Не подлежит ремонту

— Подлатаешь, Док? Он всегда приходил — ну, или его вносили — в лабораторию с этой фразой. Нечто вроде визитной карточки, личной подписи, индивидуальной печати одного отдельно взятого андроида. Ричард и врачом-то не был. Ричард был техником. Но теперь, в эпоху процветающей толерантности и уравнения андроидов в правах с людьми, одно понятие всё чаще подменялось другим, как если бы это что-то меняло в пропасти между ними, могло как-либо её сократить. И вдруг появлялись хирурги для роботов; терапевты для роботов; психиатры для роботов. Он отвлёкся от развороченной грудной пластины полуразобранного андроида. PL600, стандартная модель домашнего помощника; автомобильная авария, лобовое столкновение на скорости в пятьдесят миль в час; у человека в подобной ситуации было бы ничтожно мало шансов выжить и ни одного — не загреметь в больницу, а тут — несколько сотен долларов на восстановление покорёженных деталей, отладка биокомпонентов и замена деформировавшегося, но уцелевшего процессора. Неделя работы. Новая ветвь эволюции. Во всём лучше людей. Рядом нетерпеливо хмыкнули. Ричард стянул перепачканные в тириуме перчатки, развернулся и едва не вздрогнул: надоедливый андроид успел подобраться вплотную к нему и заинтересованно пялился, щуря серо-зелёные блестяшки глаз. Модель GV200. Андроид-полицейский. Немного устаревший — на фоне последней линейки «Киберлайф», — но восхитительно функциональный. Утяжелённый титановый корпус, усовершенствованные сенсоры, высокая лабильность протоколов социальной интеграции и… — Так и будешь пускать на меня слюни? …отвратительный характер. Ричард очнулся, поморщился, отодвинулся: — Я не пускаю. — Разве? А мне показалось, что ты вот-вот выпрыгнешь из штанов, — GV200 — Гэвин, у него было имя, теперь у всех андроидов были имена — многозначительно поиграл бровями и нахально осклабился; эта ухмылка сделала его изувеченное, собранное Ричардом по кусочкам лицо жутким нечеловеческим слепком. Впрочем, красавцем он не был и до… того, что с ним сотворили. В линейку GV200 не входили функции, для которых требовалась бы модельная внешность, как у какой-нибудь Трейси. WR400 сделали такими, чтобы на них хотелось смотреть; GV200 — такими, чтобы на них не задерживался взгляд. Незаметность, мощность и эффективность — кажется, так презентовал эту разработку тогда ещё вполне человечный Элайджа Камски, пока не успевший превратить себя самого в очередное детище жадной до открытий «Киберлайф». В то время GV200 были прорывом. За основу для андроидов этого выпуска взяли обычного человека, не бросающегося в глаза, вполне сошедшего бы за типичного детектива полиции: не слишком высокий, но широкоплечий и коренастый мужчина средних лет; короткая стрижка; синеватая щетина на смуглых щеках и твёрдом, уверенном подбородке; наглая манера общения, бесконечно далёкая от стандартной услужливости андроидов. Идеальная симуляция образа хамоватого социопата, присущего людям и недоступного — не на самом деле — машинам. И всё же конкретно этот GV200 — Гэвин — был особенным. Может, потому, что он стал одним из первых девиантов, с которыми Ричард столкнулся нос к носу. Может, потому, что он необъяснимым образом возвёл в абсолют базовые настройки общей мерзотности характера, которые прикрутили андроидам его линейки. А может, и потому, что, в отличие от многих других, он сумел пережить то, что сделал с ним больной ублюдок Златко, — а потом встать, отряхнуться и пойти дальше как ни в чём не бывало. Златко Андроников давным-давно гнил в тюрьме — или уже умер там, не выдержав тягот заключения. Ричард не знал. Ричард вообще знал о нём не так уж и много; ничего сверх того, о чём писали в новостных статьях. Всяко меньше Гэвина. Это ведь Гэвин сыграл решающую роль в его поимке. Буквально став наживкой, жертвой, расходным материалом. Пробыв в подвале Златко двое суток. — Алло, Земля! — Гэвин был чудовищно ревнив до чужого внимания. — Пока ты предаёшься своим маленьким грязным фантазиям с моим участием, я истекаю тириумом. Ричард слегка приподнял брови: — Судя по твоей болтливости, до аварийного отключения системы ещё далеко. — Бесчувственный чурбан, — Гэвин закатил глаза. На правом плече у него действительно расплывалось мокрое, плохо заметное на тёмной ткани формы пятно с характерным входным отверстием. — А говорят, это андроиды не могут в эмпатию. Кто тебя воспитывал, булыжники с острова Пасхи? Началось. Гэвин и его нескончаемые упражнения в остроумии. Ричард утомлённо потёр переносицу, махнул рукой на свободный стол: — Сядь. — Рядом с твоим полуголым дружком? — Гэвин покосился на неподвижного PL600 с чем-то вроде презрения, но покорно опустился на край стола. Что не помешало ему продолжать трепаться. — Ты не слишком-то разборчив, детка. Вдруг подхватишь какой-нибудь троян или порно-баннер во весь лоб? — Снимай куртку, — приказал ему Ричард, проигнорировавший пассаж. Гэвин комично округлил глаза: — Вот так сразу? Эй, я порядочная девушка! Ричард терпеливо вздохнул. Гэвина всегда было много. Каждый из его визитов — которые, стоит отметить, происходили значительно чаще, чем предписывали рекомендации по плановым техосмотрам — превращался в малопонятную комедию из сомнительных шуточек и двусмысленных реплик. Гэвин хохмил; Гэвин издевался; Гэвин зубоскалил; Гэвин валял дурака; Гэвин делал вид, что он впервые здесь, в этом небольшом помещении, отведённом под починку андроидов и невесть почему обозванном лабораторией; Гэвин… — Снимай чёртову куртку или проваливай. — Ладно, ладно, не кипятись! …странно, непонятно, необъяснимо каменел под его руками — неподвижный манекен со сброшенным скином, сплошь пластины чёрного металла и пульсирующие имитацией жизни алые спайки между ними, совершенно не сочетающиеся с синими брызгами тириума. Пуля пробила ему плечо, увязла в биокомпонентах. Крупный калибр, расстояние в несколько шагов от стрелявшего. Иначе только оцарапала бы, оставив на титане очередной рваный зигзаг. На Гэвине таких красовалось столько, что он сбился бы на втором же десятке, вздумай он начать считать. Впрочем, ничего критичного в ранении всё-таки не было — подача тириума в повреждённую область была перекрыта, на функционале руки ранение не отразилось бы, даже если бы Гэвин оставил пулю внутри в качестве извращённого трофея. Иными словами, он не нуждался в экстренном ремонте. Как и добрую дюжину раз до этого. И, как и в прошлые разы, Ричард — малодушно, глупо, жалко — об этом промолчал. Словно бы продолжал надеяться — невесть на что. Мысль оказалась болезненной, и Ричард прерывисто выдохнул сквозь зубы. Дьявол, и о чём он только думал? Определённо не о том, о чём думать следовало. Он прочистил горло. Отстранился. Натянул новую пару одноразовых перчаток. Нащупал стык. Аккуратно подцепил рельефную спайку, отсоединяя плечевую пластину от грудной. Покосился в сторону тонкого пинцета, оставленного на маленьком столике с инструментами, но покачал головой — сперва нужно было вручную отыскать те биокомпоненты, которые пострадали от пули и спровоцировали тириумное кровотечение. Ричард мог бы запросить у Гэвина отчёт о повреждениях и сэкономить себе несколько минут изучения его внутренностей вручную. Но почему-то не стал. Вместо этого он запустил руку вглубь обнажившейся выемки и осторожно, дюйм за дюймом ощупал влажный клубок проводков. Они были липкими и скользкими от тириума, ошеломительно горячими, пульсирующими под подушечками, и это рождало жуткую, сюрреалистичную ассоциацию с чем-то человеческим. С чем-то живым. Ричард нащупал первый порванный проводок. Потревоженный Гэвин тут же заёрзал на столе, мешая процедуре. — Сиди смирно, — устало попросил Ричард. — Это не так-то просто, когда твои пальцы глубоко во мне, красавчик, — Гэвин ухмыльнулся безгубым ртом. — Если ты не можешь себя контролировать, я отправлю тебя в гибернацию, — пригрозил ему Ричард. Разумеется, он блефовал. Разумеется, Гэвин знал это. — Ты что, фанат сомнофилии? — чужие глаза, лишённые век и ресниц, встретились с его собственными; на искорёженном чёрном металле лица они казались двумя смертоносными лужицами ртути. — Если тебя такое возбуждает, я могу даже симулировать храп. Ричард хмыкнул: — Меня возбуждает, когда ты молчишь. Надеялся, идиот, что этого окажется достаточно для того, чтобы Гэвин угомонился и дал ему закончить работу. Но тот сотрудничать отказывался. Ричард понял это предельно ясно — когда Гэвин комично округлил эти свои жуткие нечеловеческие глаза и промурлыкал, понизив безупречную имитацию прокуренного голоса до интимной хрипотцы: — Так найди, чем занять мой болтливый рот. Господи Боже правый. Рука Ричарда дрогнула, и он поспешил убрать её от опасной зоны — жаркого и влажного кибернутра. Ротовая полость у GV200 была точно такой же. Оснащённой сенсорами, датчиками, синтетической слюной. До самой глотки. И наверняка — наверняка! — тугой и сжимающейся, пульсирующей, как эти проклятые проводки. Ему пришлось совершить над собой усилие, чтобы напомнить себе, что это был Гэвин — Гэвин, который, кажется, не умел общаться серьёзно; Гэвин, девиантнувшийся на всю голову; Гэвин, флиртующий со всем, что движется, и двигающий всё неподвижное, чтобы пофлиртовать. Такой у него был стиль. Все эти нелепые, кривобокие, дурацкие заигрывания — в никуда. Он будто проверял, насколько далеко он может зайти. Ричард не собирался становиться частью этого эксперимента. — Мне потребуется около получаса на извлечение пули и восстановление биокомпонентов, — тихо произнёс он, разглядывая вмятину на невыразительном чёрном лице андроида перед собой. Ниже он старался не смотреть. Эта вмятина была настолько глубокой, что напоминала о себе даже с надетым скином — ложилась поперёк переносицы рельефным синим мазком, чем-то, что у человека звалось бы шрамом. С точки зрения «Киберлайф» это было мелким косметическим дефектом, некритичным повреждением, не влияющим на работу устройства; с точки зрения Ричарда это было даже… А, да к чёрту. — Валяй, — Гэвин, будто бы разом утративший интерес к диалогу после не сработавшей провокации, вяло пожал плечами. Воцарившаяся в лаборатории благословенная тишина, вопреки ожиданиям, не принесла Ричарду ни облегчения, ни душевного спокойствия. В этой оглушительной, неласковой, раздражённой тишине он слышал лишь своё размеренное дыхание и ровный гул чужого процессора: ничуть не похожие на биение настоящего сердца толчки тириума в суперкомпьютере, вытребовавшем себе свободу и взявшем себе имя. До чего же было бы проще, если бы Гэвин остался просто GV200. Как другие, многие и многие андроиды, испугавшиеся девиации. Тогда он был бы просто… Одной из его рабочих задач. Устройством, нуждающемся в ремонте. Машиной, которую требуется апгрейднуть. Но Гэвин был Гэвином — и он ойкал и вертелся, пока Ричард выуживал из него пулю, подцепив её щипцами пинцета; он вздыхал и дёргался, пока Ричард ремонтировал его проводки, склонившись над ним так низко, что практически утыкался носом в эту пышущую жаром пропасть, обнажившуюся из-под титановой пластины — процесс был кропотливый и тонкий; и, когда Ричард закончил реконструкцию и вернул панель на место, надавив до щелчка, Гэвин жалко, дрожаще улыбнулся: — Поцелуешь, чтобы не болело, Док? — Не валяй дурака, — Ричард проглотил ком, как проглатывают лекарство, отложил пинцет, уронив в поднос перепачканную в тириуме пулю, потянулся за тюбиком. — У тебя и так не болит. — Какой же ты сухарь, — разочарованно сказал Гэвин. Ричард неопределённо мотнул головой, то ли споря, то ли соглашаясь. Полимерный клей застывал моментально. Он был хорошим вариантом восстановления повреждённых деталей без необходимости полной замены, но, разумеется, об эстетике в их случае говорить не приходилось — белая клякса «заплатки» смотрелась на чёрном металле оболочки GV200 уродливым родимым пятном. Как витилиго. Или как келоидная ткань рубца. Не такая уж и важная вещь для машины, которой важно восстановить цельность и функционал — скин всё равно укроет эту отметину, — но для девианта, который обрёл сознание и чувства… — Извини, — вышло глухо. Ричард вдруг осознал, что смотрит на этот уголок пластины не отрываясь, будто надеется, что белый след клея вот-вот растворится, исчезнет, заживёт. — За что? — Гэвин опустил голову, безучастно разглядывая пятно. Потёр его гибкими шарнирными пальцами, словно пытаясь избавиться. Ричарду глупо, до одури захотелось прикоснуться — то ли к пальцам этим, то ли к пятну, то ли ко всему сразу. Безумие. — Полимер, совместимый с твоей моделью, давно сняли с производства, — хрипло произнёс он. — Но, если хочешь, я могу заказать краску и… — Да забей, — перебил его Гэвин, дёрнув — другим, не повреждённым — плечом. — В первый раз, что ли. В этом и была проблема. Гэвин появлялся здесь, на пороге его лаборатории, в несколько раз чаще любого другого полицейского андроида из Департамента, закреплённого за техником Стерном. И, хотя многие из подобных визитов были похожи на этот — обходилось без критических поломок и отказа жизненно важных биокомпонентов, — оставалась и другая, пусть даже меньшая, их часть. Оставалось — воспоминание о том, что с Гэвином было после Златко. — Ладно, — невыразительно сказал Ричард, преодолев локальный шторм в пределах собственного горла. — Всё равно на тебя, жестянку безмозглую, краски не напасёшься. — Ах ты мелочный мудак! — ожидаемо взвился Гэвин, то ли в шутку, то ли всерьёз, с ним всё было — на стыке двух этих противоположностей. — Тебе платит за расходники Департамент, ты, расистский говнюк! Слишком мало, подумал Ричард, прикрывая глаза, и под веками у него встало безжизненное лицо, лишённое скина — такое, каким оно было после Златко; всё — в сколах, зазубринах и надломах. Он не сумел починить даже половину из этого. Выправил только самое основное, самое важное — но никогда не спрашивал у Гэвина, было ли этого достаточно. Слишком мало для того, чтобы безучастно смотреть на то, как ты снова и снова суёшься под пули, один раз уже едва не сдохнув на задании. — Одевайся, — прошелестел он вслух и швырнул в Гэвина курткой. — И выметайся отсюда. Мне нужно работать. Гэвин — видимо, для разнообразия — спорить не стал.