Burnout

      Мир возвращался к Оскару по частям.              Сначала — звук.              Низкий, настойчивый, словно запрятанный глубоко в черепе, звон, наслаивающийся на мягкий, ровный гул двигателя.              Потом — вкус.              Металлический и острый — медь густо осела на корне языка, как будто он жевал мелочь. Он сглотнул. Не помогло.              Потом пришла боль.              Она заявила о себе без предупреждения глубокой, раскаленной добела пульсацией, начавшейся где-то в бедре и расходившейся дальше медленными, тошнотворными волнами. Нога непроизвольно дернулась, и он зашипел сквозь зубы — звук вырвался прежде, чем он смог его сдержать. Челюсти сжались. Пальцы нащупали под собой что-то мягкое.              Медленно, осторожно Оскар приоткрыл глаза.              В ответ на него смотрел потолок машины. Темная обивка, слабый запах кожи и химии. Он лежал на спине поперек заднего сиденья, одна рука была сложена на груди, другая неуклюже свисала к полу. Нога была чуть приподнята, опиралась на что-то, чего нельзя было разглядеть. Каждый раз, когда машина перестраивалась, даже немного, боль возвращалась, чтобы о себе напомнить.              Он повернул голову. За окнами — темный, размытый мир. Огни автострады проносились мимо длинными янтарными полосами. Дорога бесконечно тянулась вперед, бледная и широкая, с обеих сторон ограниченная лишь плоской, затененной загородной местностью. Ни зданий. Ни городского света. Только дорога, темнота и тихий гул мотора, увозящего их в место, которое он не узнавал.              — Где я, черт возьми? — пробормотал он. Голос звучал хрипло и сухо, в конце сипло. Он даже не был уверен, обращался ли к кому-то конкретному.              Водитель обернулся.              Ландо.              Он выглядел уставшим: под глазами легкие тени, челюсти сжаты, но он ухмылялся. Той легкой, раздражающей ухмылкой, как будто ничего необычного не происходило. Как будто Оскар постоянно просыпался лежа на заднем сиденье незнакомой машины, а сейчас они просто решили позаниматься таким вдвоем.              — Мы на М6, — сказал Ландо. — Едем на север, — он на мгновение задержал взгляд на Оскаре, затем снова повернулся к дороге. — Ты там сзади в порядке?              Оскар уставился в потолок.              — Какого черта мы туда едем?              — Ты мне скажи.              Оскар открыл рот. Снова закрыл. Уставился на маленькую трещинку в обивке над собой и позволил мозгу собраться с мыслями и догнать тело.              А потом, не спеша, память начала возвращаться.              Первое — мокрый асфальт. Дождь, ливший смертельными простынями, барабанивший по крыше машины и превращающий лобовое стекло в размытое пятно оранжевого света и теней. Промышленная зона, дорога, показавшаяся неправильной ровно с той секунды, как он на нее свернул. Слишком тихая, слишком темная. Не было ни единой причины другой машине там находиться. Но в зеркале заднего вида отражались фары, и они преследовали его на каждом повороте.              Потом авария. Машину занесло боком, закрутило, бордюр зацепил переднее колесо, и все перевернулось. Мир накренился. Стекло разлетелось вдребезги. Он помнил удар о крышу, ее ужасный хруст сминания, а потом — несколько секунд абсолютного ничего. Лишь звон.              Он пришел в себя, когда отползал в сторону на четвереньках по мокрой земле. Из-под капота уже поднимался дым. На одном адреналине он оттащил себя от машины, проскальзывая ладонями по лужам. При каждом движении осколок стекла, вонзившийся в бедро, тянул и рвал плоть. Он успел отползти на несколько метров, прежде чем машина взорвалась. Чудовищный грохот вышиб у него весь воздух из легких, и на мгновение ночь стала ослепительно яркой.              Затем подъехал БМВ.              Он помнил голос. Мягкий, непринужденный и совершенно безжалостный. Оскар Пиастри. Полное имя в таком контексте показалось ему оскорблением. Он помнил холод, пробиравший грудь, и то, как руки бесполезно скребли по бетону в попытке найти что-нибудь, хоть что-нибудь, что можно было бы использовать в последнюю минуту для отчаянной защиты. Он помнил, что говорил тот мужчина, одно слово за другим, и каждое из них било по нему как что-то тупое и тяжелое.              Логан. Где-то в Темзе.              Работа. Карта. Доки. Все подстроено. Все им скормили.              И потом имя. Флавио Бриаторе. Произнесенное как кульминационный момент. Словно Оскар должен был его знать. Как неизбежность.              Его отец.              Все всегда, так или иначе, возвращалось к его отцу.              Вспомнился выстрел. Мужчина застыл в середине движения, на его лице отразилось замешательство, будто он не допускал такой возможности. Затем его колени подогнулись. Вес тела ударился о мокрый бетон с глухим, тяжелым стуком — так близко, что теплая кровь тут же попала Оскару на лицо, прежде чем дождь начал ее смывать.              Шарль. Стоял в тени склада, все еще держа пистолет в вытянутой руке. Влажные волосы, абсолютно пустое выражение лица. А потом — больше ничего.              Оскар уставился в потолок машины и долго молчал.              Автострада гудела под ними. Снова начался дождь, мягко стуча по окнам — его шум он уже начинал ненавидеть.              — Как долго я был в отключке? — наконец спросил он.              — Около трех часов, — сказал Ландо.              Три часа. Оскар обдумал это в тишине.              — Моя нога.              — Нико зашил ее. Сказал, что швы выдержат.              — Не обнадеживает.              — Да, — тихо согласился Ландо. — Не обнадеживает.              Между ними снова повисло молчание. Оскар дал ему затянуться. Голова пульсировала долгими, медленными толчками; он смотрел на обивку над собой и пытался собрать воедино обрывки воспоминаний, аккуратно раскладывая их, как осколки стекла, о которые не хотел снова порезаться.              — Ландо, — позвал он.              — Да.              Оскар помедлил, не совсем уверенный, как сказать.              — Я не стрелял в того человека.              Пауза. Потом Ландо рассмеялся — коротко и искренне — и звук его смеха наполнил машину так, что на фоне всего произошедшего показался сюрреалистичным.              — Я знаю, — сказал он. — Не думаю, что ты способен навредить даже котенку.              Оскар уставился в потолок.              — Я скорее причиню вред человеку, чем котенку, — пробормотал он, скорее самому себе.              Ландо снова рассмеялся, на этот раз громче, и от этого в груди Оскара скрутилось что-то странное и нежеланное.              — Не волнуйся сейчас ни о чем из этого, ладно? — сказал Ландо, и голос его вновь стал тише. — Можешь рассказать мне обо всем позже.              Оскар ненадолго закрыл глаза, потом открыл их снова. Огни автострады мелькали за окнами длинными бледными полосами.              — Ты там держишься?              Оскар обдумал вопрос с той серьезностью, которой он, вероятно, не заслуживал.              — Ну, — хмыкнул он. — Хочется ампутировать ногу. Голова раскалывается. Но в остальном у меня все просто отлично.              Ландо издал звук, отчасти схожий и на смех, и на что-то совершенно иное.              — Да, — сказал он. — Звучит правдоподобно.              Магистраль в конце концов сменилась проселками поменьше, потом еще меньше, пока неоновое сияние придорожных станций и длинная бледная полоса асфальта не исчезли совсем, а за окнами не осталось ничего, кроме темного загорода и редких неярких вспышек дорожных знаков, выхваченных фарами.              Большую часть пути Оскар то приходил в себя, то отключался. Тело продолжало погружать его в сон на десять-пятнадцать минут, пока какая-нибудь кочка на дороге или перестроение машины не возвращали его обратно. Каждый раз, когда он приходил в себя, боль никуда не девалась и поджидала его, терпеливая и сильная, снова поселяясь в ноге, будто никогда и не уходила.              Он не жаловался. В этом не было особого смысла.              Дороги становились все уже. По обеим сторонам нависали живые изгороди, мокрые и черные в свете фар. GT-R казался слишком широким и городским для проселочных дорог: его кузов почти задевал заросли, когда Ландо медленно проходил повороты и слегка наклонялся вперед, чтобы лучше видеть. Здесь не было уличных фонарей. Никаких других машин. Лишь лучи фар, прорезающих тьму, и скрип начинающего сменять асфальт под колесами гравия.              Затем машина замедлилась и остановилась.              Оскар осторожно повернул голову и выглянул в окно.              В конце короткой гравийной дорожки стоял коттедж — низкий, каменный, с крышей из темного шифера и двумя маленькими окошками по обе стороны массивной деревянной двери. Он выглядел старым. Надежным. Словно простоял на этом участке Шропшира очень долго и не собирался никуда уходить. Единственный фонарь над дверью отбрасывал тусклый желтый свет на крыльцо, отражая мелкую морось, продолжавшую устойчиво падать с неба.              Объективно это была глушь.              — Вот и приехали, — сказал Ландо, заглушая мотор.              Оскар посмотрел на коттедж. Потом на живую изгородь. Затем на полное и абсолютное отсутствие чего-либо, хоть отдаленно напоминающего цивилизацию, в любом направлении.              — Чей он? — спросил Оскар.              — Льюиса.              Оскар медленно повернул голову к переднему сиденью.              — У Льюиса есть коттедж в Шропшире.              — Видимо, да.              — Льюис, — повторил Оскар. — Тот самый Льюис, который когда-то был одним из самых известных наркокурьеров в мире?              — Тот самый.              Оскар оглянулся на коттедж и некоторое время помолчал, обрабатывая эту информацию наряду со всем остальным, что его мозг в данный момент с трудом пытался удержать.              Двигатель затих — и их двоих поглотила тишина. Такой тишины Оскар не слышал со времен Австралии. Никакого движения. Никаких голосов. Никаких отдаленных сирен. Только дождь барабанил по крыше и ветер шелестел где-то среди деревьев за садовыми оградами.              Оскар попытался приподняться. И примерно на половине пути нога ясно и безапелляционно дала ему понять, что ничего не выйдет. В бедре взорвалась боль, настолько острая, что перехватило дыхание, и он с шипением откинулся обратно на сиденье, стиснув зубы.              — Оскар.              — Я в порядке.              — Нет, не в порядке.              — Дай мне секунду.              Ландо уже выбрался из машины. Оскар услышал хруст гравия под его кроссовками, затем пассажирская дверь распахнулась, и в салон, вытесняя тепло, ворвался холодный воздух. Ландо наклонился внутрь, опершись рукой о крышу, и посмотрел на него с таким терпеливым выражением лица, которое означало, что он уже решил, как все будет происходить.              — Я могу идти, — сказал Оскар.              — Не можешь.              — Мне просто нужно…              — Оскар.              — Если ты дашь мне на что-то опереться, я справлюсь с этой дорожкой, она не такая уж и длинная…              — Это гравий, — перебил Ландо. — Свалишься примерно на четвертом шаге, и тогда мне придется отскребать тебя от земли, а это будет хуже для нас обоих.              Оскар посмотрел на тропинку. Посмотрел на свою ногу. Снова глянул на Ландо.              — Я это ненавижу, — сухо произнес он.              — Знаю.              — Не делай из этого ничего странного.              — Я не буду делать из этого ничего странного.              — Если сделаешь из этого что-то странное, я серьезно ампутирую себе ногу, просто чтобы было чем тебя ударить.              Ландо плотно сжал губы, явно подавляя какую-то реакцию.              — Принято.              Он просунул руки под Оскара, пока тот не успел возразить, — одну руку под колени, другую поперек спины — и поднял одним осторожным, неторопливым движением. От перемены положения у Оскара свело живот, острая боль пронзила бедро, и он инстинктивно вцепился обеими руками в куртку Ландо.              — Порядок? — спросил Ландо, уже выпрямляясь.              — Блестяще, — процедил Оскар сквозь зубы. — Просто великолепно. Лучшее, что со мной когда-либо случалось.              Ландо ничего не ответил. Он осторожно повернулся, держа ногу Оскара подальше от дверцы машины, и направился по гравийной дорожке к коттеджу. Оскар смотрел прямо перед собой, сжав челюсти и одной рукой все еще сжимая куртку Ландо, вероятно, с большей силой, чем было необходимо.              У двери их поймал свет уличного фонаря. Ландо слегка перенес вес Оскара на одну руку и вставил ключ Льюиса в замок. Дверь открылась с тихим, тяжелым звуком — петли были старыми и немного тугими, — и их встретила волна прохладного, неподвижного воздуха. Пахло деревом и камнем, а где-то в глубине, очень слабо, — чем-то напоминающим огонь, который давно не разжигали.              Ландо шагнул внутрь, чуть пригнувшись в низком дверном проеме, и ногой захлопнул за ними дверь.              — Можешь меня опустить, — сказал Оскар.              — Через секунду.              — Ландо.              — Тут, наверное, есть диван.              — Я могу допрыгать.              — Ты не будешь никуда прыгать.              — Серьезно, опусти…              — Оскар, — оборвал Ландо с той особой тихой интонацией человека, у которого кончилось терпение. — Просто дай мне донести тебя до дивана.              Оскар закрыл рот. Вместо этого он посмотрел на потолок коттеджа — низкий, с балками из потемневшего от времени дерева. Он чувствовал собственное сердцебиение в ноге. Чувствовал тепло рук Ландо сквозь футболку и старательно об этом не думал.              Диван — низкий, слегка продавленный, со сложенным на спинке шерстяным покрывалом — стоял в гостиной. Ландо усадил Оскара с осторожностью, казавшейся почти излишней, учитывая, насколько безжалостно эта ночь его уже измотала. Сначала он опустил поврежденную ногу Оскара, затем все остальное тело, регулируя угол наклона, пока его полностью не стал поддерживать диван.              Оскар откинулся на подушки, уставился в потолок и глубоко вздохнул.              — Вот, — сказал Ландо.              Повисла тишина.              — Спасибо, — сказал Оскар, и голос его прозвучал немного тише, чем планировалось. Не только за диван. Ландо, похоже, это понял, потому что ничего не ответил, лишь коротко кивнул, выпрямился, а потом, не объясняясь, исчез из комнаты.              Оскар откинул голову на декоративные подушки и медленно обвел взглядом гостиную.              Она была небольшой, но теплой — тем особым теплом, которым обладают старые здания. У дальней стены располагался камин, пепельно-серый и холодный; рядом с ним стояла стопка поленьев, похоже, оставшаяся там еще с момента отъезда последних гостей. На каменном полу лежал выцветший красный ковер с чуть завернутыми от времени краями и уголками.              Оскар никогда раньше не бывал в загородных английских коттеджах. Это место казалось таким древним в том смысле, который трудно было объяснить: как будто стены стояли здесь достаточно долго, чтобы увидеть многовековую историю. Он поймал себя мысли, что искренне задается вопросом, старше ли это здание Австралии. Не острова, конечно. А страны. Самой идеи ее основания. Кажется, вполне возможно. Кажется, возможно, если взглянуть на потолочные балки, пол из каменных плит и камин, которым, очевидно, пользовались люди, которых уже давно не было в живых.              Мебель выглядела так, словно ее привезли сюда из разных десятилетий. Здесь было широкое кресло, обтянутое горчично-желтой тканью, потертой на подлокотниках; деревянный приставной столик с лампой, абажур которой слегка съехал набок, отбрасывая на стену теплый перекошенный свет. Напротив дивана висели две картины в рамках: два пейзажа, оба слегка накренившиеся. Одна изображала сельскую местность с холмами, которые Оскар не узнавал. Другая — вид на море, написанный маслом, тяжелый и темный, — из тех, что можно найти в дальнем углу благотворительного магазина между сломанной хлебницей и пазлом с недостающими кусочками.              Вероятно, так оно и было, подумал Оскар. Все это.              В углу на низкой деревянной подставке стоял телевизор, похожий на коробку, с выпуклым экраном и рядом кнопок на передней панели. Две полки рядом были без особого порядка заставлены видеокассетами: некоторые помечены черным маркером, другие пустые, несколько лежали боком. Оскар лениво скользнул по ним взглядом.              Он услышал, как Ландо удаляется вглубь коттеджа; половицы сдвигались и скрипели, а затем где-то в конце коридора открылась дверь, и шаги исчезли за ней.              Оскар уставился на перекошенный морской пейзаж на стене. Где бы он ни находился, картина не навевала ему пляжной атмосферы. Она казалась здесь такой же неуместной, как и он сам.              Нога низменно пульсировала. Голова ощущалась тугой, будто за веками что-то затянули. Покрывало на спинке дивана слегка сползло, пока его укладывали на подушки, и один его край упал Оскару на плечо. Он не стал его сбрасывать. Было тепло, и он не собирался притворяться, что это не так.              Снаружи дождь стих, превратившись в мягкое, едва слышное шипение по стеклу. Пригород за окном был абсолютно черным. Уличных фонарей не было. Не было и других домов, которые он мог бы разглядеть. Только темные поля и очертания живой изгороди на фоне чуть более светлого неба.              Лондон казался очень далеким.              Ландо появился из коридора через несколько минут; его плечи все еще были слегка влажными, в каждой руке он что-то держал. Он поставил стакан с водой на тумбочку, потом положил на ладонь две маленькие белые таблетки с прямой манерой человека, уже решившего, что разговор будет коротким.              — У меня есть для тебя обезболивающее.              Оскар посмотрел на таблетки. Затем на Ландо.              — Вряд ли парацетамол мне поможет.              — Хватит ныть и принимай.              — Я не ною. Я просто говорю…              — Оскар.              Оскар взял таблетки. Запил их водой, чуть поморщившись от усилия сесть прямо, чтобы выпить, и молча вернул стакан. Ландо поставил его обратно на столик и больше не двигался. Он стоял посреди комнаты, небрежно скрестив руки на груди, и оглядывал Оскара с явной попыткой выглядеть непринужденно, которая ему не совсем удавалась.              — Ты висишь надо мной, — сказал Оскар.              — Просто убеждаюсь, что с тобой все нормально.              — Я в порядке.              — Можешь перестать повторять.              — Я в порядке, — снова произнес Оскар, скорее из принципа.              Ландо выдохнул носом и бросил короткий взгляд на потолок, словно взывая к нему о терпении.              Камин не горел, но Ландо включил обе лампы, и в комнате стало теплее, чем в момент их прибытия, — или, может быть, это просто слабо действовал парацетамол, а организм Оскара наконец смирился с тем, что ему можно не двигаться. Теперь покрывало было на нем полностью — Ландо в какой-то момент его поправил.              — Сядь, — сказал Оскар. — Ты заставляешь меня нервничать.              — Я ничего не делаю.              — Ты стоишь и смотришь на меня так, будто я вот-вот исчезну.              Ландо ничего на это не сказал. Он придвинул кресло ближе к дивану и сел в него, уперев локти в колени и свободно сцепив руки. На мгновение он уставился в холодный камин. Затем в пол. Потом, несмотря на искренние старания этого не делать, глянул на Оскара.              — А ты не собираешься? — произнес Ландо.              — Не собираюсь — что? — нахмурился Оскар.              — Ладно, — он помолчал. И когда продолжил, слова его прозвучали иначе — тише, с чем-то скрытым внутри. — Потому что, когда я нашел тебя ранее, я подумал, что ты мертв, Оскар.              В комнате стало очень тихо.              Оскар сконцентрировал на нем внимательный взгляд. Челюсти Ландо сжались, его взгляд застыл где-то у ключицы Оскара, словно прямой зрительный контакт был шагом, на который он не готов был пойти. Его сцепленные вместе руки слегка напряглись, костяшки побелели. Он выглядел, понял Оскар, совершенно и предельно измученным.              Некоторое время Оскар молчал.              — Я жив, — наконец произнес он.              — Теперь я это знаю.              — Ландо…              — Ты не двигался, — его голос оставался ровным, но что-то в нем стало тоньше, чересчур натянутым. — Ты просто лежал там, повсюду кровь, и ты не двигался, и я звал тебя по имени, а ты не… — он оборвался и плотно сжал губы, снова глядя на камин. — Ты не отвечал.              В коттедже было очень тихо. Снаружи дождь совсем прекратился, оставив за собой только ветер, шелестящий в деревьях за садовым забором.              Оскар посмотрел на него. На линию плеч, на крепко сжатые челюсти и на то, как он уставился в холодную решетку камина.              — Хей, — позвал Оскар.              Ландо не посмотрел на него.              — Ландо.              Он поднял голову, словно очнулся от оцепенения.              — Я здесь, — произнес Оскар. Вот так просто.              Ландо выдержал его взгляд на секунду, потом снова отвел глаза. Он коротко кивнул — тем кивком, означающим, что он услышал, но предпочел ничего с этим не делать. Его сцепленные руки немного расслабились.              Затем он поднялся с кресла и, не спрашивая разрешения, опустился на диван рядом с Оскаром, так близко, что тот чувствовал его тепло. Ландо откинулся на подушки, вытянул ноги и ничего не произнес. Оскар тоже молчал. Казалось, в словах не было особой необходимости.              Лампы отбрасывали на комнату мягкий неровный свет. Морской пейзаж на стене выглядел в нем по-другому: менее мрачным, нарисованная вода почти успокоилась. Кресло, в котором только что сидел Ландо, все еще слегка хранило форму его тела.              Они посидели так какое-то время. Коттедж оседал вокруг них; его старые кости поскрипывали на ветру, и этот звук в любом другом месте мог бы вызвать беспокойство, но здесь казалось, что здание просто дышит. Нога Оскара до сих пор пульсировала, но боль немного притупилась, или, может, он просто к ней привык. Глаза казались тяжелее, чем час назад.              Никто из них не говорил. Но неловкого молчания не было. Это было безмолвие, которое возникает, когда двое пережили нечто общее и никто пока не был готов облечь это в слова.              Где-то снаружи раз крикнула и затихла сова.              Часы на стене, которых Оскар раньше не замечал, показывали двадцать минут четвертого.              Наконец Ландо рядом с ним шевельнулся. Он оставался неподвижным так долго, что это движение показалось намеренным, как будто он собирался что-то сказать и наконец решился.              — Здесь только одна кровать, — сказал он.              Оскару пришлось обдумать эти слова.              — Ясно, — произнес он.              — Я осмотрелся. Гостевой комнаты нет. Только одна.              — Хорошо.              Ландо искоса взглянул на него.              — Я могу занять диван.              Оскар посмотрел на этот диван. Небольшой. Ландо был немаленьким.              — Не будь идиотом, — сказал Оскар.              — Мне не сложно.              — Ландо. Не будь идиотом.              Ландо посмотрел на него мгновение, потом отвел взгляд.              — Хорошо.              Оскар попытался сдвинуться и тут же об этом пожалел. Боль вернулась с особым энтузиазмом, словно терпеливо ждала именно этого момента. Он замер. Вдохнул. На секунду уставился в потолок.              — Мне нужно, чтобы ты еще раз проделал эту штуку, — произнес он с крайней неохотой.              — Штуку.              — Ты знаешь, о чем я.              Ландо уже стоял. Он ничего не сказал по этому поводу, за что Оскар был ему благодарен. Он просто наклонился, устроил руки в нужном положении с той же аккуратной эффективностью, что и раньше, и поднял его.              На этот раз Оскар не вцепился в его куртку. Он слишком устал. Его голова упала на плечо Ландо, и он больше не шевелился.              На это Ландо тоже ничего не сказал.              Британец пронес его по узкому коридору, под тихое поскрипывание половиц, мимо закрытой двери и маленькой ванной комнаты — в спальню. Она была небольшой, с низким потолком, как и весь коттедж; двуспальная кровать стояла у дальней стены, а окно закрывала тяжелая штора. Ландо опустил его на ближайший к двери край, сначала аккуратно уложив ногу, и, не дожидаясь просьбы, натянул одеяло.              Глаза Оскара уже закрывались.              — Ландо, — позвал он.              — Спи, Оскар.              

      ***

                    Оскар проснулся от птичьего пения.              Некоторое время он лежал неподвижно и просто прислушивался к нему.              В Австралии птицы пели громко. Почти агрессивно. Какаду перекрикивались друг с другом через сад, точно у них были неразрешенные обиды. Кукабарры, как будто что-то пошло не так, начинали на рассвете. Эти же были тише. Их пение звучало мельче. Звук, для которого у него не было названия, мягкий и неторопливый, словно загород за окном просто жил своей жизнью, а ему было позволено слушать, если он захочет.              Нога ныла с глубокой, укоренившейся настойчивостью, давая понять, что болела всю ночь и не собиралась прекращать. Он не обращал внимания на боль.              Вместо этого он повернул голову.              Другая сторона кровати была пуста. Одеяло откинуто, подушка до сих пор чуть помята, но Ландо исчез. Оскар смотрел на вмятину на подушке дольше, чем было необходимо, а затем снова перевел взгляд на потолок.              — Ландо, — позвал он.              Сначала ничего. Потом откуда-то из-за двери спальни послышался звук быстрых шагов по коридору, громкий скрип половиц под ногами, и дверь распахнулась.              В дверном проеме появился Ландо, слегка запыхавшийся, с порозовевшими от холодного воздуха щеками и все еще растрепанными ветром волосами. В одной руке он держал два больших пластиковых пакета, а под мышкой зажал что-то похожее на бумажный сверток. Он выглядел, по непонятной причине, весьма довольным собой.              — Привет! Прости, я съездил в ближайший городок, пока ты спал, — он слегка приподнял пакеты. — Купил нам кое-что из одежды и мелочи в благотворительном магазине. Severn Hospice. На самом деле очень неплохо, там куча всего.              Оскар посмотрел на пакеты. Потом на Ландо.              — Ты ушел.              — Ты был без сознания. Я не стал тебя будить, — он прошел в комнату и бросил пакеты в изножье кровати. — Женщина на кассе сказала, что я привлекательный, и сделала мне скидку.              Оскар посмотрел на него.              — Приятель. Ей было около восьмидесяти, — сказал Ландо, подняв руку. — Успокойся.              — Я ничего не говорил.              — У тебя было такое лицо.              — Ландо, у меня всегда есть лицо, это мое лицо.              — Ей восемьдесят, — повторил Ландо, и что-то в выражении его лица изменилось: на полсекунды язык опередил его мысли. — Ты все еще мой… То есть… — он оборвал себя. Откашлялся. Глянул на пакет, в котором он начал рыться с внезапной сосредоточенностью. — Тебе просто не стоит делать из этого проблему, вот и все.              В комнате на мгновение повисла тишина.              Оскар смотрел на его профиль. Ландо не поднимал глаз.              — Хорошо, — осторожно произнес Оскар.              — В общем, — сказал Ландо, с излишней решимостью вытаскивая свитер, — еще я заходил в Boots.              Он прошелся по комнате и принялся доставать вещи из брошенных пакетов с той немного хаотичной энергией, к которой Оскар уже привык. Пара толстых, практичных свитеров. Несколько фланелевых рубашек. Четыре пары джинсов. Еще несколько небрежно сложенных футболок. Носки, все еще в упаковке, судя по всему из совсем другого магазина, и боксеры. В целом, учитывая все обстоятельства, он справился неплохо. Лучше, чем Оскар мог ожидать от кого-то, кто явно никогда раньше не бывал в благотворительных магазинах вынужденно.              — Прихватил кое-что из бытовых принадлежностей, — продолжил Ландо, вытаскивая бумажный пакет из-под мышки и ставя его на столик. — Зубные щетки, шампунь, все такое.              Затем он выбежал из комнаты.              — И посмотри, что я еще нашел.              Он поднял их с тихим торжеством человека, предлагающего решение проблемы, которая тихо тревожила их еще со вчерашней ночи.              Пара костылей. Алюминиевые, слегка поцарапанные, с потертыми резиновыми накладками на рукоятках.              Оскар посмотрел на них.              В груди у него что-то, о существовании чего он не знал, расслабилось, как после утяжки.              — Ты купил мне костыли, — сказал он.              — Из Severn Hospice, — Ландо осторожно прислонил их к стене рядом с кроватью, чтобы было несложно дотянуться. — Та восьмидесятилетняя женщина нашла их в подсобке. Сказала, что они лежали там уже давно. Отдала бесплатно.              — Потому что ты привлекательный.              — Потому что я привлекательный, — без смущения подтвердил Ландо.              Оскар посмотрел на костыли у стены. На одежду в изножье кровати. Потом на Ландо — еще слегка растрепанного ветром, с пластиковыми пакетами у ног, — который тоже наблюдал за ним с той же осторожностью, с которой смотрел на него с момента промышленного района, словно что-то проверяя.              — А еще еда, — добавил Ландо, уже направляясь к двери. — Нашел фермерский магазинчик в десяти минутах отсюда. Ничего особенного, но есть хлеб, яйца, молоко и так далее. Хватит, чтобы продержаться.              Оскар посмотрел на потолок. Снаружи по-прежнему щебетали птицы — неторопливо и совершенно безразлично ко всему, что произошло за последние двенадцать часов.              — Спасибо, — сказал Оскар.              — Не стоит.              — Серьезно, Ландо.              Британец пожал плечами и вышел из комнаты, сказав, что идет готовить завтрак.              Он вернулся с двумя кружками чая и тарелкой тостов, неся их со сосредоточенностью, словно пробирался по не до конца изученному узкому коридору. Он поставил все на прикроватный столик, перетащил кресло из угла к кровати и опустился в него с выдохом человека, находившегося на ногах дольше, чем хотелось показывать.              Оскар обхватил кружку руками. Она была слишком горячей, но он не стал ее отпускать. Поднимаясь от ладоней к запястьям, разлилось тепло, и он какое-то время смотрел на поверхность чая, прежде чем что-либо сказать. Жгучая боль отвлекала от боли в ноге.              — Его зовут Флавио Бриаторе.              Ландо посмотрел на него поверх края собственной кружки.              — Он сказал, что мой отец потерял для них шестьдесят миллионов долларов. В Японии. — Оскар помолчал. — Что бы это ни значило.              — Это значит, что в какой-то момент твой отец занимался для них переводом денег, — тихо произнес Ландо. — И все пошло не так.              Оскар медленно кивнул. Он сам додумался до этого где-то в промежутке между пробуждением и пением птиц. Но слышать — совсем другое дело. Это придало комнате особую тяжесть.              — Он сказал, что предупреждения исходили от них, — продолжил Оскар. — Не от Макса. Шины. Тебя избили, — он старался говорить ровно и беспристрастно. — Логан.              Некоторое время Ландо молчал. Его челюсть чуть сжалась.              — Артур, — произнес Оскар.              Имя тяжело повисло между ними. Ландо посмотрел на стену.              — Льюис рассказал мне о Бриаторе, — сказал он мгновение спустя. — Еще в квартире, пока Нико занимался тобой, — он медленно повертел кружку в руках. — Сказал, что он не похож на Макса. Макс действует локально. Бриаторе — повсюду. Полиция. Правительства. Банки. Льюис сказал, что если он захочет кого-то найти, то найдет, — он помолчал. — Поэтому он отправил нас сюда. С этим коттеджем нас ничего не связывает. Он даже не оформлен на Льюиса.              Оскар выслушал его молча.              — Он использовал меня, чтобы добраться до моего отца, — сказал Оскар.              — Похоже на то.              — Моего отца, который сидит в одиночной камере в тюрьме в Австралии.              — Да.              Оскар посмотрел на тост. Есть особо не хотелось, но он все равно взял его и откусил, скорее чтобы занять руки, чем из-за голода. Края слегка подгорели. Ландо перетер два кусочка, что немного помогло.              Они посидели так некоторое время. Спальня залилась серым утренним светом, штора была по-прежнему наполовину задернута, и в щели виднелась тонкая полоска пригородной местности Шропшира. Поля. Деревянный забор. Верхушки деревьев на фоне белого неба. Абсолютная неподвижность.              В конце концов Ландо встал и взял обе кружки.              — Давай, — сказал он. — Доедай свой тост.              Добраться до гостиной оказалось более лицеприятной операцией, чем накануне вечером, во многом благодаря костылям. Они оказались немного маловаты, и регулировочный штифт нужно было передвинуть на одно деление выше, что Ландо и сделал, уперев его себе в колено и надавив до щелчка. Оскар оперся на здоровую ногу, взял ладонями резиновые рукоятки и сделал несколько пробных шагов по спальне. Ландо наблюдал за ним, свободно скрестив руки на груди, — готовый и старающийся не подавать виду, что он начеку.              Это было медленно. Неудобно. Но работало.              Он добрался до гостиной своим ходом и осторожно опустился на диван, контролируя каждое движение, хоть это и стоило больше усилий, чем он показывал. Ландо поставил кружки обратно на стол, подошел к телевизору в углу, присел перед ним на корточки и нажал кнопку включения. Экран замерцал, зажужжал и ожил. Доступен был только один канал.              На BBC One шли новости. За столом с разложенными по нему бумагами сидела женщина в бордовом пиджаке — спокойная и серьезная, что обычно означало, что что-то произошло.              Ландо так и остался сидеть на корточках перед телевизором. Оскар замер.              Ведущая посмотрела прямо в камеру.              «Полиция Лондона подтвердила серию арестов в связи с убийством Дэвида Стилински, сорокасемилетнего мужчины, тело которого было обнаружено сегодня рано утром в промышленном районе восточного Лондона. По имеющимся данным, Стилински имел значительные связи с организованной преступностью, а источники сообщают о его возможной связи с российскими преступными сетями, действующими в столице.»              «Двадцатичетырехлетний мужчина, названный полицией Шарлем Леклером, был арестован сегодня после того, как, по сообщениям, признался в убийстве. В настоящее время Леклер находится под стражей и, как ожидается, предстанет перед магистратским судом позже на этой неделе.»              «В течение нескольких часов после обнаружения тела в лондонском районе Доклендс были арестованы еще трое человек. Двое впоследствии были освобождены без предъявления обвинений. Третий был обвинен в хранении запрещенных веществ и был освобожден под залог. Полиция заявила, что, по текущим данным, ни один из них не имеет отношения к убийству Стилински.»              «Полиция также призывает сообщать любую информацию о двух автомобилях, замеченных неподалеку от места происшествия. Незарегистрированный Ниссан Сильвия был найден серьезно поврежденным в месте, где обнаружено тело Стилински; ее владелец пока не установлен. Ниссан Скайлайн, о котором свидетели сообщили ранее, был обнаружен неподалеку. Автомобиль был умышленно подожжен. Правоохранительные органы рассматривают возгорание как отдельный интересующий их эпизод. Расследование в отношении обоих транспортных средств продолжается.»              «Полиция настоятельно призывает всех, кто располагает информацией о транспортных средствах или о передвижениях Дэвида Стилински в часы, предшествующие его смерти, связаться со Службой столичной полиции по…»              Ландо потянулся вперед и убавил звук.              В комнате воцарилась тишина.              Оскар уставился в экран. Ведущая уже перешла к другой теме, указывая на карту позади себя. Он не читал титры.              Он думал о Шарле. Стоящем под дождем, с пистолетом у бедра, с отсутствующим выражением лица.              — Это было не для тебя.              Думал о незарегистрированной Сильвии, найденной разбитой на месте происшествия, чей владелец, которого искала полиция, оставался неизвестен.              Думал о сгоревшем Скайлайне и Льюисе, оставшемся где-то в Лондоне, сказавшем, что со всем разберется.              Ландо сместил вес на пятки, и на мгновение уставился в ковер. Потом встал и упал на диван рядом с Оскаром.              Ни один из них не произнес ни слова.              На бесшумном экране телевизора продолжала говорить ведущая.