Burnout

      Следующие несколько дней были странными.              Другого слова не подобрать. Странными в том смысле, который Оскар не мог точно определить.              Ландо большую часть времени отсутствовал. «Уезжаю по делам», — каждый раз говорил он с неясной уверенностью человека, решившего, что не станет утруждать себя поиском достойного объяснения и не собирается вдаваться в подробности. Оскар понятия не имел, как выглядят «дела» в сельском Шропшире для того, кто заправлял нелегальными уличными гонками из гаража на юге Лондона, но, судя по всему, они существовали и требовали от Ландо исчезать на четыре-пять часов подряд, оставляя Оскара одного в коттедже наедине с птичьим пением, паршивыми записями диснеевских мультфильмов и собственными мыслями, что было не самой лучшей компанией.              А когда Ландо возвращался, он вел себя странно.              Оскар не мог дать этому определения или с ним поспорить. Просто он был внимателен — так, что это ощущалось неправильным; осторожен — так, что это казалось непривычным; и двигался вокруг Оскара с тихой предупредительностью, не имевшей между ними прецедентов. Их отношения такими не были. Их отношения — это трение, провокации и особое напряжение, возникающие между двумя людьми, которые тянули и толкали друг друга, пока кто-то наконец не сорвется.              Но не сейчас.              Потому что их отношения не включали завтраки в постель.              Оскар уставился на миску с кукурузными хлопьями у себя на коленях и попытался найти чувство, кроме настороженности и тихой ярости. Хлопья были пресными. Молоко было еле теплым. Он проснулся двадцать минут назад, и за это время Ландо появился в дверях, исчез на кухне, вернулся с подносом, бережно поставил его Оскару на колени и отступил с таким выражением, будто ждал похвалы.              Над стоявшей на тумбочке кружкой кофе, заботливо поставленной ручкой к нему, чтобы легко было дотянуться, поднимался пар.              Оскар даже не пил кофе.              Он никогда об этом не говорил. Вопрос не поднимался. Он думал, что это очевидно. Но почему-то это казалось метафорой всей ситуации. Ландо старается. И промахивается. Оскар не может сказать ни слова, чтобы оно не разрослось во что-то большее, чем заслуживала кружка кофе. Поэтому он молчал. Сидел с подносом на коленях и остывающим кофе рядом, смотрел в стену и чувствовал особую утомленность человека, уставшего от пристального взгляда на себе и отсутствия объяснения причин.              Ландо ходил по комнате где-то на периферии: натягивал куртку, проверял карманы. Он делал это каждое утро. Собирался в спокойной домашней обстановке, двигался по тесному пространству коттеджа с растущей уверенностью. А потом — уходил.              — Я уеду через час, — сказал Ландо, не поднимая глаз. Его внимание по-прежнему было сосредоточено на молнии куртки, на маленьком серебристом бегунке, зажатом в пальцах. — Хотел спросить, не нужно ли тебе что-нибудь, пока не уйду.              Оскар посмотрел на кукурузные хлопья. Они уже начали размокать в молоке — верхний слой свернулся, и они уже не были достаточно хрустящими, чтобы издавать звук, когда он давил на них ложкой. В комнате слабо пахло несвежим кофе, сырой шерстью и антисептиком, которым Ландо постоянно обрабатывал его рану. Оскар ненавидел этот запах.              — Куда ты?              Он перевел взгляд с миски на Ландо.              — Просто нужно разобраться с кое-какой работой.              Ответ прозвучал слишком быстро. Ровно, легко и совершенно без подробностей — именно так, как говорил Ландо, когда уже решил, сколько правды Оскару позволено знать. Таким тоном он говорил с полицейскими и теми, кто задавал слишком много вопросов в пабах. Так он говорил, когда ложь еще не требовалась, но подготовка к ней уже началась.              Оскар отложил ложку.              Тихий стук металла о керамику прозвучал в тишине комнаты до нелепого громко.              — Какая работа, Ландо? — прозвучало скорее как утверждение, а не вопрос. — Мы застряли в чертовом Уэльсе, а ты руководишь развалившейся наркогруппировкой в Лондоне. Чем ты вообще можешь заниматься.              Ландо поднял взгляд от куртки. На кратчайший миг что-то промелькнуло на его лице. Возможно, веселое изумление. Определенно, то, чего не должно было быть. Оно появилось и исчезло так быстро, что Оскар мог бы и не заметить, если бы не потратил несколько месяцев, изучая, как именно меняется выражение лица Ландо, когда тот пытается вывернуться.              — Мы на границе с Уэльсом. Формально в Англии, — сказал он.              Оскар уставился на него.              — Я езжу в интернет-кафе, — продолжил британец, выпрямляясь и разглаживая куртку спереди, словно разговор был уже окончен. — В городе. Просто слежу за новостями.              — Каждый день по четыре часа?              — Важно оставаться в курсе.              Оскар смотрел на него долго. В невозмутимости лица Ландо было что-то искусственное, удерживаемое с большим усилием, чем казалось. Он уже и раньше видел, как Ландо изображает спокойствие. Сейчас он изображал его для него.              — Ты ездишь туда каждый день уже четыре дня, — сказал Оскар.              — Новости меняются каждый день, Оскар, в этом и их смысл.              Ландо развернулся к тумбочке и, потянувшись мимо Оскара, передвинул кружку с кофе на полдюйма.              Такое незначительное движение.              Бессмысленное. Почти комически бессмысленное.              Кружка ничему не мешала. Она стояла именно там, куда Ландо поставил ее двадцать минут назад, — на расстоянии вытянутой руки, но не так близко, чтобы пролить. И все же он передвинул ее, проведя пальцами по ручке и слегка сдвинув ее по лакированному дереву, словно исправление ее положения могло каким-то образом отвлечь Оскара от того, что он снова избегает смотреть на него.              Оскар почувствовал, как под ребрами начинается знакомое кипение.              — Ты не притронулся к кофе, — сказал Ландо.              Оскар посмотрел на кружку, потом на Ландо и почувствовал, как четыре дня кукурузных хлопьев, назойливых, заботливых рук и необъяснимых отъездов сжимаются в одну маленькую точку.              — Прекрати, — сказал он.              Ландо моргнул.              — Я просто говорю, он остынет…              — Прекрати, — повторил Оскар, и во второй раз вышло иначе. Ниже. Отчетливее. Он поставил миску с хлопьями рядом с кофе с аккуратной точностью, потому что, не сделай он это осторожно, опрокинул бы поднос. — Прекрати это делать.              — Делать что?              Вопрос прозвучал с какой-то открытой невинностью, которая могла бы подействовать на того, кто не провел месяцы, изучая особенности уклонений от ответов.              — Ты знаешь что.              Лицо Ландо осталось нейтральным — намеренно, что означало, что сохранять это выражение ему чего-то стоило.              — Не знаю, о чем ты…              — Твою мать, ты ведешь себя странно, — тихо сказал Оскар, и вышло жестче, чем если бы он повысил голос. — Хватит обращаться со мной как с какой-то сломанной куклой, за которой нужно ухаживать. Завтрак в постель каждое утро, маячение в дверях, кофе, который я не просил. — Он сделал паузу, давая время осмыслить сказанное. — И хватит меня избегать. Тебя нет по полдня, а когда приезжаешь, то ведешь себя так, что я тебя не узнаю. Не знаю, что хуже.              В глазах Ландо что-то промелькнуло.              — Оскар, я понятия не имею…              Слова прозвучали осторожно, взвешенно. Словно Ландо приберегал их на крайний случай и наконец решил использовать, потому что все остальные способы защиты не сработали. К тому моменту он уже переместился в кресло, но устроился в нем не слишком удобно: локти на коленях, руки не сцеплены, но прижаты друг к другу, кончики пальцев соприкасались. Он выглядел почти как молящийся. Ни один из них не был религиозен. И скорее они будут молиться несуществующему богу, чем признаются, что происходит на самом деле. Оскару было противно видеть Ландо в таком состоянии.              Он посмотрел на него.              — Нет, ты знаешь.              В маленькой, тихой комнате между ними осела невысказанность.              Коттедж был достаточно старым, чтобы скрипеть, даже когда никто не шевелился. Где-то в стенах щелкали и затихали трубы. Где к раме неплотно прилегало окно, опять шевельнулась штора. Снаружи, далеко за проселком, в мокром утре ездил трактор — его низкий, далекий гул постепенно исчезал.              Ландо смотрел в пол.              — Оскар…              — Скажи, — произнес Оскар. — Что бы это ни было. Просто скажи.              Ландо ничего не ответил. Он поджал губы и уставился на ковер с сосредоточенным выражением человека, который решил, что узор на нем — самая интересная вещь в комнате.              В груди Оскара что-то треснуло — не болезненно, скорее как будто что-то, находившееся под давлением несколько дней, наконец нашло слабое место.              — Оскар, я понятия не имею…              — Господи боже, — вырвалось прежде, чем он успел до конца обдумать. И затем низко, невыразительно и окончательно: — Какой же ты, сука, трус.              Ландо резко поднял голову. Вот оно.              Наконец-то.              Что-то настоящее.              Оскар ощутил отвратительный проблеск удовлетворения.              — Ты просто… — Оскар пошевелился, не успев подумать. В этом и заключалась проблема с давлением. В конце концов оно стало настолько сильным, что тело действовало быстрее мозга, движимое злостью, унижением и невыносимым чувством того, что с ним обращаются слишком бережно, в то время как раньше он отвечал ударом на удар.              Он скинул ноги с кровати и сел прямо.              Здоровая нога выдержала вес.              Больная — нет.              Боль взорвалась в бедре мгновенной, всепоглощающей силой. Белая и электрическая. Она насквозь пронзила бедро и позвоночник — такая внезапная и яркая, что периферия зрения на секунду зашумела. Колено подогнулось. Унизительно резкое шипение вырвалось быстрее, чем Оскар успел его остановить. Он завалился на бок, хватаясь за воздух, за тумбочку за что-то, чего не было.              Ландо оказался рядом еще до того, как Оскар успел упасть. Его руки тут же крепко и уверенно обхватили Оскара. Одна уперлась в спину, другая — под мышку, без колебаний перенимая на себя вес. Не бережно. А резво. Инстинктивно. Словно какая-то часть Ландо была готова именно к такому происшествию.              — Эй, — голос Ландо прозвучал близко, тихо, у самого уха. — Я тебя держу. Все в порядке, я тебя держу.              Оскар толкнул его.              Обеими ладонями в грудь. Достаточно сильно, чтобы Ландо отступил на шаг, но не настолько, чтобы дать ему упасть. Пальцы Ландо остались на его руке, поддерживая, но не сжимая, — до бешенства осторожно даже при отступлении.              — Убери от меня руки, блять.              Оскар толкнул его снова, на этот раз сильнее.              От нового движения нестерпимо заныла нога. Ему было плевать. Боль почти отрезвляла, давала что-то чистое и простое, что можно ненавидеть.              — Хватит. Хватит быть…              — Оскар…              — Дай сдачи.              Голос чуть надломился. Именно это он ненавидел больше всего.              — Хватит стоять тут и осторожничать со мной. Трус. Дай сдачи.              В лице Ландо что-то изменилось. Сначала медленно. Едва уловимо. Будто смотришь, как меняется погода над темной водой.              Выверенное нейтральное выражение, которое он сохранял четыре дня, начало меняться. Сперва потемнели глаза. Потом напряглась челюсть — слишком похоже на злость, чтобы быть сожалением, и слишком похоже на сожаление, чтобы быть злостью. Плечи расправились.              Он нацеленно шагнул вперед. А когда заговорил, в его голос не осталось и следа той управляемой мягкости, которую Оскар начал презирать.              — Что ты хочешь, чтобы я сделал, а? — затребовал Ландо.              Прозвучало резко, незащищенно. Из-под осторожного голоса прорезался настоящий. Тот, который Оскар пытался вытянуть из него уже несколько дней.              — Хочешь, чтобы я наорал на тебя? Сказал, что ты виновен в произошедшем? Что хотел бы, чтобы ты не приближался ко мне и моей команде?              Теперь он стоял близко.              Достаточно близко, чтобы Оскар видел напряжение в его шее. Достаточно близко, чтобы заметил мелкую дрожь в челюсти, то, как его глаза потемнели от чего-то, что было не вполне злобой, но жило с ней бок о бок. От чего-то более дикого. Чего-то, у чего имелись зубы.              Оскар почувствовал, как внутри что-то улеглось. Что-то, что днями тянуло, вдруг стало опасно тихим.              Он усмехнулся.              Не по-доброму.              Так бы не пошло.              — Вот и ты, — сказал Оскар. — Долго же ты тянул. Тряпка, блять.              — Не смей меня так называть.              Голос Ландо упал до тихого и опасного. Он снова сделал шаг, сокращая оставшееся между ними расстояние, пока Оскар не почувствовал жар, исходящий сквозь тонкий хлопок его рубашки. Ландо пах дождем, старой кожей и слабой остротой кофе, который он каждый раз варил для Оскара, делая вид, что не замечает его безразличия.              Оскар не дернулся. Он стоял на здоровой ноге со вздернутым подбородком и стиснутыми челюстями и смотрел на Ландо с особой непоколебимостью, которая, как он знал по опыту, выводила Ландо больше всего.              Ландо был ниже его ростом. Обычно Оскар замечал это задней мыслью. Но согнутая в колене нога, снимавшая вес с бедра, вынудила наклониться вперед и сократить расстояние еще больше. Ландо выпрямился полностью, отвел плечи назад, и Оскару пришлось поднять голову, чтобы удержать его взгляд. Странная инверсия. Она ему не нравилась. Но и глаз отвести он не мог.              — Заставь, — сказал Оскар.              Слова повисли в воздухе. На одно приостановленное мгновение ничего не происходило.              Затем Ландо его поцеловал.              Нет.              Слишком аккуратное слово.              Их рты столкнулись, как в ударе, грубо, мгновенно — сплошь зубы, слюна и жар. Этот поцелуй имел отношения к романтике меньше, чем к четырем дням кукурузных хлопьев, кофе, мельтешения на периферии, страха и всего того ужасного, что ни один из них не осмеливался произнести вслух.              Из горла Оскара вырвался низкий звук, и он обеими руками схватил Ландо. Притянул его жестче. Используя сопротивление его тела, он выпрямился. Нога болела нестерпимо, но он игнорировал боль.              На одну безумную, глупую секунду он встал во весь рост.              Тяжело дыша, Ландо отстранился ровно настолько, чтобы оглядеть его, и что-то в его лице надломилось еще сильнее. Взгляд быстро упал на губы Оскара, а потом вновь поднялся.              Потом в движении пришли руки Ландо.              Одна поймала его челюсть, пальцы крепко сжали углы, наклоняя лицо вниз, прежде чем Оскар успел насладиться преимуществом в росте хотя бы на секунду дольше. Вторая нашла здоровое бедро, сжала достаточно сильно, чтобы у Оскара перехватило дыхание, и толкнула.              Оскар упал на кровать.              Матрас ударил под колени, затем в бедра, потом в плечи. Одеяло под ним смялось. Из легких вырвался грубый выдох, и еще до того как Оскар успел осознать происходящее, вслед за всем на него обрушился вес Ландо.              На долю секунды Оскар позволил этому случиться. Дал инерции улечься. Позволил Ландо думать, что он выиграл.              А затем он дернулся.              Боль вспыхнула в раненом бедре так остро, что на затылке мгновенно выступил пот. Он не обращал на нее внимания, сосредоточившись на том, что его тело больше не могло иметь права на собственное мнение. Он схватил Ландо за плечо и бедро, уловил момент, когда от неожиданности тот потерял равновесие, и воспользовался им.              Они перекатились.              Ландо оказался под ним с ошеломленным, испуганным возгласом, ударившим Оскара куда-то вниз живота.              Пока Ландо не успел среагировать, Оскар навалился на него всем весом, уперев одну руку рядом с его головой, а второй стискивая простыню так сильно, что та пошла волнами.              Бедро беспощадно жгло, но он не издал ни звука.              И посмотрел на Ландо сверху.              Ландо смотрел на него снизу. Его грудь вздымалась. Волосы растрепались. Глаза потемнели, и в них застыло сложное выражение, которое Оскар по-прежнему не мог прочесть. Он не сопротивлялся. Не спихивал с себя. Просто смотрел на Оскара с приоткрытыми губами и неровным дыханием, словно тот был одновременно тем, чего он хотел, и тем, что он до ужаса боялся сломать.              Это выражение разозлило Оскара сильнее, чем следовало. И одновременно от него что-то внутри заболело так, что не выразить словами. Оскар держал собственный вес на одной руке. Нога кричала от боли.              — Ты себе навредишь, — сказал Ландо.              — Я в порядке.              — Твоя нога…              — Я сказал, в порядке.              Ландо держал его взгляд еще секунду. Потом, с той медленной решимостью, казавшейся опаснее всего, что он мог сделать, он положил ладонь на челюсть Оскара. Большой палец лег на скулу, тепло и бережно, будто проверяя, нет ли жара, повреждений или точной границы, где заканчивалась ярость Оскара и начиналось что-то более пугающее.              Оскар замер.              Глаза Ландо скользили по его лицу. Медленно. Оценивающе. Сжатые губы. Влажные у висков волосы. Поверхностное дыхание от усилия удерживать себя на весу. Сузившая зрачки боль, хотя Оскар отказывался это признавать.              Большой палец сдвинулся. Легкое движение по скуле Оскара, потом ниже, к уголку рта.              На полсекунды Оскар перестал дышать. Пальцы Ландо коснулись его губ так нежно, что это казалось непристойнее, чем поцелуй.              — Ты идиот, — сказал Ландо. Его голос утратил всю резкость.              Австралиец мгновение молчал, вдруг остро ощутив тепло чужой ладони, ощутив, как близко они находились и как ни один из них ничего с этим не делал, как тело Ландо лежало под ним — все еще напряженное, но уже не готовящееся к драке.              — Ландо, — произнес он.              — Да?              — Хватит болтать.              Он опустился.              На этот раз медленнее. Без злости в движениях. Без давления, ищущего выхода. Ладонь Ландо осталась на его челюсти, и Оскар почувствовал, как тот слегка сместился, подставляя навстречу рот.              Их губы встретились мягко. Ничего похожего на то, что было ранее. Ни зубов. Ни вызова. Ни жестокости, замаскированной под желание.              Рот Ландо всего лишь осторожно приоткрылся под его губами. Дыхание сбилось, что невозможно было скрыть, даже прилагая усилия, а Оскар целовал его так, словно пытался вспомнить, каково это — когда тебя касаются, а не хватают, когда тебя держат, а не управляют тобой. Другая ладонь Ландо нашла его бок и, не сжимая, просто устроилась на ребрах, словно считывая сердцебиение Оскара сквозь кости.              Оскару следовало отстраниться раньше.              Нога болела уже достаточно сильно, чтобы боль перестала быть острой и стала чем-то более глубоким, более тяжелым, пульсирующим в такт сердцу. Каждая секунда, пока он удерживал себя над Ландо, посылала сквозь бедро новую волну жара. Но он ничего не сделал, чтобы это исправить. До момента, пока Ландо не издал ему в губы тихий звук — такой слабый, что Оскар едва его не пропустил.              Облегчение.              Вот что его сломило. Оскар отстранился и посмотрел на него. Ландо посмотрел в ответ.              В коттедже было очень тихо. На окне колыхалась занавеска. Где-то снаружи крикнул и умолк вяхирь. Одеяло наполовину сползло с кровати. Одна подушка упала на пол. Костыли по-прежнему стояли у стены, именно там, где их поставил Ландо, — достаточно близко, чтобы Оскар мог дотянуться без помощи.              От этого в груди снова стало тесно. Нога болела так сильно, что скоро ему придется сменить положение, хочет он того или нет. Но пока он не двигался.              — Ты все еще ведешь себя странно, — наконец сказал Оскар.              Ладонь Ландо осталась на его ребрах.              — Знаю.              — Собираешься рассказать мне почему?              На самом деле это был не вопрос.              Ландо, кажется, это понял, потому что не стал воспринимать его как вопрос.              Какое-то мгновение он смотрел в потолок. Его челюсть едва заметно двигалась. Рука на ребрах Оскара не шелохнулась, но пальцы один раз сжались на ткани футболки почти непроизвольно.              — Когда я нашел тебя на той дороге… — начал он.              — Ландо…              — Дай мне сказать.              Оскар закрыл рот.              Ландо продолжал смотреть в потолок. На секунду Оскару показалось, что на этом он и остановится. Что признание упрется Ландо в зубы и дальше не пройдет. Он почти видел, как тот пытается проглотить его, свернуть во что-то более приличное, менее унизительное, в то, что можно сказать, не раскрывая перед Оскаром самую уязвимую и хрупкую часть себя.              Но потом Ландо вдохнул.              Его голос звучал выверенно, словно каждое слово было выбрано из очень короткого списка.              — Когда я нашел тебя на той дороге, я не знал, жив ли ты.              Горло Оскара сжалось.              Ландо по-прежнему на него не смотрел.              — И я… — Он замолчал. Медленно выдохнул через нос. — Я запаниковал. По-настоящему запаниковал. Как будто я одновременно оплакивал тебя и пытался спасти, а потом ты очнулся и оказался здесь, и я все равно не мог…              Он оборвал себя, плотно сжав губы.              Оскар ничего не сказал. Он чувствовал ладонь Ландо на своих ребрах, теплую и твердую, и под ее твердостью ощущал его напряжение. Ему стоило огромных усилий не отступить от того, что он уже начал говорить.       Британец сглотнул.              — Я не знаю, как теперь быть рядом с тобой, чтобы это не было чересчур.              В комнате повисла тишина.              Оскар оглядел его сверху. Линия челюсти. Как тот до сих пор избегал его взгляда. Как ладонь, сводившая Оскара с ума четыре дня, вечно проверявшая, вечно колебавшаяся поблизости, вечно осторожная, теперь лежала на нем как признание.              — Итак, кукурузные хлопья, — произнес Оскар.              Что-то дрогнуло в выражении лица Ландо — что-то близкое к легкой мягкой улыбке.              — Кукурузные хлопья, — согласился он.              — Я, кстати, не люблю кофе.              Ландо моргнул.              — Я не знал.              — Ты знаешь меня уже несколько месяцев.              — Напитки обычно делаешь ты.              — Да, потому что ты ленивый мудак.              Теперь Ландо улыбнулся по-настоящему. Слегка, нехотя и совершенно искренне — той улыбкой, которая добиралась до глаз прежде, чем он успевал что-либо с ней сделать. Оскар почувствовал ее где-то глубоко в груди и решил ничего не говорить по этому поводу.              — Не дави на больную ногу, — тихо сказал Ландо.              Оскар в кои-то веки не стал спорить. Он осторожно слез с Ландо и опустился на матрас рядом, двигаясь медленно и стараясь расположить бедро так, чтобы оно не наказало его немедленно за сам факт существования.              Получилось не очень.              Как только вес сместился, боль взорвалась в ране горячей, тянущей волной. Он зашипел сквозь зубы, резко сжав челюсти, чтобы не застонать, и вцепился пальцами в одеяло, пока волна не схлынула достаточно, чтобы он снова мог дышать нормально. Какое-то время он полежал, уставившись в потолок.              Ландо сел рядом.              Оскар почувствовал его взгляд раньше, чем увидел. Тот самый, особенный. Проверяющий. Тот, что бесил четыре дня и теперь — вопреки здравому смыслу — раздражал значительно меньше.              — Идет кровь, — сказал Ландо.              Оскар опустил взгляд.              Сквозь повязку на бедре проступило темное пятно, небольшое, но расползающееся по краям, пропитывая ткань неровным кольцом. От этого вида боль внезапно стала более реальной, словно тело ждало визуального подтверждения, чтобы осознать проблему в полном масштабе.              — Хм, — вырвалось у Оскара.              — Возможно, ты надорвал шов.              — Отлично.              Ландо уже двигался. Кровать качнулась, когда он встал. Оскар смотрел, как он пересекает комнату с какой-то резвой, сдерживаемой паникой, которая еще десять минут назад привела бы его в бешенство, а теперь вызывала лишь смутное чувство вины.              — Я принесу антисептик и свежие бинты.              — Ага.              Оскар помедлил, глядя в потолок. Потом, отчасти потому, что это было правдой, а отчасти потому, что он уже попросил об одном и мог заодно покончить и с другим, добавил:              — Мне еще нужно в душ. Я не мылся, наверное, дней шесть.              Ландо остановился в дверях и медленно обернулся.              — Шесть дней, — повторил он.              — Плюс-минус.              — Почему ты ничего не сказал?              Оскар кинул на него красноречивый взгляд.              — Тебя здесь, в общем-то, не было.              Ландо выдержал его взгляд секунду и проявил порядочность, не став спорить.              — Хорошо, — бросил он.              Он вернулся в комнату и посмотрел на костыли у стены.              — Я могу отнести тебя в ванную. Только подожди.              — Да пошел ты, приятель.              Ландо замер, переводя взгляд с Оскара на костыли. Секунду существовала весьма реальная вероятность, что они заново начнут спор.              — Дай их, — сказал Оскар, кивнув на костыли. — Можешь помочь мне с душем, но носить меня на руках я больше не позволю. Это было унизительно.              — Ничего унизительного. Ты был ранен.              — Ландо. Костыли.              Ландо посмотрел на него с выражением человека, раздумывающего, стоит ли настаивать. Здравый смысл, очевидно, победил. Он протянул костыли без единого слова.              Оскар взял их и поднялся контролируемым движением и с той концентрацией, которую не собирался признавать вслух. Основную нагрузку приняли руки. Остальную — здоровая нога. Раненое бедро пульсировало в агонии. Он встал на здоровую ногу, поправил хват на рукоятках и посмотрел на Ландо.              — Окей, — сказал он. — Веди.              Ландо повел. Он держался ровно на той дистанции, достаточной, чтобы не выглядеть так, будто его не было поблизости. Руки опущены, но не расслаблены. Готовые подхватить, если понадобится. Готовые спасти от последствий собственного упрямства.              Оскар закатил глаза за его спиной. Коридор был узким, а половицы прогибались там, где не следовало. Стены слегка накренялись внутрь, старая штукатурка потрескалась от времени и сырости. Костыли Оскара глухо стучали о дерево, и каждый шаг заставлял его слишком тщательно обдумывать, куда перенести вес. Он ненавидел каждую секунду.              Ландо, стоит отдать ему должное, ничего не говорил. Что было почти хуже.              Ванная была маленькой — настолько, что двум людям в ней приходилось договариваться, где кому стоять. Вдоль одной стены тянулись открытые трубы. Узкая раковина треснула у слива. Душ висел над ванной за пластиковой шторой, повидавшей лучшие времена; ее выцветший рисунок прилипал от влаги сам к себе.              Оскар осмотрел комнату, затем свою ногу и ванну. И почти сразу заключил, что его ждет кошмар.              — Сначала повязка, — сказал Ландо, присаживаясь перед ним на корточки, прежде чем Оскар успел возразить.              Оскар оперся о дверной косяк и позволил ему работать, хотя демонстративно смотрел в потолок, пока руки Ландо касались бинтов на его бедре. Ванная была слишком маленькой. Слишком теплой. Слишком тесной. Он чувствовал жар плеча Ландо у бедра, слышал размеренный ритм его дыхания, пока тот осторожно отлеплял край повязки.              Бинты потянули рану.              Челюсть Оскара сжалась.              Ландо заметил — естественно, заметил.              — Прости, — пробормотал он.              — Я ничего не говорил.              — И не нужно.              Оскар тогда и посмотрел на него сверху.              Ландо не поднял взгляда. Его внимание было приковано к бинту, к уродливому пятну крови под ним, к увечью, которое нанесла собственная глупость Оскара. На его лицо вернулась мягкость, но не та, что прежде. Не хрупкая, вынужденная. А более спокойная. В каком-то смысле она была даже хуже. Потому что была честной.              Повисло короткое, тяжелое молчание.              — Два шва, — сказал наконец Ландо. — Нико не обрадуется.              — Нико здесь нет.              — Придется их переделывать.              — Потом, — сказал Оскар.              Ландо поднял на него взгляд с пола. Глаза его были широко распахнуты, в них читалась неуверенность, темные ресницы обрамляли их зелень, а губы чуть приоткрылись, словно он хотел выдохнуть.              Если бы Оскар не страдал агонией, он, возможно, оценил бы вид.              Было что-то странное в том, чтобы видеть Ландо под таким углом. Сидящим на корточках перед ним на полу ванной, одним коленом на потрескавшейся плитке, ладонями все еще замершими на бедре Оскара. Его волосы упали на лоб, слегка завились на концах от влажности, а резкий свет ванной ловил цвет его глаз так, как Оскар не замечал прежде.              Не когда Ландо ухмылялся ему через весь склад, или высовывался из окна машины, или провоцировал его на споры только ради одного удовольствия смотреть, как Оскар огрызается в ответ.              Теперь он выглядел молодо. Не мягко. Ландо редко бывал мягким — во всяком случае, это не длилось долго.              Но еще он был и неуверенным.              Оскар сглотнул.              — Мне сейчас надо раздеться.              — Хорошо.              Ландо поднялся, но не отвел взгляд.              Секунду ни один из них не пошевелился.              Ванная была слишком мала для этого. Уже слишком теплая, хотя душ еще не был включен, слишком тесная из-за наличия двоих людей и всего того, что они не произносили, но что плотно втиснулось в пространство между их телами. Оскар слышал, как слабо капает вода из крана в ванну, как неровно перестукиваются трубы в стене, как хрипло дышит Ландо, стоявший перед ним и отчаянно пытавшийся казаться невозмутимым, несмотря на то что Оскар собирался раздеться в трех футах от него.              Оскар поправил хват на одном костыле.              — Собираешься смотреть?              Ландо моргнул, будто слова дошли до него с секундным опозданием.              — Что?              — Ты пялишься.              — Нет.              — Да.              — Я слежу, чтобы ты не упал.              — Ну конечно.              Челюсть Ландо едва заметно сдвинулась. На одно короткое, знакомое мгновение Оскар подумал, что тот сейчас начнет спорить. Подумал, что вот-вот укусит в ответ, что вернется легкая резкость, закатывание глаз, от которых хотелось то ли ударить, то ли поцеловать — в зависимости от обстоятельств. Но потом взгляд Ландо всего раз упал на потемневший от крови бинт.              Спор умер, не успев начаться.              Это раздражало Оскара больше всего.              Он осторожно оперся на край раковины и подцепил костыль под мышку. Положение было неудобным: вес почти целиком перенесся на здоровую ногу, одна рука стиснула фарфор, вторая нащупывала подол футболки. Движение неприятно потянуло ребра еще до того, как он хоть сколько-то приподнял ткань.              Ландо заметил. Разумеется, заметил. Его взгляд стал более пристальным, и он шагнул вперед.              — Я могу…              — Нет.              Ландо закрыл рот.              Оскар выдохнул через нос и стянул футболку через голову.              Должно было быть просто.              Но нет.              Ткань задралась на плечах, ненадолго зацепилась сзади, где прилипла к коже от высохшего пота. Когда он поднял руки, под плечами и в верхней части спины расцвела глубокая, отвратительная боль. Он скривился против воли, сжал зубы, пока мышцы пронзала боль, которую он, судя по всему, игнорировал уже несколько дней.              Футболка в конце концов поддалась. Оскар медленно, одной рукой стянул ее и скинул на закрытую крышку унитаза.              За его спиной Ландо шумно втянул воздух.              — Господи боже, Оск, — тихо сказал он. — Синяки.              Оскар посмотрел вниз. Если честно, последние несколько дней он был так зол на Ландо и так сосредоточен на боли в ноге, что толком не обращал внимания на остальное тело.              Наверное, это было глупо. И очень в его духе.              Торс выглядел так, будто принадлежал кому-то другому. Подтянутое, стройное тело было знакомо: твердая линия мышц под кожей, форма, которую он знал по раздевалкам, по зеркалам и по безразличию, с которым он жил в собственном теле до того, как оно сделалось предметом беспокойства для всех остальных. Но теперь этот привычный вид был повсюду нарушен. Черно-лиловые синяки расползались по ребрам неровными пятнами, темными в центре и желтеющими по краям, сходя в болезненную зелень там, где спускались к боку. Старый шрам почти терялся под ними — бледная линия слилась с пятнистыми следами удара.              Вдоль бока растянулся широкий синяк — он не помнил, как его получил. Еще один — под ребрами. На плече виднелись тени в форме пальцев, хотя от чего они, он не мог сразу сказать.              Оскар уставился на себя. Несколько секунд он молчал. Ванная, казалось, сузилась вокруг него.              — Они не болят, — быстро сказал он. Ложь стала очевидной в тот же миг, как слетела с губ.              Теперь, когда он их увидел, все тело словно вспомнило себя. Ноющая боль, преследовавшая его фоновым шумом все эти дни, нахлынула разом, расходясь от синяков к пустотам между ними. Ребра болели при каждом вдохе. Плечо ныло там, где его задела футболка. Бок пульсировал в такт бедру. Кожа ощущалась слишком тугой, слишком чувствительной, будто даже прикосновение воздуха требовало слишком многого. Он попытался успокоить дыхание. Дышать тоже было больно.              — Профессиональный риск — попасть в аварию, — сказал Оскар.              Ландо не засмеялся. Оскар, честно говоря, и не ждал, но что-то внутри него все равно сжалось, пока Ландо просто стоял и смотрел на него с тем же ужасным выражением.              Глаза Ландо скользили по его телу, но не так, как раньше: не с жаром, не с вызовом и не с тем темным желанием, что подожгло нервы Оскара на кровати. А медленнее. Осторожнее. Его взгляд скользил по синякам, словно каждый добавлял ему повод винить себя. Мышца на его челюсти единожды дернулась. Пальцы сжались у боков в кулаки.              Оскар наблюдал за ним.              Смотрел, как он пытается не протянуть руку.              Смотрел, как у него не получается.              Ландо шагнул ближе.              — Можно? — спросил он.              Оскар почти огрызнулся за вопрос. Почти сказал ему перестать осторожничать, перестать вести себя так, будто ему нужно разрешение на каждый вдох рядом с ним. Но слова застряли в горле — потому что рука Ландо еще не лежала на нем. Потому что он ждал. Потому что было что-то тихо невыносимое в том, каких усилий ему стоило спросить, а не считать это само собой разумеющимся.              Оскар отвел взгляд первым.              — Да.              Ландо двинулся так, словно любая резкость могла заставить Оскара передумать. Пальцы легли чуть ниже ребер Оскара, подальше от самого темного синяка и настолько осторожно, что поначалу Оскар едва их почувствовал. Только тепло ладони. Только легкую шершавость подушечек пальцев на коже, ставшей чувствительной от слишком долгого пребывания в постели.              Затем большой палец Ландо сдвинулся. Дыхание Оскара перехватило.              — Прости, — тут же сказал Ландо.              — Все хорошо.              — Нет.              Оскар резко глянул на него сверху.              Взгляд Ландо по-прежнему был прикован к его ребрам. Лицо напряглось так, что Оскару это не понравилось. Он был сосредоточен, но не в практическом плане. Так неподвижно стоят люди, которые могли бы совершить в противном случае глупость.              — Ландо.              — Некоторые из них глубокие.              — Да, ну. Машина была быстрая.              Глаза Ландо метнулись вверх, к его глазам.              Оскар пожалел об этом сразу же, как увидел его лицо. Шутка не удалась. Или, наоборот, попала точно в цель. Ландо выглядел так, словно кто-то надавил пальцем прямо на рану, которую он старался выдавать за зажившую.              Оскар неловко поерзал.              Движение заставило бедро запульсировать.              Он крепче стиснул раковину.              — Не делай этого, — сказал Ландо.              — Чего?              — Не шути так.              Оскар нахмурился.              — Я всегда так шучу.              — Знаю.              — Тогда в чем проблема?              Рука Ландо соскользнула с его ребер — но лишь потому, что он, кажется, осознал, что все еще его касался. Отсутствие прикосновения ощутилось сразу и остро.              — Проблема в том, что я продолжаю это видеть, — сказал Ландо.              Его голос был тихим, и Оскар замер.              Ландо смотрел не на его лицо, а в стену позади. На облупившуюся краску возле окна. На конденсат, собравшийся на подоконнике. Куда угодно, только не на Оскара.              — Когда ты говоришь такое, — продолжил он, — я продолжаю видеть горящую машину. И дорогу. И тебя без движения. Так что просто… — Он осекся, стиснув зубы. — Просто не надо. Пока — не надо.              Оскар не знал, как ответить. Он мог справиться со злостью. С криком Ландо. Он понимал, почему тот огрызается в ответ, дерется с ним, опрокидывает на матрас и целует так, словно хочет залезть Оскару под ребра и согнуть его пополам. Но это было сложнее.              Некоторое время Оскар просто смотрел на него, а затем снова опустил взгляд на синяки. Минуту назад они казались почти абстрактными. Уродливыми, но далекими. Свидетельством того, что случилось с его телом, пока он был слишком занят выживанием, чтобы обращать внимание. Теперь же они выглядели так, будто Ландо был заперт с ними на несколько дней.              Оскар сглотнул.              — Точно, — сказал он.              Вышло грубее, чем хотелось.              Ландо один раз кивнул.              — Включишь душ, или мы так и будем стоять, любуясь обстановкой?              Ландо выдохнул.              — Да, — произнес он. — Да, конечно.              Он повернулся к ванне и отодвинул штору. Кольца проскрежетали по металлической штанге, и от этого звука у Оскара свело плечи. Ландо потянулся внутрь и повернул ручку душа. Секунду трубы издавали ужасный стук внутри стены, словно весь коттедж возражал против просьбы дать горячую воду. Потом душ с яростной силой зафыркал.              Струя воды ударила в дно ванны, сперва слишком жестко, и холодные капли выплеснулись через край на рукав Ландо.              — Блять, — пробормотал он, дернувшись назад.              Оскар улыбнулся помимо воли.              — Ты там в порядке?              Ландо бросил на него взгляд через плечо.              — Что-то не так с трубами.              Оскар смотрел, как он настраивает температуру, осторожно подставляя ладонь под струю и отдергивая. Проверил дважды. Потом в третий раз.              Оскар поднял бровь.              — Это вода, приятель. Я не ребенок.              Ландо не повелся.              — Слишком горячая навредит синякам.              Оскар открыл рот и снова закрыл, потому что, к несчастью, Ландо, скорее всего, был прав. В последнее время такое случалось слишком часто.              Комната вокруг них начала меняться, по мере того как нагревалась вода. Пар собирался медленно, затуманивал по краям зеркало и смягчал резкие очертания раковины, щербатой плитки и старых труб. Постепенно ванная теплела, влажный жар липнул к голой коже Оскара, пока от него не запульсировали синяки.              Бедро дергало болью, ребра ныли.              Старая повязка полусвободно висела на ноге, и в середине ее расползалось темное пятно.              — Так, — пробормотал Ландо, оборачиваясь.              Его глаза опустились, но на этот раз не к груди Оскара. Куда-то ниже. К поясу боксеров. И тут же метнулись в сторону.              Оскар смотрел на него. Ландо смотрел на стену. Оскар уставился пристальнее. По шее британца начал разливаться румянец.              — О, да ради бога, — сказал Оскар.              — Я проявляю уважение.              — Ты ведешь себя нелепо.              — Я стараюсь не делать ничего странного.              — Это уже странно. Ты стоишь со мной в ванной, пока я полуголый истекаю кровью.              — Вот и я о том же.              Оскар смотрел на него одну долгую секунду.              Затем, потому что устал, все болело и он был эмоционально истощен и все еще злился, сказал:              — Ты буквально раздевал меня и видел голым раньше.              Ландо резко повернул голову. Оскар с мелочным удовлетворением наблюдал, как румянец добирается до его ушей.              — Это было другое.              — Какое?              — Просто другое.              Ландо провел ладонью по лицу — настолько знакомым жестом, что у Оскара нечто отпустило в груди. Вот и он — снова. Раздраженный. Взволнованный. Живой. Не тот призрак, что приносил кукурузные хлопья и исчезал в городе каждый день. Оскар ухватился за мысль.              Потом оглядел себя и вспомнил о насущной проблеме.              Залезать в ванну будет адом. Снимать боксеры, скорее всего, еще хуже. Он мог справиться сам. Наверное. Будет больно. Может усилиться кровотечение. Он почти наверняка потеряет равновесие, и тогда у Ландо снова проявится то самое выражение, и Оскару придется сказать что-то жестокое, просто чтобы не показывать, что ему все равно.              Ландо смотрел на него внимательно и ничего не говорил.              Оскар выдохнул.              — Отвернись, — сказал он.              Ландо повернулся лицом к двери. Плечи его напряглись, ладони раз сжались по бокам, словно ему нужно было куда-то их деть, но он не доверял себе.              Оскар мгновение смотрел ему в спину. На влажные кудри на затылке, на бежавшее вниз по линии позвоночника напряжение.              Оскар стянул остатки одежды со значительно меньшим изяществом, чем предпочел бы. Это заняло слишком много времени. Болело все. Пришлось вцепиться в раковину так сильно, что побелели костяшки, а в какой-то момент раненая нога задрожала под его весом с такой внезапной силой, что под ладонью скрипнул фарфор.              Голова Ландо слегка дернулась на звук, но он не обернулся. Оскар оценил это сильнее, чем ему хотелось.              — Все, — сказал он.              Ландо повернулся обратно.              Его взгляд держался на лице Оскара с такой агрессивной решимостью, что тот едва не рассмеялся.              — Можешь смотреть достаточно долго, чтобы я не умер, — сказал Оскар.              Ландо поджал губы.              — Не смешно.              — Да, — согласился Оскар секунду спустя. — Наверное, не смешно.              Ландо потянулся за полотенцем и протянул его Оскару — не чтобы прикрыть, а чтобы дать выбор. Оскар взял полотенце и обернул вокруг талии так, насколько было возможно, балансируя на одной ноге. Это было неуклюже и раздражающе, и Ландо пришлось очень постараться, что не подать виду.              Затем — ванна.              — Могу помочь залезть.              — Можешь помочь. Поднимать меня — нет.              — Я и не собирался.              Оскар кинул на него взгляд.              Ландо поднял обе руки.              — Не собирался.              — Я уверен в обратном.              — Я подумал об этом.              — Хотя бы честно.              — Пробую что-то новое.              Оскар фыркнул — что могло сойти за смех, если бы он не был так измотан.              Ландо встал рядом с ним: одна ладонь зависла у его локтя, вторая — возле талии, но не касаясь. Оскар поправил костыль, а потом почти сразу понял, что он бесполезен, когда нужно забраться в ванну.              Он ненавидел ванну. Он ненавидел Шропшир. Он ненавидел машины. Он ненавидел дурацкое интернет-кафе Ландо. Он ненавидел факт, что единственный выход — позволить Ландо помочь.              — Так, — тихо сказал Ландо. — Сначала здоровая нога.              — Я знаю, как работают ноги.              — Оскар.              В его тоне было достаточно предостережения, чтобы заставить Оскара взглянуть на него. Лицо Ландо опять стало серьезным. Сосредоточенным.              — Позволь мне помочь тебе, — сказал он. — Всего на десять секунд. Потом можешь снова занудничать.              Оскар глянул на него. В кудрях у виска Ландо клубился пар. Взгляд был твердым. Все еще обеспокоенным, да, но не позволяющим чувствам взять верх. Не подразумевающим обращение с Оскаром как со стеклом. Они просто просили его, прямо, перестать усугублять ситуацию из гордости.              — Хорошо.              Ладонь Ландо легла ему на талию. Оскар крепче сжал край раковины и перенес здоровую ногу через бортик ванны. Движение потянуло бедро, но терпимо. Ступня нашла скользкое дно ванны, и вторая рука Ландо тут же поймала его за предплечье.              — Осторожно, — сказал Ландо.              — Я ранен, а не беспомощен.              — Я не говорил, что ты беспомощен.              — Подумал.              — Я много чего думаю.              Оскар посмотрел на него.              Губы Ландо дрогнули, но Оскар, вопреки здравому смыслу, почувствовал себя лучше.              С раненой ногой было хуже. Не существовало изящного способа ее переместить. Безболезненного тоже. Ландо чуть присел, принимая на себя больше веса Оскара, чем хотелось признавать, пока тот поднимал ногу с отвратительным, бездыханным усилием, от которого по краям зрения посыпались искры. Нога прошла над бортиком ванны едва на дюйм и опустилась на дно слишком жестко. Боль продрала тело, и он издал звук прежде, чем сумел его остановить.              Хватка Ландо мгновенно сжалась.              — Держу.              Оскар зажмурился. Слова должны были разозлить его, но нет. Возможно, за все утро это было самым тревожным событием.              Он постоял мгновение под струями, упираясь рукой в кафельную стену, пока ладонь Ландо все еще лежала у него на талии. Горячая вода стекала по плечам и вниз по спине, попадала на синяки и прорастала сквозь них ощущением, не похожим ни на боль, ни на облегчение. Первое прикосновение воды к коже было почти невыносимым. Ее жар растекался по высохшему поту, застарелому страху и затхлому дискомфорту шести дней в постели, на что тело Оскара ответило дрожью, которую он не сумел скрыть.              Вода стекала по рукаву Ландо, отчего темнела ткань.              — Ты мокнешь, — сказал Оскар.              Ландо глянул на себя, будто только заметил.              — Профессиональный риск — находиться рядом с тобой.              Оскар смотрел на него пристально.              А потом, несмотря на боль, несмотря на кровь, несмотря на унизительное положение, в котором сейчас находился — обнаженный, наполовину поддерживаемый, в ужасной ванне в ужасном коттедже, — он засмеялся. Всего раз. Грубо, едва дыша. Но искренне.              Ландо поднял на него взгляд. Появившаяся на его лице улыбка была маленькой и удивленной, словно он не ожидал, что шутка будет вознаграждена. Словно на секунду забыл, что такое еще возможно. Что они все еще могут быть такими — даже после дороги, после крови, после четырех дней кукурузных хлопьев и молчания.              Оскар отвел глаза первым.              — Заткнись, — пробормотал он.              — Я молчал.              — Ты выглядел самодовольно.              — А я самодоволен.              — Так и понял.              Улыбка Ландо угасла медленно, но не до конца. Вода текла между ними. Оскар перенес больше веса на стену и на мгновение закрыл глаза. Тепло начало расслаблять плечи, облегчая верхний слой ноющей боли, даже несмотря на протестующие синяки. Бедро все еще жгло горячей, злой пульсацией под испорченной повязкой, но в остальном он снова начинал чувствовать себя не как набор травм, а как единое целое. Израненное. Но свое.              Он услышал, как шевельнулся Ландо.              — Можешь стоять? — спросил тот.              — Пока да.              — Скажи, как не сможешь.              Оскар приоткрыл один глаз.              Ландо теперь не улыбался. Он стоял наполовину под струями — рукав промок, волосы на концах стали влажными — и смотрел на Оскара с такой искренностью, что ванная делалась еще теснее. Оскар не знал, что ответить. И сказал единственное, что мог:              — Дай мыло.              Ландо задержал взгляд еще на секунду. Потом потянулся в сторону.              — Ага, — тихо сказал он. — Ладно.              Это длилось, может, тридцать секунд. Скорее всего, даже меньше. Оскар взял мыло и второй рукой уперся в стену. Ландо отступил на полшага — все еще близко, все еще наготове, но создавая иллюзию пространства. Горячая вода струилась по плечам Оскара, вниз по груди, по уродливой карте синяков на ребрах. Ему удалось провести мылом по ключице. Потом, с трудом, по плечу. На третьем движении тело его предало.              Всю работу выполняла здоровая нога, перенявшая большую часть веса — мышцы дрожали от усилия удерживать вертикальное положение, пока раненая без толку болталась под телом, потерявшим всякий интерес притворяться функционирующим. Рука чуть соскользнула с мокрой плитки. Колено коротко, изнеможенно содрогнулось.              Ландо заметил раньше, чем Оскар почувствовал, что происходит.              — Оскар.              — Я в поря…              Здоровая нога подогнулась. Ровно настолько, чтобы мир накренился, плитка пошла рябью, и раненое бедро Оскара вспыхнуло такой болью, что из легких вышибло весь воздух.              Ландо поймал его. Разумеется, поймал. Одна рука обхватила его за талию, вторая поперек груди — достаточно крепко, чтобы у Оскара не осталось выбора, кроме как прижаться обратно к нему. Мыло с мокрым, глухим шлепком упало на дно ванны.              Секунду Оскар не мог ничего произнести. Он ненавидел то, что тело обмякло и сделалось беспомощным, облокотившись о Ландо. Ненавидел, что дыхание стало поверхностным. Ненавидел, что Ландо чувствовал прошибавшую его дрожь — потому что не мог не почувствовать, когда держал на себе вес Оскара.              Душ продолжал лить на них обоих. Рубашка Ландо насквозь промокла и прилипла к плечу и груди там, где Оскар прислонился к нему спиной. С его подбородка капала вода.              — Оскар, — снова сказал Ландо.              На этот раз его голос изменился.              — Мы не будем делать это вот так.              Оскар заставил себя открыть глаза.              — Я могу стоять.              — Нет, не можешь.              Оскар повернул голову, чтобы испепелить его взглядом. Но потерял часть силы, когда его все еще прижимали к груди Ландо.              Ландо смотрел в ответ. Его мокрые волосы падали на глаза, а на лице застыло спокойствие, означавшее, что он уже все решил и больше не спрашивал мнения Оскара.              — Будем использовать ванну. Ты можешь лечь.              — В ней почти нет воды.              — Значит, наберем.              Оскар уставился на него.              — Сумасшедший.              — У тебя кровотечение, ты дрожишь и споришь со мной голый в ванной. Не уверен, что ты здесь авторитет здравомыслия.              Вопреки себе Оскар снова чуть не засмеялся. Почти. Затем боль прокатилась по бедру глубокой, тошнотворной волной, и смех в горле умер.              Ландо тут же почувствовал перемену. Его хватка изменилась, превратившись из удерживающей в поддерживающую: одна ладонь распласталась на ребрах с осторожным давлением, вторая уперлась в бедро.              — Ладно, — сказал он, теперь тише. — Хорошо. Слушай меня.              Оскар закрыл глаза.              — Ненавижу, когда ты так говоришь.              — Я знаю.              Губы Оскара невольно дрогнули. Ландо заметил. Он не улыбнулся, но что-то в его лице смягчилось.              — Садись, — сказал он. — Медленно.              — На какую ногу?              — На меня.              Оскар сглотнул.              И вот опять. Та часть, с которой он не мог не спорить. Ему не хотелось соглашаться. Наготове был целый список возражений, большинство из которых были глупыми, и все они основывались на гордости, выдаваемой за принципиальность. Но тело остывало под горячей водой, сквозь боль подступало изнеможение, а Ландо все еще был позади него — мокрый, крепкий и пугающе стойкий.              Оскар выдохнул.              — Хорошо.              Ландо не стал придавать ситуации особого значения. Слава богу. Он просто крепче обхватил Оскара за талию и помог ему опуститься в ванну по одному осторожному дюйму за раз. Это было неуклюже и унизительно. Раненую ногу пришлось сгибать медленно, по чуть-чуть, отчего за веками собирались искры. Здоровая нога слегка заскользила по дну ванны. Плечо ударилось о кафельную стену. Ландо без комментариев перенял на себя больше его веса. К тому времени, Оскар уже полулежал, прислонившись к стенке самой ванны с одной неудобно вытянутой ногой, а второй неловко согнутой, он дышал сквозь зубы и покрылся потом под водой.              Полотенце в итоге превратилось в мокрую кучу у слива. Повязка была испорчена. Достоинство, если оно когда-либо существовало, его тоже покинуло.              Ландо сидел на корточках рядом с ванной. С его одежды размеренно капало на пол. Секунду никто из них не говорил. Потом Ландо потянулся и закрыл слив. Раздался тихий плеск.              Оскар посмотрел на него.              — Ты не выключишь душ?              — Вода теплая.              — Ванна быстрее наполнится из крана.              — Из крана идет ржавчина.              Вода стекала по лицу Ландо, капала с подбородка. Оскар отвернулся, пока не успел слишком сильно об этом задуматься.              Ванна наполнялась медленно: сначала вода начала собираться у бедер, потом у их верхней части, затем с мучительным терпением поползла под раненую ногу. Вода продолжала литься на плечи, стучала по груди и дну ванны, разбиваясь о поверхность.       Тело обмякло почти сразу же: сопротивление ушло из мышц так, что он почувствовал себя беззащитным. Часть его веса принимала на себя ванна. Остальное — стена. Впервые с тех пор, как он встал с кровати, его здоровая нога не участвовала в поддержке, облегчение от этого было настолько внезапным, что перехватило дыхание.              Ландо заметил перемену в лице. Потому что Ландо, судя по всему, видел все.              — Лучше? — спросил он.              Оскар смотрел в противоположную стену.              — Нет.              Ландо ждал.              Оскар вздохнул.              — Немного.              Потом Ландо встал. Оскар бросил на него взгляд, ожидая, что тот потянется за антисептиком, мылом или чем-то медицинским, с чем он решил помочь. Вместо этого Ландо начал расстегивать свою промокшую рубашку.              Оскар резко повернулся к нему.              — Что ты делаешь?              — Невозможно отсюда это делать.              — Это — что?              — Держать тебя в вертикальном положении. Мыть тебе голову. Не утопить тебя. Выбирай.              — Я не собираюсь тонуть.              — Ты чуть не упал, стоя на месте.              Ландо с явным трудом стянул с плеч мокрую рубашку, упрямо прилипшую к коже, и выругался под нос, когда с манжетами возникли трудности.              Оскару следовало отвести взгляд. Но он не отвел. Он сказал себе, что это потому, что Ландо сам не отвел взгляд раньше, а значит, дело в справедливости. Что, очевидно, было ложью.              Торс Ландо был крепким и компактным — знакомым в общих чертах, но не при таких обстоятельствах. Не в маленькой ванной, под плохим освещением, с водой, блестящей на ключицах и стекающей по центру татуированной груди. Его кожа раскраснелась от пара. Волосы намокли и потемнели, кудри прилипли ко лбу. Оскар с глубоким раздражением осознал, что боль его не убила. Судя по всему.              Ландо поднял голову и поймал его взгляд. Его руки замерли на ремне. Взгляд Оскара поднялся к его лицу. Душ лил между ними, достаточно громко, чтобы заполнить тишину, и недостаточно, чтобы ее скрыть. Затем Ландо отвел глаза первым.              — Не делай это странным, — сказал он.              Брови Оскара приподнялись.              — Это ты раздеваешься.              Частично отвернувшись, Ландо закончил раздеваться быстрыми и практичными движениями, будто скорость сама по себе могла сделать происходящее менее интимным. Оскар упорно пялился на трещину в плитке и делал вид, что не замечает шороха мокрой ткани, мягкого звука брошенной рядом с раковиной одежды и слабого шипения дыхания Ландо, когда холодный воздух касался мокрой кожи.              Когда Ландо повернулся обратно, Оскар не сводил глаз с его лица. В основном.              Ландо уже был в боксерах — потому что, как можно подумать, у него еще оставались какие-то границы. Они промокли за секунды, когда он осторожно шагнул в ванну позади Оскара, сначала одной ногой, потом второй, держась за кафельную стену для равновесия.              Ванна была для такого не предназначена. Она была узкой, старой и абсолютно не рассчитанной на двоих мужчин, особенно когда один из них ранен и упрям, а второй — Ландо, который каким-то образом занимал больше места эмоционально, чем физически. Колени стукались. Локти бились о плитку. Ландо пробормотал что-то под нос, что одновременно звучало как молитва и угроза. Оскар бы рассмеялся, если бы двигаться не было больно.              — Это ужасная идея, — сказал он.              — Большинство вещей, связанных с тобой, ужасны.              — Грубо.              Ландо осторожно опустился позади него, стараясь лучше обхватить ногами бедра Оскара в узком пространстве. Вода в ванне, все еще мелкая, плеснула вокруг них. Его колено ударилось о бортик. Раненая нога Оскара дернулась от движения, и Ландо немедленно замер.              — Прости.              — Хватит извиняться.              Ландо наконец устроился спиной к стенке ванны, и мгновение им пришлось разбираться с простой механикой всего этого.              Оскар не мог откинуться назад полностью, не прижимаясь к нему. Ландо не мог его поддерживать, не касаясь. Оба факта были очевидны и неизбежны. Душ продолжал лить, и ванна продолжала наполняться вокруг их тел.              Потом Ландо выдохнул.              — Иди сюда, — сказал он.              Оскар повернул голову.              — Я буквально у тебя на коленях.              — И еле сидишь.              — Неправда.              — Ты каждый раз делаешь вид, что удерживать себя в крайне неудобном положении морально превосходит принятие помощи.              Оскар прищурился.              — Подозрительно точно.              — У меня было четыре дня, чтобы за тобой наблюдать.              — Половину из них тебя не было.              — И тем не менее.              Оскару хотелось поспорить. Правда хотелось. Но руки дрожали от усилия удерживать себя в положении, насколько возможно отдаленном от груди Ландо, а раненое бедро начало пульсировать противным, непрекращающимся жаром, от которого перед глазами все размывалось. К сожалению, гордость еще не научилась выдерживать нагрузки.              Он отпустил.              Опустил плечи. Сместился спиной. Тело медленно, неохотно опустилось, пока он не лег на грудь Ландо, устроив голову у впадины под его ключицей и аккуратно прижавшись спиной к его животу.              Ландо под ним застыл.              Оскар тоже.              Это должно было быть неловким. Так, собственно, и было. И одновременно это был первый раз за несколько дней, когда тело Оскара не было вынуждено держаться одной лишь силой воли. Облегчение было мгновенным и почти унизительным.              Колени Ландо были теплыми. Ногами он поддерживал бедра Оскара, стараясь не давить на раненую ногу. Одна его рука легла поперек живота Оскара — не хватая, а всего лишь удерживая под ребрами, где синяки были светлее. Вторая рука нашлась на бортике ванны.              Душ лил на них сверху: вода била по груди Оскара и скатывалась по синякам, ненадолго задерживаясь в неглубоких впадинках между мышцами, а потом падала в ванну. Она бежала по руке Ландо, по тыльной стороне его пальцев и заставляла их кожу чуть скользить в месте соприкосновения. Вода в ванне поднималась медленно, согревая бедра Оскара, затем живот, а потом нижнюю часть ребер.              Оскар смотрел в запотевшее зеркало напротив. И не мог ясно разглядеть их отражение. Две размытые фигуры в маленькой, убитой ванной, размякшие от пара и нечеткие.              Грудь Ландо двигалась под его спиной. Осторожные вдохи. Слишком осторожные. Оскар закрыл глаза.              — Ты опять это делаешь, — пробормотал он.              — Что?              — Дышишь так, будто пытаешься меня не потревожить.              Мгновение Ландо молчал.              Потом, специально, один раз преувеличенно нормально вдохнул.              Оскар почувствовал, как этот вдох прошел через них обоих.              — Так лучше?              — Нет. Так еще страннее.              — Ты невозможен.              — Ты это знал.              — Да, — тихо ответил Ландо. — Знал.              Мягкость в его голосе заставила Оскара снова открыть глаза.              Какое-то время они оба молчали.              Вода все текла. Капли стучали по груди Оскара, по коленям Ландо, по набравшейся вокруг них воде в ванне. Комната наполнилась паром, и все вокруг стало размытым. Трубы один раз стукнули в стену и затихли. Снаружи, за пределами ванной, в коттедже стояла тишина.              Боль Оскара не прошла, но сменила форму. Тепло помогало, хотя он скорее бы умер, чем признался. Первыми отпустило плечи, потом мышцы вокруг ребер. Синяки все еще болели, но под воздействием температуры уже менее остро. Хуже всего было бедру: оно пульсировало под испорченной повязкой, но без веса на нем, с рукой Ландо, удерживающей его от соскальзывания, можно было дышать.              Вода медленно поднималась, подбираясь к бедрам Оскара, потом к животу, затем плескаясь теплой волной о нижний край ребер. Душ продолжал лить, капли брызгали на грудь и плечи и стекали в набравшуюся воду беспокойной серебристой рябью. На зеркале сгущался пар, пока отражение не исчезло почти полностью, оставив лишь размытые очертания: Оскар, вытянувшийся между его ног, и прижавшийся к нему сзади Ландо, положивший твердую руку поперек его живота. Они оба застыли в странной тишине ванной комнаты.              Оскар откинул голову на плечо Ландо. Только потому, что устал. Естественно.              Ландо слегка пошевелился позади.              Оскар инстинктивно напрягся.              — Можешь перестать ерзать? — пробормотал Ландо ему в шею.              Оскар открыл один глаз.              И замер.              Оу.              На мгновение никто из них не двигался.              Оскар остро ощутил под собой линию тела Ландо. Его жар. Рука на его ребрах внезапно напряглась. Ландо полностью замер, будто неподвижность могла каким-то образом скрыть растущую под Оскаром проблему.              Губы австралийца потянула неторопливая ухмылка.              Ландо ее почувствовал.              Почувствовал, потому что слегка сжал пальцы на боку Оскара.              — Не надо, — сказал он.              Оскар моргнул в запотевший потолок с преувеличенной невинностью.              — Я ничего не делал.              — Ты об этом думаешь.              — Я думаю о многом.              — Оскар.              Имя прозвучало тихо и натянуто, скорее как предупреждение, а не жалоба. От этого ухмылка Оскара стала только шире. Он осторожно — специально — перенес вес. Совсем ненамного, но достаточно.              Ландо резко втянул воздух носом — звук вышел настолько сдержанным, таким явно контролируемым, что, несмотря на боль во всем теле, в животе Оскара свернулся жар.              — Прекрати, — сказал Ландо.              Должно было прозвучать твердо. Увы. Вышло почти надломленно.              Оскар тихо усмехнулся и прижался еще плотнее: плечи устроились на груди Ландо, голова повернулась к его шее. Он чувствовал пульс Ландо еще до того, как его коснулся, — быстрый и неровный под разогретой паром кожей.              — Много командуешь для того, кто залез со мной в ванну, — пробормотал Оскар.              — Чтобы помочь тебе.              — И вот ты здесь и делаешь все это странным.              Дыхание Ландо перехватило прямо над ухом Оскара.              — Не я двигаюсь.              — Не ты, — сказал Оскар, скользя губами по боковой стороне шеи, пока говорил. — Но вот реагируешь ты.              Ландо замолчал. Что было лучше любого ответа, который он мог дать.              Оскар повернул голову еще немного и коснулся губами влажной кожи под челюстью Ландо. Сначала это был не совсем поцелуй. Всего лишь касание. Достаточно, чтобы Ландо почувствовал его и не сделал с этим ровным счетом ничего — только застыл под ним. Оскар почувствовал, как член британца дернулся, и улыбнулся ему в шею.              — Оскар, — прошептал Ландо. Его голос стал хриплым. И звучал опасно близко к просьбе. Оскар воспринял это как разрешение.              Он не спеша и обдуманно прижался ртом к шее Ландо, чувствуя, как по его телу пробегает дрожь. Его рука на ребрах Оскара дернулась — осторожно, и даже в этот момент он старался не давить на синяки.              Этот факт ничего не должен был значить для Оскара. Но тем не менее. Эта осторожность. Эта сдержанность. То, как Ландо мог под ним теряться и все равно помнить, где именно у Оскара раны. Оскар разомкнул губы на коже Ландо.              Голова Ландо с тихим стуком откинулась на край ванны.              — Блять, — выдохнул он.              Вот и он.              Оскар почувствовал, как этот выдох прошел сквозь тело, ощутил его в груди Ландо, прижавшейся к его спине, в едва заметном сдвиге бедер по бокам от своих, в том, как рука на талии сжалась и тут же расслабилась снова, будто Ландо поймал себя на том, что хочет слишком многого.              Оскар прикусил.              Ландо издал звук, который явно не намеревался издавать, — нечто среднее между шипением и надломленным смешком. Его тело слегка выгнулось под Оскаром, а потом вновь замерло.              Оскар успокоил след языком.              — Боже, — пробормотал Ландо.              Оскар улыбнулся ему в шею.              — Ты сказал мне не ерзать.              — Я имел в виду, перестать двигаться.              — Надо было выражаться точнее.              Ландо не ответил.              Оскар отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Угол был неудобный: щека задевала плечо Ландо, а тело все еще находилось в полулежачем положении в клетке его ног. Но он видел достаточно. Глаза Ландо были закрыты, влажные ресницы темнели на щеках, рот приоткрылся от неровного дыхания. Румянец разлился по его лицу и горлу, исчезая под линией воды.              Он выглядел разбитым.              Не сломленным.              Пока.              Но достаточно близко к тому, чтобы Оскар почувствовал острый укол удовлетворения под ребрами.              Ландо открыл глаза. На какое-то мгновение комната словно сузилась до пространства между их лицами. Душ все лил. Ванна продолжала наполняться. Старые трубы тихо стучали в стене. Но Оскар слышал только дыхание Ландо и собственное сердцебиение — и оба звука были слишком громкими, слишком близкими, слишком честными.              — Ты ранен, — сказал Ландо.              Губы Оскара дрогнули.              — Знаю.              — У тебя кровотечение.              — Это я тоже знаю.              — И ты все равно пытаешься меня завести.              Оскар смотрел на него долгую секунду.              Потом его улыбка смягчилась.              — Может, ты мне больше нравишься, когда заведен.              Выражение лица Ландо изменилось. Его взгляд упал на губы Оскара, затем вернулся к глазам. Рука, лежавшая поперек живота Оскара, вновь сместилась — не притягивая ближе, потому что ближе было уже некуда, но держа увереннее. Более осознанно.              — Оскар, — повторил он. На этот раз звучало почти как мольба.              У Оскара сдавило горло. Он мог надавить. Мог отпустить очередную шутку. Мог снова качнуть бедрами — просто чтобы посмотреть, как Ландо теряет остатки самообладания.              Вместо этого он потянулся вверх, нашел мокрыми пальцами щеку Ландо и мягко повернул его к себе. Движение потянуло ребра. Он проигнорировал боль. Ландо позволил себя направить.              Их рты встретились под неудобным углом, сначала мягко, потому что в тесной ванне иное было невозможно: Оскар находился в полуразвернутом положении, а Ландо подпирал его сзади. Но нежность не продлилась долго. Ландо ответил на поцелуй с осмотрительным голодом — его губы раскрылись под губами Оскара, а тихий, беспомощный звук его дыхания растворился во рту Оскара.              Рука на его ребрах оставалась бережной. Все остальное — нет.              Оскар почувствовал это противоречие и едва не распался лишь от этого: Ландо держал его так, словно он был хрупким, а целовал так, словно изголодался.              Когда они оторвались друг от друга, Ландо не отстранился: он почти касался лбом виска Оскара и просто тяжело дышал носом.              — Тебе нужно остановиться, — прошептал он.              Глаза Оскара метнулись к его рту.              — Разве?              Ландо сглотнул. Вода текла по его горлу, по следу, оставленному Оскаром.              — Нет, — хрипло признал он. — Но следовало бы.              Это не должно было вызвать у Оскара улыбку. Но вызвало. Он снова прижался к нему спиной — на этот раз медленнее, уложив голову под челюстью Ландо.              Оскар почувствовал, как ладонь Ландо скользнула ниже.              Сначала прикосновение было почти раздражающе осторожным. Кончики пальцев вели линию по теплой, мокрой коже его живота, замирая там, где начинались синяки, обходя более темные пятна не дотрагиваясь до них. Потом ладонь Ландо двинулась еще ниже, и Оскар перестал думать о чем-либо вообще.              Дыхание перехватило так резко, что заболели ребра.              Ландо позади него застыл.              Веки Оскара дрогнули и сомкнулись.              — Если ты сейчас остановишься, я тебя убью.              Ландо не сумел сдержать низкий, бездыханный смех, уткнувшись в шею Оскара.              — Ты такой вежливый.              — Я ранен.              — Ты невыносим.              — Ты знал это, когда полез в ванну.              — Я полез в ванну, чтобы помочь тебе.              Оскар самодовольно улыбнулся, откинув голову на плечо Ландо.              — А теперь?              Ландо не ответил. Что было достаточным ответом.              Между ними растянулось жаркое, густое молчание, наполненное лишь звуком воды, все еще льющей на грудь Оскара. Рука Ландо крепче обхватила его живот, прижимая к себе надежнее. Движение притянуло Оскара ближе, заставило его чувствовать каждый осторожный вдох Ландо, каждую легкую заминку, которую тот пытался проглотить.              Оскар повернул лицо к шее Ландо.              — Ты очень тихий.              — Я сосредоточен.              — На том, чтобы спасти мне жизнь?              — Среди прочего.              Улыбка Оскара расширилась. Вот и настоящий Ландо. Наконец-то. Никакого аккуратного мельтешения на периферии. Никаких кукурузных хлопьев. Никакого притворства, будто его не трогает каждый дюйм Оскара, прижатого к нему. Лишь грубый голос Ландо, его напряженное тело и губы — так близко к уху Оскара, что каждое слово, казалось, проникало прямо под кожу.              Ладонь Ландо снова шевельнулась.              Бедра Оскара дернулись, прежде чем он сумел их остановить. В ноге тут же вспыхнула острая, мучительная боль, но Ландо поймал его под ребра твердой рукой, пока он не успел слишком сильно вывернуться.              — Осторожно, — сказал Ландо.              — Ты не можешь серьезно говорить мне это прямо сейчас, — сдавленно усмехнулся Оскар.              — Могу, если ты собираешься надрываться, только чтобы показаться вредным.              — Я не пытаюсь быть вредным.              — Оскар.              — Что?              — Ты буквально истекаешь кровью у меня на коленях.              Оскар уставился в запотевший потолок.              — Горячо ведь.              Ландо издал звук — нечто среднее между смехом и стоном, — и его лоб на миг уперся во влажные волосы Оскара.              — Господи, ты — кошмар.              — Так говоришь, будто тебе это не нравится.              Ладонь Ландо замерла. На мгновение Оскар подумал, что тот сейчас еще раз пошутит. Уклонится. Огрызнется. Скажет что-то невыносимо самодовольное, за что Оскар мог бы его наказать. Но вместо этого губы Ландо скользнули по раковине его уха.              — Мне это нравится уж слишком сильно, — тихо сказал он.              Оскар застыл. Слова скользнули прямо сквозь жар комнаты и застряли где-то под ребрами. Он повернул голову — ровно настолько, чтобы увидеть Ландо краем глаза.              Ландо выглядел разбито. Влажные кудри прилипли ко лбу. Щеки горели, губы разомкнулись от неровного дыхания, глаза потемнели чересчур заметно для того, кто из последних сил пытался притворяться, что хоть сколько-то контролирует ситуацию.              Оскар сглотнул. Затем, потому что честность его пугала, а Ландо заслуживал страданий за то, что обострил все его чувства, он усмехнулся.              — Если я добьюсь от тебя этого признания дважды, я что-нибудь выиграю?              Смех Ландо прозвучал натянуто.              — Если я тебе подрочу, ты будешь вести себя хорошо?              Во рту Оскара пересохло.              Ему следовало сказать что-нибудь остроумное. У него была пара вариантов, на самом деле. И все из них грязные, все рассчитанные на то, чтобы заставить лицо Ландо исказиться от смеси смущения и желания. Но потом Ландо вновь пошевелился, его ладонь уверенно обхватила член Оскара, и идей не осталось никаких.              Глаза Оскара закрылись.              Голова полностью откинулась на плечо Ландо, пальцы метнулись к его запястью под водой. Не чтобы остановить. Совершенно точно не чтобы остановить. Он держался за него, потому что нужно было куда-то деть это чувство, во что-то вцепиться, пока собственное тело предавало его под осторожным, убийственным вниманием Ландо.              — Ответь мне, — пробормотал Ландо.              Оскар недоверчиво фыркнул.              — Сейчас?              — Да. Сейчас.              — Ты злой.              — Я серьезно.              — Ты вообще не серьезно.              Губы Ландо скользнули по виску, и Оскар почувствовал форму его улыбки.              — Если будешь вести себя хорошо, — сказал Ландо, понижая голос, — я буду нежным.              Все тело Оскара напряглось.              Ландо это почувствовал. Этот мудак снова остановил движения, позволяя Оскару вернуться к своим мыслям. Позволяя словам медленно осесть. Оскар уткнулся лицом в его шею и укусил.              Ландо выругался под нос, и его голова опять слегка стукнулась о край ванны.              — Вот так, — прошептал Оскар ему в кожу. — Так лучше.              — Маленький засранец.              — Ты становился самодовольным.              — Я вел переговоры.              — Ты раздражал.              — Я могу и то и другое.              Оскар рассмеялся, но смех изломался на полувздохе, когда ладонь Ландо возобновила под водой свой ритм — на этот раз увереннее, без колебаний. Все еще осторожно. Он все еще помнил об испорченной повязке, о синяках, о ране на бедре. Но неуверенность исчезла. Ландо теперь точно знал, что делал, и — что еще хуже — Оскар знал, что он знает.              От этого становилось еще жарче.              Вода в ванне плескалась вокруг них. Душ продолжал падать теплыми струями на грудь Оскара, предплечье Ландо, на место, где ладонь Оскара крепко обвилась вокруг его запястья. Густой пар собрался на зеркале, и от их отражения не осталось ничего, кроме размытых очертаний прижатых друг к другу тел. Он ахнул, когда пальцы Ландо скользнули по головке и предэякулят стек в воду. Ландо глубоко дышал у него за спиной, пока возобновлял движения рукой. Оскар попытался двинуться в такт.              Рука Ландо тут же красноречиво сжалась.              — Нет.              Глаза Оскара распахнулись.              — Прости?              — Ты себе навредишь.              — Клянусь богом, если ты попытаешься проявить врачебную ответственность во время этого…              — Именно ее и проявляю.              Оскар вывернул голову достаточно, чтобы окинуть его раздраженным взглядом.              — Ты буквально…              — Помогаю.              Оскар не сводил с него глаз.              У Ландо дернулся уголок рта. Вырвавшийся у Оскара смех был наполовину истерическим и наполовину пристыженным, а потом Ландо сделал что-то своей ладонью, и смех разбился во вздох.              — Ох, да пошел ты.              — Позже, — сказал Ландо и, похоже, осознал, что сказал, ровно в тот же миг, что и Оскар.              Ландо замер. Оскар замер. Над ними обоими шумно лил душ.              Оскар очень медленно повернул голову и увидел, что лицо Ландо сделалось алым. Оскар смотрел на него одну секунду, потом вторую, пока в груди разливалось теплое, злое наслаждение.              — О.              — Не надо.              Ландо закрыл глаза, словно моля некую высшую силу о терпении, что было на самом деле забавно, учитывая, что его рука все еще находилась под водой, а Оскар все еще дрожал у него на коленях.              — Несносный, — пробормотал Ландо.              Оскар придвинулся ближе и коснулся губами его челюсти.              — И тем не менее.              Ландо открыл глаза.              На секунду веселье померкло. Не исчезло. Оно никогда не пропадало полностью. Но под ним скрывалось что-то еще: дикое, открытое и пугающе искреннее. Ландо смотрел на него так же, как раньше, на кровати. Как будто Оскар был чем-то, что он почти потерял, но что до сих пор хотел с пугающей силой. Ухмылка Оскара дрогнула. Ладонь Ландо замедлилась, почти инстинктивно смягчая хватку.              Оскар сжал пальцы вокруг его запястья.              — Нет, — быстро сказал он.              Взгляд Ландо заострился.              — Нет?              — Не останавливайся.              Кадык Ландо дернулся.              Оскар ненавидел уязвимость в собственном голосе. Ненавидел, что слышал это хныканье. Ненавидел — больше всего, — что лицо Ландо из-за этого смягчилось.              — Хорошо, — прошептал Ландо. — Не буду.              Напряжение росло под касаниями Ландо волнами, и каждый стон Оскара становился резче предыдущего: удовольствие пронизывало боль, отрезая от возможности разделять оба чувства. Ладонь Ландо была большой, теплой и отчаянно стремилась доставить удовольствие, пока двигалась по его члену вверх и вниз. Бедро Оскара пульсировало, ребра ныли, плечо горело там, где тянулись синяки, но ничто из этого не могло сравниться с разлившимся внизу живота жаром, с дыханием Ландо у самого уха и с его бессвязным бормотанием, срывавшимся с губ, будто он сам не понимал, что говорит.              — Вот так, — шептал он. — Я тебя держу. Не двигайся, просто… ага. Вот так.              Оскар издал звук, который позже будет отрицать.              Ландо плотно обхватил его торс, удерживая на месте, пока по позвоночнику Оскара проносилась дрожь. Голова Оскара упала ему на плечо, он приоткрыл рот и зажмурился. Все тело до предела напряглось и тут же расслабилось. Несколько секунд не было ничего, кроме воды, жара и Ландо. Затем Оскар обмяк.              Полностью.              Унизительно.              Ландо поймал его, словно ждал момента, — крепко обхватив рукой за талию и на мгновение прижавшись губами к влажному виску.              Оскар старался отдышаться после разрядки — грудь вздымалась и опускалась под струями душа. Ему следовало сказать что-то колкое.              Вместо этого вырвалось лишь: «Блять».              Ландо издал звук, который из него будто вырвали с силой.              Оскар открыл один глаз. А затем почувствовал это. Напряжение, все еще сковавшее тело Ландо. То, как его бедра жестко застыли, еще поддерживая ноги Оскара. Неравномерная, почти болезненная сдержанность руки, удерживающей на месте. Осторожная неподвижность человека, все это время старавшегося ничего не взять себе.              К Оскару медленно вернулась улыбка.              — Оу, — пробормотал он.              Ландо застыл.              Оскар повернул голову, задев щекой плечо Ландо.              — Ты себя не трогал?              Челюсть Ландо сжалась.              — Я был слегка занят тем, чтобы ты не отключился.              Оскар тихо засмеялся.              — Как благородно.              — Заткнись.              — Ты все еще твердый.              Ландо закрыл глаза.              — Оскар.              Предупреждение утратило всю остроту.              Оскар осторожно сместился — ровно настолько, чтобы у Ландо перехватило дыхание.              — Не надо.              Улыбка Оскара стала шире.              — Что — не надо?              — Ты знаешь что.              — Скажи.              Ландо надломленно рассмеялся и уткнулся лицом в мокрые волосы Оскара.              — Я тебя ненавижу.              — Нет, не ненавидишь.              — Нет, — хрипло повторил Ландо. — Точно, блять, не ненавижу.              На мгновение поддразнивание почти умерло. Почти. Оскар потянулся назад под водой и нашел пальцами его бедро. Ландо позади окаменел.              — Оск.              — Твоя очередь, — голос Оскара прозвучал тише, чем он рассчитывал.              Дыхание Ландо изменилось. Или, может, Оскару только показалось, потому что контроль Ландо, последний его хрупкий осколок, как будто треснул прямо у него за спиной.              — Ты не обязан, — сказал Ландо.              Оскар вывернулся достаточно, чтобы нормально на него взглянуть, игнорируя протест в ребрах.              — Знаю.              — Ты ранен.              — Я заметил.              Ландо смотрел на него сверху. Его глаза скользили по лицу Оскара, ища то, что он, казалось, всегда теперь искал: боль, колебание, сожаление. Любую причину остановиться. Любую причину быть хорошим. Оскар устал от того, что Ландо хороший. Он поднял ладонь из воды и положил ее на челюсть Ландо, разворачивая его лицо к себе.              — Позволь мне, — сказал Оскар.              Глаза Ландо закрылись на полсекунды, а когда открылись снова, вся осторожность в них выгорела до чего-то беспомощного. Он один раз, едва заметно, кивнул, будто даже это простое действие далось ему с трудом.              Оскар поцеловал его.              Из-за неудобного положения вышло одновременно неловко: Ландо согнулся над ним, а Оскар лежал наполовину развернуто у него на коленях, — но это не имело значения. Ландо целовал его так, словно все утро ждал возможности перестать быть ответственным. Словно каждое осторожное касание, каждый сдержанный вдох, каждое напоминание о швах и синяках сдерживали прилив, в который Оскар только что осознанно шагнул.              Оскар держал одну ладонь на челюсти Ландо.              Вторая оставалась под водой, пока он находил каменно-твердый член Ландо, пульсировавший под пальцами. Ландо отреагировал мгновенно.              Оторвавшись от губ Оскара, он резко вдохнул и упал лбом на его висок. Его ладонь метнулась к бортику ванны и сжала его с такой силой, что побелели костяшки.              Оскар улыбнулся ему в щеку.              — Вот и все.              — Не смей сейчас самодовольно ухмыляться.              — А я очень самодоволен.              — Ты едва в сознании.              — И все же — глянь на себя.              Ландо сдавленно мыкнул, что могло бы сойти за смех, если бы звук не оборвался на середине. Оскар поцеловал его в уголок рта, затем в челюсть, потом в боковую сторону шеи, где след от его зубов потемнел от влажного жара. Он начал двигать рукой — его чуткие пальцы едва обхватывали широкую толщину члена Ландо.              Британец вздрогнул, и Оскар почувствовал это всем телом, особенно ладонью.              — Боже, — выдохнул Ландо. — Ты делаешь это специально.              — Да.              Ландо засмеялся снова — натянуто и почти не дыша.              — Конечно, специально.              Оскар чувствовал, как собственное тело снова начинает жаловаться: первый прилив сил схлынул, и за ним медленными, тяжелыми волнами вернулась ноющая боль. Бедро адски пульсировало под водой. Ребра болели каждый раз, когда он выворачивался слишком сильно. Плечо ныло от неудобного положения. Но Ландо разваливался позади него буквально на части. И Оскар, с которым четыре дня обращались как с хрупким, понял, что отчаянно хочет быть причиной этого. Он продолжал.              Медленно. Осторожно. Не потому, что особенно хотел быть осторожным, а потому, что вынуждала ванна. Потому что вынуждало тело. Потому что дыхание Ландо, касавшееся его лица, уже стало прерывистым, и было что-то сокрушительное в том, как мало для этого требовалось после всего, что он сдерживал.              — Такой податливый для меня, — пробормотал Оскар.              Ландо слабо, недоверчиво рассмеялся.              — Ты лежишь голый у меня на коленях, кусаешь в шею и издаешь все эти звуки — и думаешь, что проблема во мне?              Оскар сделал вид, что обдумывает это.              — Да.              Голова Ландо запрокинулась, обнажая длинную линию горла.              Оскар посмотрел на него.              По-настоящему посмотрел.              На румянец, заливающий его грудь. На прилипшие ко лбу влажные кудри. На приоткрытый рот, стиснутые зубы, на то, как он так старался удержать бедра неподвижно и проигрывал крохотными, предательскими рывками.              Поддразнивание Оскара смягчилось, прежде чем он сумел его остановить.              — Можешь двигаться, — тихо сказал он.              Глаза Ландо открылись.              — Что?              Оскар сглотнул.              — Только не задень мою ногу.              Ландо смотрел на него целую вечность. Потом засмеялся, низко и неверяще, и уткнулся лицом в плечо Оскара.              — Ты невероятный.              — Я щедрый.              Это решило дело.              Смех Ландо сломался во что-то более грубое, а затем он начал двигаться навстречу, осторожный даже в капитуляции, закинув на бортик ванны руку, а второй скользя по талии Оскара, словно ему нужно было держаться за него, чтобы выжить. Оскар не убирал руку, крепко сжимавшую его член, и двигал ею вверх и вниз, находя ровный ритм. Не убирал губ с его шеи и продолжал говорить, потому что Ландо явно ненавидел это и любил в равной мере.              — Посмотри на себя, — пробормотал Оскар. — Столько говорил об ответственности.              — Оскар.              — Стоял над душой.              — Прошу.              Слово выскользнуло из Ландо прежде, чем кто-то из них оказался к нему готов. Оскар замер. Ландо застыл под ним. Полсекунды был слышен лишь звук душа.              Потом Оскар уткнулся лицом в шею Ландо и улыбнулся.              — О, это было хорошо. Мне нравится, когда ты умоляешь меня.              Ландо застонал.              — Ты мне этого никогда не забудешь, да?              — Конечно, нет.              — Так и думал.              Оскар поцеловал след на его шее.              Затем, уже мягче:              — Скажи это снова.              Хватка Ландо на нем сжалась.              — Оск.              — Скажи.              Ландо прижался лбом к его виску. Его дыхание стало слишком частым, каждый вдох заканчивался хрипом, каждый выдох разбивался о кожу Оскара.              — Прошу, — прошептал он.              Оскар закрыл глаза.              Слово прошибло его насквозь с абсурдной силой. Он продолжал двигать рукой, наращивая темп, пока контроль Ландо наконец не сдал.              Все прошло тише, чем ожидал Оскар, — словно Ландо все еще пытался, даже в конце, не тряхнуть его слишком сильно. Все его тело напряглось позади Оскара, затем содрогнулось, лицо уткнулось в плечо, где-то в горле застрял изломанный возглас. Рука на талии Оскара раз сжалась — достаточно крепко, чтобы почувствовать, но недостаточно, чтобы причинить боль, — и тут же расслабилась, будто Ландо в самый неподходящий момент пришел в себя. Оскар его поддерживал. Что было ново.              Ландо всегда был тем, кто его ловил. Поддерживал, удерживал, проверял. Но теперь Оскар держал ладонь на его челюсти, большим пальцем неуклюже гладил влажную кожу, а Ландо дрожал позади него, пытаясь отдышаться после оргазма.              Долгое время никто из них не говорил.              Вода все текла и уже почти переливалась через край. Ванна была слишком полна, теплая вода обволакивала тела, в воздухе густел пар, а зеркало уже запотело полностью.              Наконец Ландо поднял голову. Он выглядел совершенно сломленным.              Оскар очень собой гордился.              Ландо это заметил сразу.              — Не надо, — предупредил он.              Оскар невинно моргнул.              — Что — не надо?              — Выглядеть таким довольным.              — Именно настолько я и доволен.              — У тебя кровотечение.              — И талант.              Ландо пристально на него посмотрел. А потом беспомощно, изможденно рассмеялся и снова уткнулся лбом в плечо Оскара.              Оскар улыбнулся. На этот раз мягче. Он откинул голову к голове Ландо. Какое-то время они так лежали, прижатые друг к другу в слишком маленькой ванне, пока жар начинал угасать, превращаясь из чего-то отчаянного в нечто более медленное, тихое. Рука Ландо по-прежнему покоилась поперек живота Оскара, но уже без той жесткой, панической осторожности. Теперь она лежала свободно. С собственничеством, над которым Оскар будет подшучивать позже, когда будет больше сил. Пока что не стал от нее отстраняться. Большой палец Ландо один раз скользнул вдоль его ребер.              — Ты вел себя хорошо примерно шесть секунд, — пробормотал он.              Оскар закрыл глаза.              — Личный рекорд.              — Ужасно.              — Тебе понравилось.              Ландо поцеловал его в висок.              — Да, — тихо сказал он в его волосы. — Понравилось.              Оскар не ответил.              Но накрыл ладонь Ландо своей под водой и не отпускал.