One step over the line

Не знаю, зачем мы в тот вечер решили играть в правду или действие, и не помню, чья конкретно это была идея. Но у нас всегда было так — что решено, то решено. Этот дешёвый номер отеля был очень стереотипно-японский; броский, лаконичный, иногда напиханный искусством и чаще — техникой самой разной необходимости. Сложно предположить, чем бы такой алкашне как нам пригодилась рисоварка. Настолько же сложно предположить, зачем мы страдали хернёй, напившись, а не улеглись спать как обычно бывало. Я был достаточно трезвым, чтобы понимать, что завтра голова расколется на части, вместе с этим став вдважды больше и краснее. Ужасное состояние; ни рыба ни мясо. Но мне было важно быть единственным, кто сможет сделать что-то разумное, если мы начнём буянить, потому что Крис уже через час был классически-готовым, и разлёгся, облокотившись на диван, как рыжий тюлень в грязной белой футболке, а Энди был развязанным и ленивым, как толстый приласканный кот, подолгу моргал и широко улыбался, поджимая губы, с любого нашего слова.  Я подумывал насчёт того, чтобы включить телевизор, хотя знал, что ни черта не понимаю по-японски, и в три часа ночи из интересных передач найду только третьесортное порно. "Правда или действие" скорее было "действием для пива", потому что когда до Энди доходила очередь, Крис, как заевшая кассета, просил принести ему ещё пива из холодильника, эксплуатируя безотказного пьяного "мальчика на побегушках" по полной программе, а на всю "правду" мы отвечали односложно, потому что были слишком пьяными и тупыми, чтобы спросить что-то умнее, чем "Нюхал женские панталоны?". Потребовав на "действие" от Криса показать, что он умеет делать с горлышками бутылок, я пожалел на всю оставшуюся игру, потому что мой друг запихнул половину бутылки себе в рот, и я точно не хотел это видеть. Мы с ним негласно решили, что теперь выбираем только "правду". Когда пришла очередная очередь Энди, он, скучающе потрясывая банку нагревшегося пива с грейпфрутом, ответил "действие", ни на что не надеясь, думая, что в очередной раз сбегает до холодильника и обратно. К нашему с ним удивлению Крис посмеялся, икнув в середине, и, видимо, использовал все оставшиеся в лексиконе слова и всю дрянь в своей кудрявой башке:  — Эй, а станцуй для Тома этот… стриптиз. Энди встрепенулся, как пришибленный током скворец, и от его выражения лица ленивого кота не осталось ни следа. Я почему-то сначала никак не отреагировал; видимо, подумал, что мы не настолько отбитые и бухие, чтобы воспринимать такое предложение серьёзно.  — Ну, бля, теперь тяни шест откуда-то! — Успел возразить я, глянув на бесстыдную морду Криса в метре от меня. Я был слишком неправ. Энди вскочил на ноги и ушел куда-то в сторону. "Сейчас, только мне нужна музыка" — донеслось откуда-то с другого конца комнаты, и я понял, что он начал крутить радиоприемник. Мне думалось, что сейчас настанет самый нелепый момент этого вечера, и мне продемонстрируют что-то смешное, оторванное, или несерьёзное, может, Энди будет трясти головой или размахивать руками вместо настоящего "приватного танца", может, будет вести себя слишком карикатурно, как тайский трансвестит, и меня пробьёт на смех, может всё вместе. Но я опять был слишком неправ.  Под поп-мелодию, которую я, может быть, слышал пару раз, он вернулся к нам и принял уверенную позу. Я шуточно кивнул, давая ему понять, что он может начинать.  Энди поднял руки над собой, закрывая глаза и откидывая голову, как будто сейчас станцует лебединое озеро. "Давай, детка, не стесняйся" — отсалютовал я ему, но при этом понимал неприятную для себя вещь: я будто протрезвел наполовину, ожидая этого выступления. Мысли колтуном спутались в голове. Энди проводил руками по рукам со всей грацией, с которой мог бы в своём полу-пьяном шатком состоянии. Меня это насторожило. Его движения были красивыми. Мне было боязно подмечать это.  Но Энди правда был каким-то слишком привлекательным в своей раскрепощённости — алкоголь шёл ему на пользу — парень вскидывал руки, проводил ими по шее, смотрел на нас с Крисом актёрским взглядом и ждал одобрения с похотливой улыбкой. Крис ему присвистнул. Энди провёл руками ниже, очерчивая свою мальчишескую талию под большой свободной футболкой, что отозвалось во мне ступором пьяного тела и ожидания большего. Действия были скоординированы, будто отрепетированы, но в них чувствовалась эмоциональная импровизация мальчишки, видевшего стриптиз в основном в фильмах и клипах его любимых глэм-групп. По радио захрипела старая-старая песня The Cramps, которую в последний раз слышал ещё в Гельзенкирхене, и которую я сначала вовсе не вспомнил, а Энди чувствовал музыку на все сто, выкручивался как мог, ловил ритм и делал нам с Крисом бесплатное шоу. Я закурил, стараясь не отводить взгляда от Энди, пока зажигал сигарету. Дым отлично дополнял атмосферу; валяющиеся бутылки, приглушенный свет, мы с Крисом, облокотившиеся на махровый диван — импровизированный стрип-клуб, только жаль ничего напоминавшего шест не было поблизости.  — Давай, детка, покажи себя, — крикнул я эту клишированную наигранную фразу Энди, дунув в него дымом, параллельно надеясь, что случайно не утащу это отношение к нему за пределы вечера. Энди чуть осмелел, смотря прямо мне в глаза, облизнул свой палец и полез рукой под футболку. Я старался сохранять лицо нетронутым. Крис вытянул из кармана джинс смятую купюру в пятьдесят йен и запульнул её по направлению к Энди. Она, как осенний лист, покружилась в воздухе и упала где-то рядом, а Энди звонко рассмеялся и нагнулся, подобрав деньги с пола и небрежно сунул их себе под джинсы. Он подмигнул Крису как настоящая кокетка, и в моей груди снова что-то странно кольнуло. В воздухе начал витать неожиданный нешуточный разврат. Наверное, по мнению жёлтой прессы, таким и должна заниматься группа "содом", нанимая нового двадцатилетнего гитариста, и назло себе мы воплощали все дурные фантазии журналюг и репортеров.  Энди был таким наигранным, но таким искренним. Он весь светился в своей неотесанной энергии, в своём секундном эпатаже, и от того, как он водит руками по своему стройному телу невозможно было отвести взгляд. Он презентовал себя таким чистым и лёгким в этом грязном пьяном ремесле, не делая ни шутки, ни разврата из своего маленького номера. Я почти не моргал.  Я любовался. Энди покачивал тазом направо-налево, слегка обнажал стройные очертания, когда нужно было заигрывать побольше, мечтательно поглядывал в сторону, отчего случайно брошенные мне в глаза взгляды проделывали жгущие пулевые отверстия.  Пока моя сигарета тлела, Энди ловким движением забросил свой холодно лязгающий ремень на стул на кухне, находившейся прямо за диваном. Вот сейчас, видимо, и наступает точка невозврата.  И разврата.  Энди посмотрел на меня исподлобья так, как умеет только он, так, чтобы под брови легла тень, вместе с тем пронзая до костей ухмылкой ровного контура верхней губы. Пепел упал мне на ногу. Меня смутило это особое внимание до лёгкой дрожи в коленях. Я знал, что это снова неправильно; этот вечер неправильный, останется неприятным осадком завтрашним утром, растворяясь до ночи. С Крисом мы творили всякое, но с Энди я чувствовал себя не в своей тарелке; будто было в этом что-то неправильное, неэтичное, я не мог даже и представить себя двадцатилетнего на месте нашего двадцатилетнего Энди — я был совсем балбесом, больше фантазий и дыма в щенячьей башке, чем настоящих мозгов, и я бы ни дня не продержался ни в группе, ни в туре с парнями под тридцать. Хоть и зная, сколько дряни было в голове у меня, Энди мне представлялся каким-то даже полу-невинным, с его широкой улыбкой и большими ярко-голубыми глазами как у ребёнка, направленными на меня. И мне было дико совестно, когда он видел мою пьяную тушу, слышал мои бездумные, лишённые морали речи, когда совершенно не хотелось думать, совестно было, когда мы с Крисом втягивали его в наши классические инциденты, где самыми невинными были административная ответственность и идеи выпить на брудершафт в самом случайном месте. Совесть терзала так, как если бы Энди был моим младшим братом, которому я подаю ужасный пример, и перед которым ещё не стоит произносить слово секс без эвфемизмов.  Поэтому сейчас он был для меня самой загадочной вещью в жизни — как буйная река, на которую случайно вышел во время охоты. И тут я понял, что совершенно его не знаю.  Боже, только не белая гадюка. Только не сейчас.  Это полу-игрушечное японское радио хотело утопить меня; просто очередная баллада под гитарку, но Энди будто прибавилось ещё смелости и раскрепощённости — я увидел в его глазах меньше импровизации и больше намерения, и вдруг почувствовал себя обтекающей банкой пива на жаре, от того, что Энди смотрит на меня сверху вниз. Крис очень громко выпустил воздух справа от меня. Я тут же повернулся в его сторону. По его закатанным глазам было видно, как его смешит развернувшаяся ситуация. Мысленно я молился, чтобы он забыл сегодняшний вечер хотя бы больше, чем я, и мне удастся избежать хотя бы некоторых сладко-едких шуток от друга.  Энди подпевал вполголоса, покачивался из стороны в сторону плавнее, из-за его откинутых назад волос я увидел выглядывающую из-под большой футболки с растянутым воротником трапециевидную мышцу, и мне это показалось даже эротичней, чем отсутствующие штаны на стройных ногах. Штаны прилетели в Криса. Да, Энди пытался развлекать нас обоих поровну. Джинсы согруппника не так уж и сильно развлекали моего друга, в отличие от того, что между мной и Энди происходило на данный момент. Мы становились всё ближе друг к другу, хоть я и не сдвигался с места.  Я вру. Отсутствие джинс на его ногах понравилось мне не меньше. Особенно когда Энди подкрался ко мне на четвереньках, и наши лица были на расстоянии школьной линейки друг от друга. Крис иронически присвистнул, видимо, внимательно наблюдая за нами, но я не видел его даже боковым зрением — всё моё внимание было приковано к парню, чьё лицо приближалось всё ближе и ближе к моему, так, что я мог уловить тот химозный запах хмельного грейпфрута, едва напоминающую о себе мятную жвачку и дезодорант. Ближе к моему паху были и его обнажённые бёдра.  Я не растерялся; положил руки на его покрытые тонкой тканью трусов ягодицы, стараясь держать лицо ровным. В этой ситуации ещё не хватало выдать себя с позиции человека, в жизни которого интим бывает реже, чем празднование Дня Святого Патрика.  Я почему-то только сейчас заметил, насколько Энди красивый. Да, признаю, меня всегда привлекали младшие — Крис, Милле, Энди — ни то, чтобы с ними было проще, или ровесники не хотели со мной общаться, но, видимо, таковы мои вкусы, против которых не попрёшь. Энди в моих руках был как совершенно новая гитара — только с завода, все комплектующие на месте, выточенная, лакированная, не успевшая запылиться и уже попавшая ко мне на первый тест-драйв. Хотелось бы провести по гладкому корпусу, покрутить рычажки, прощупать колки с ладами… — Сколько будет стоить тебя раздеть? Энди посмотрел мне прямо в глаза и выдохнул. Меня обдало новой волной букета его запаха.  — Мм, допить твоё пиво. Не буду наглеть.  Я послушно промолчал. Энди потянулся рукой левее меня и достал бутылку, которую опустошил чуть ли не без контакта с губами, запрокинув голову нарочно-эротично, подставляя язык под пенистую струю. Я не моргал. Задница Энди уже оказалась сидящей на моих бёдрах, когда я по-свойски взял его лицо в свои руки и припал к рту, который всё ещё чётко и мокро отдавал моим пивом. Удивлённый стон Энди отозвался у меня в глотке перед тем, как он сам углубил и продолжил этот ужасно мокрый обмен напитком из слюней и пива, в то время как я уже слишком наглея проводил руками по его подтянутому гладкому торсу и по его изгибам, откровенно задирая это большое хлопковое убежище, под которым он прячет то, что мне так нравится открывать для себя на ощупь прямо сейчас. Я был безмозглым идиотом, который сам того не осознавая, затушил сигарету минуты три назад об ковёр, и сейчас стягивает футболку со своего гитариста, который всего лишь два года уже не ребёнок, пока мы тяжело дышим друг другу в распахнутые влажные рты. Энди возился с моим ремнём полу-трясущимися цепкими пальцами. Он смотрит на меня, слегка закусывая губу. Я хочу продлить этот момент до бесконечности. Правда, Энди был таким красивым в моих руках; я смотрел на его острые, чёткие, будто выточенные из камня черты — нос с милой горбинкой, угловатые юношеские плечи, шея, худые руки, разрез глаз, смотрящих на меня в ответ, опять плечи, он встряхивает голову, откидывая волосы назад. Тусклый свет клал на него несколько глубоких теней и обнажал сильнее. Я не сдерживаясь облизываю его губы. Он тянется языком в ответ. — Ебать! Хочу посмотреть на Криса, которого удалось вывести на эмоции, но Энди перекрывает мне обзор на пару секунд тем, что стягивает с меня футболку. Я помогаю. Беру её в руки и отбрасываю в сторону. Крис сидит в той же позе, что и пять, и десять, и пятнадцать минут назад, но на его глазах не стандартный прищур, а они так распахнуты, что я даже могу разглядеть, что они у него зелёные.  — Вы чё, реально ебаться собрались? Я сваливаю, наверное…  — Да ладно, Крис, присоединяйся, — Я поманил его рукой, второй рукой приобнимая Энди, сидящего у меня на бёдрах, за талию.  — Не, я спать, — Мой друг начал медленно сползать с дивана, пока мы слышали, как тот скрипел, — Не буду вас смущать. Делайте чё хотите, только не на весь дом, если можно, — Энди посмотрел на меня, закатил глаза, и улыбнулся. Я поджал губы, улыбаясь в ответ. Мы подождали, пока Крис захлопнет за собой дверь в спальню.  — Пф, и для кого было это представление? — Энди перебирал между пальцами свой локон, кажется, слегка нервничая от того, что запас его смелости для этого вечера был на исходе.  — Смутить Криса — считай достижение. Можешь этим гордиться.  Энди опустил голову и скривился чуть ли не в вежливой улыбке. У меня закралось ощущение, что он не знает, что конкретно собирается делать дальше. Не буду скрывать: я тоже не знал, куда это завести — не будем же мы сейчас одеваться обратно, и тоже расходиться на боковую, дав Крису отоспаться в полной тишине? Кажется, мы уже переступили тот самый один шаг за линию невозврата, когда прервать наш акт, смахнув его в шутку и перегибающий пьяный мужицкий флирт, было не вариант, и кому-то из нас следовало взять ответственность. Я тоже слегка занервничал.  — Не хочешь продолжить?… Мои глаза распахнулись, глаза энди распахнулись в ответ, видимо, из-за того, что он сам испугался моей реакции на его слова, наверное, успев подумать, что я посчитал его за сумасшедшего. Я был в тайне рад, что не мне пришлось просить продолжения. — Ну… ам… только если ты…  — Что? — Как я могу… ты же ещё маленький, и… — У меня в голове было крепкое чувство, что я обосрался. Полу-пьяный язык выдавал меня и мои спутавшиеся мысли с поличным.  — Том. Эй. Это не мой первый раз, если что, — Он хихикнул, а потом сразу немного потускнел, — Может, я правда переигрываю, и, может, тебе не очень приятно… Неприятнее всего мне было осознавать, что мы тянем время. И чем больше времени проходит, тем пьяный экстаз и возбуждение от первых страстей сильнее испаряются, оставляя нас с липким чувством несостоявшейся безрассудной грязи. Энди обхватывает себя руками, и я понимаю, что ему становится неловко и стеснительно сидеть у меня на коленях в одних трусах.  — Нет. Нет, мне всё нравится… продолжай. — Я беру Энди за руку, а его лицо беру за подбородок, направляя на себя. Пытаюсь хоть как-то восстановить то, что испортил своим поведением бревна и вечным нежеланием быть ответственным, и мне приходится пересиливать себя, чтобы говорить эти честные слова. Вижу в его блестящих кристально-голубых глазах счастливое смущение, и это самая большая награда для меня.  Мы долго целуемся. Энди даже как-то незаметно для меня перетащил нас на диван, и было чуть мягче, чем минутами ранее на полу.  Отдышка. Стало жарко. Я будто на пробежке. Энди навалился сверху, не давая вдохнуть полной грудью, но я не возражал. Мне кажется, он хочет, чтобы я пробежал марафон: продолжает целовать, налегать на меня, я чувствую эти руки на рёбрах, чувствую его кожей, почти не понимаю, где я, а где Энди.  Это не было чем-то необычным, но было… новым, с новым вкусом, новым запахом, как пачка сигарет, которую пробуешь впервые: те же действия — взять между пальцами, зажечь, вдохнуть, но чувство новизны и уникальности делает ощущения привычного хотя бы чуть-чуть похожими на первый раз. Энди был моей новой сигаретой — я мог зажать его между пальцами, зажечь, вдохнуть, снова зажать, ещё один вдох, выдох… Энди простонал совсем рядом с моим ухом. Капля пота скатилась по пояснице. Я тянусь за ещё одним мокрым поцелуем, и нет, всё-таки Энди не сигарета, потому что не бывает таких сладких сигарет. Не знаю, могу ли назвать его своим мальчиком, и не будет ли это слишком грязно, но я не могу удержаться от этих трепещущих ресниц, от этих волос, бархатом падающих на моё лицо, я сжимаю их в кулак и кусаю губы, пока Энди стискивает в ответ и награждает меня сдавленным мычанием в мой рот и новым толчком бёдра в бёдра. Такой прелестный. Такой реальный. Мне хочется быть с ним до конца ночи, провести его сквозь весь этот пар и пот с развратом, слышать всхлипы, мокрые трения кожи, и это его умоляющее "Том", от которого я слетаю с катушек, хочется просто быть с ним и показывать друг другу на что мы способны, когда в праве свалить всё на алкоголь и чистую случайность. И меня не волнует, что будет утром, что я скажу Энди, Крису, как Крис будет жаловаться, что из-за нас, пидорасов, не мог уснуть, не волнует, что я не знаю, что у нас будет дальше: это останется необговорённым и необдуманным, или я вспомню, как сердце обливалось кровью при виде этих блестящих синих глаз, носа с милой горбинкой, угловатых юношеских плеч, чёткого контура верхней губы, бархатной кожи и стройных ног…  Я был идиотом, но ничего не могу с собой сделать, когда мальчик лежит на мне, боясь сдавить мне живот или ткнуть локтем под бок, и шепчет "Я люблю тебя, люблю", и давно позабытое чувство чуть ниже пупка даёт о себе знать и мне хочется убежать от этих эмоций со всех ног, но я в оковах его нежных цепких рук и с переплетёнными ногами — бежать некуда. Люблю ли я Энди? Наверное сегодня — да.  Я тянусь, чтобы укусить его шею. Меня завораживает то, какая она чистая, почти бархатная, сразу понимаю, что кожа там не видела бритвы. Энди снова толкается мне в бёдра, пробивая меня на хрип и желание большего трения, и, кажется, он уже близко к концу. Его правая рука с менее мозолистыми пальцами, которой он держит медиатор, ускоряет темп, и я хочу повиноваться этому темпу, давать Энди делать так, как он хочет. Я тоже могу быть его гитарой, но только если ему действительно нужен старый потасканный инструмент, прошедший через всякое дерьмо и гельзенкирхенские шахты. Мы прислоняемся щекой к щеке, и я шепчу ему много всяких откровений, приходивших в голову весь вечер, и обрываю свою речь резким стоном от фрикции, выбивающей воздух. Лёгкие были переполнены, а глаза слипались.  "Good boy" — говорит мне Энди на английском, и хихикает, похлопывая меня левой рукой по заднице, и я не мог ничего возразить от этого ощущения влаги пота и абсолютной законченности. Поясницу обдало сквозняком.  Лёжа с закрытыми глазами я слышу, как Энди доводил себя до конца, а потом сознание улетает окончательно. Я очнулся со съехавшими на жопе трусами, весом на груди, и затёкшей ногой. Попытался пошевелиться. Разлепив глаза увидел Энди с удивлённо-напуганным лицом, как будто он только сейчас на трезвую осознал, с кем у него несколькими часами ранее был секс. Надеюсь, я не разочаровал его этим фактом.  "Привет" — говорю я, ещё не до конца проснувшись. Энди не смотрит в глаза и надувает щёки, сдерживая улыбку. — Ты как?  — Эм.. нормально, только в туалет чуть-чуть хочу… — Ну беги. — Нет, всё-таки не хочу… Я зеваю. Я немного отвык, что диалоги после секса могут быть такими бессвязными и неловкими. Мы всё ещё лежим со сплетёнными ногами, и мне всё равно, что, может, в одной из моих ног не было крови уже часа три. А ещё я не помнил момент, когда мы напяливали трусы обратно… — Ам, если хочешь, мы можем сделать вид, что ничего не было. Но только… можно я ещё чуть-чуть полежу?… Я отвечаю "угу" и кладу руки ему на поясницу. Выясняю, что у него есть тазовые ямочки. Я смотрю на этого ребёнка, использующего меня как матрас, и боюсь лишний раз дышать, чтобы не создавать ему дискомфорт. Моя рука сама по себе тянется убрать волосы с его лица, когда через минут пять он закрывает глаза и начинает ровно дышать. Я не хочу делать вид, что ничего не было. Не знаю, сколько так пролежал, рассматривая то чистое, расслабленное из-за сна лицо, то руки Энди, но мне удалось даже не придать значения тому, что совсем рядом на кухне гремят посудой и матерятся на холодильник, в котором не осталось даже пива. Я заметил кудрявую бошку криса боковым зрением только когда он начал говорить полушёпотом, склонившись ко мне. — Мда, блять, счастливый, как слон.  Я не хочу убирать руки с Энди, чтобы показать другу средний палец, поэтому отвечаю "И тебе доброе утро", только сейчас заметив, что всё это время я улыбался.