотрел в даль, будто там должен появиться ответ на вопрос, который он ещё не успел задать.       Кацуми смотрела на них и чувствовала, как сжимается что-то внутри. Им было хорошо. Всем. И это само по себе уже было слишком драгоценно.       Но их ждал обратный рейс. И где-то там — в Токио, в колледже, в магическом подземелье под привычным миром — ждали не шлёпанцы с пальмами, а работа, боль и то, чего они пока не знали.       Отель в их честь включил огни. Море качало их воспоминания, как хрупкую лодку. А звёзды были слепо равнодушны к тому, что отпуск подходит к концу.       Обратная дорога прошла в странной, плотной тишине — той, что наступает не из усталости, а из пресыщенности впечатлениями, как будто каждый внутри себя всё ещё пережёвывал солнечные дни, шум улиц, вкус морепродуктов и ощущение, как соль щиплет кожу после купания. Даже Годжо, обычно неспокойный, вёл себя тихо: в салоне первого класса он полулежал, прикрыв глаза, не снимая маску для сна с ленивым принтом в виде сердечек, будто бы нарочно подобранную, чтобы дразнить Кацуми.       Кацуми сидела рядом, неподвижно, с опущенными веками, держа руки на коленях. Мысли были вразнобой, но не тревожные — скорее усталые, тяжёлые, как песок в подошвах после пляжа. Ни с кем не хотелось говорить, ни на кого не хотелось смотреть, потому что всё ещё пахло морем — и если слишком резко очнуться, можно потерять это послевкусие.       В экономе царил аналогичный покой. Мэгуми свернулся у иллюминатора, прикрыв голову капюшоном, Нобара дремала с согнутыми ногами, упершись в переднее кресло, Итадори храпел так, что время от времени стюардессы бросали на него встревоженные взгляды, но даже он был в какой-то нехарактерной тишине — как кот, который наконец доел всё и свернулся клубком на солнце.       Посадка прошла почти незаметно — скольжение, торможение, легкое покачивание. Никто не заговорил.       Когда они шли по вечернему Токио — теперь уже родному, знакомому, чуть более шумному, чем хотелось бы, — чувствовалось, как всё, что было в Окинаве, словно прячется где-то между взглядами, будто это были не дни, а сон, от которого не хочется просыпаться. Они добрались до колледжа без приключений, притихшие, разрозненные, каждый с головой погружённый в себя. Разбрелись по общежитию без слов, не договорившись заранее, кто кому что скажет, не обменявшись ни шуткой, ни напутствием. Даже Годжо, проходя мимо Кацуми, лишь на секунду коснулся пальцами её плеча — не игриво, не многозначительно, а как бы напоминая: «ты здесь, и я — тоже».       Всё было по-прежнему. Как будто их и не было. Как будто никто не заметил.       Кацуми задержалась у входа, стоя в полутьме, в той тишине, что бывает только в месте, где день закончился, но ночь ещё не началась по-настоящему. Друзья один за другим исчезали за дверями, их силуэты мелькали в коридоре, будто финальные кадры какого-то доброго, слегка наивного фильма. Годжо обернулся на ходу, махнул ей рукой — легко, как всегда, как будто всё в порядке и так будет всегда. Итадори махал обеими руками, Нобара ворчала, волоча чемодан, а Мэгуми просто кивнул — коротко, по-своему.       И всё. Снова тишина. Она осталась одна.       Дверь за её спиной щёлкнула, и тёплый ветер, унося остатки дорожной пыли, скользнул вдоль стены. Кацуми поправила ремень чемодана, бросила взгляд в окно — в отражении мелькнула она сама, чуть загорелая, в распахнутой рубашке поверх тонкого платья, с усталостью в глазах, но и с какой-то необычной лёгкостью — той самой, что появляется, когда ненадолго удаётся забыть, кто ты.       Внутри было прохладно. Обычное возвращение. Обычный вечер. Обычный колледж. Только вот… никто не выбежал. Она остановилась в прихожей. Тишина стояла вязкая, липкая, как будто воздух не шевелился. Пса нигде не было.       Кацуми слегка нахмурилась, склонив голову набок. Обычно он уже с глухим топотом несся ей навстречу, будто ракета, сбивая с ног, не давая снять обувь, обнюхивая сумки, проверяя, не привезла ли чего вкусного, нового, важного. А теперь — ничего.       — Наверное, спит, — почти вслух, слишком тихо, как будто боялась разбудить.       Да. Наверное, спит. Должен спать. Просто устал. Всё нормально. Она закрыла дверь, поставила чемодан, медленно скинула лоферы и прислушалась. Пусто. Ни скрипа когтей по полу, ни нетерпеливого поскуливания. Тишина.       В груди закололо что-то тонкое, едва ощутимое — как предчувствие, как заноза, о которой пока не думаешь, но уже знаешь, что она под кожей.       Гул за окном сперва сливался с её сном — какой-то навязчивый, глухой, словно далёкий шум волн, оставшийся от Окинавы в подкорке. Кацуми зарылась щекой в подушку, скомкала простыню в пальцах, но звук не стихал, наоборот — уплотнялся, будто мир за окном вибрировал, дрожал от чего-то, что должно было прорваться в её реальность.       Веки открылись нехотя, медленно, как будто проснуться значило что-то потерять. Холодное стекло очков коснулось переносицы. Ткань худи села на плечи, лосины — на бёдра, носки поверх — по-прежнему по-детски глупо, но в этом был уют. Кацуми шла через коридоры, всё ещё не до конца проснувшись, с внутренней ватной тишиной, как бывает в утро после кошмара, который вроде бы уже забылся, но осадок остался.       На крыльце её щёлкнуло в лицо свежестью — утро было резким, как пощёчина. Шум стал различимее. Гул. Голоса. Перешёптывания. Топот.       Кацуми шагнула по ступеням, спустилась на влажную от росы траву — и только тут поняла, что все глаза устремлены на неё. Кто-то стоял у дерева, кто-то ближе к саду. Чьи-то пальцы стискивали ткань футболки. Кто-то закрыл рот рукой. Кто-то отвернулся.       Кто-то заметил её и коротко шикнул — не ей, остальным. Головы обернулись. Все. Они смотрели на неё.       Сердце Кацуми ударило — и тут же остановилось. Что-то холодное растеклось от груди к кончикам пальцев. Она пошла вперёд — не думая, не ощущая ступней. Земля качалась. Пространство размывалось.       С каждым шагом ей открывался ужас. Сначала — только бурое пятно. Потом — клочья шерсти. Потом — мясо.       Щенок.       ЩЕНОК.       Изуродованный. Жестоко убитый.       Так, как только человек с извращённой злобой может позволить себе изуродовать нечто маленькое, беззащитное и любящее. Мордочка, вдавленная в землю, вывернутая лапка, шея под чудовищным углом, внутренности выпотрошены, распластаны на траве, словно кто-то потрошил его с методичностью. Шерсть в крови, а в ней — листья, земля, трава, опавшие лепестки.       Кацуми остановилась.       Как в манге, когда зрачки сужаются до точки, а вокруг остаётся только белое. Мир сжался. Звук исчез. Все студенты расступились перед ней, как будто она несла в себе нечто радиоактивное, нечто, чего касаться нельзя.       Она медленно опустилась на одно колено. Колени дрожали. Пальцы затекли.       На земле, рядом с изуродованным телом, лежала записка. Обычный лист. Смятый. Пожёванный углом. Почерк — смутно знакомый, будто призрак из прошлого, затёртый временем, но от этого ещё мерзее.

«Ты можешь прятаться, можешь убегать, но я уже рядом, Кацуми-Риин. За каждым твоим шагом — мой.

Не важно, где ты — я уже под кожей. Не важно, кто рядом — я ближе.

Я — в тени, в зеркале, в каждом твоём вдохе. Ты больше не одна, Кацуми-Риин.

Каждая тень, каждый скрип за спиной — это я. Считай, что я уже внутри.

Не ищи убежища — я повсюду. Твоё имя — мишень.

Ты дышишь, потому что я позволяю. Не забывай, Кацуми-Риин: я смотрю.

Где бы ты ни была — я уже там. Говори с кем угодно — я слушаю. Спи — я стою у изголовья.»

      Точки в конце. Спокойствие. Чёрные буквы, написанные, кажется, с наслаждением. Кацуми не закричала. Не дрогнула. Только смотрела. Глаза расширены до предела. Радужки — две маленькие точки. Зрачки — как воронки. Из них не текли слёзы. Но пальцы начали сжиматься. Сначала — в дрожащий кулак. Потом — до крови.       «Я даже имя ему не дала, чёртов выблядок.»