Сил снаружи, а что внутри?

Началась новая неделя. Апрельское солнце согревало землю, одаривая лучами людей. Мелкий дождик не мешал людям, а лишь отдавал улыбку малейшим приятным денькам.

Харрис садится в такси на заднее сиденье, сразу за этим вставляя в уши беспроводные наушники, не хотев слушать бьющее капли об стекло, звук машин и возможную болтовню самого таксиста. В наушниках заиграла песня группы «Пошлая Молли», которая приятно била своими битами по ушным перепонкам. Звук почти на всю, из-за этого герой не мог думать. Мысли были перекроены тактом трека, лишь обрывистые ухваченые задумки, но и те быстро отставали. Спустя около получаса они прибыли на место назначения. JDH выходит из машины, благодаря таксиста, и заходит в простенький подъезд. Даже домофона не было... Ну, даже тут Ло смог выделиться. Поднимаясь на нужный этаж, а именно седьмой, он находит дверь с номером «93». Постучав в неё, дверь сразу открывают. За ней оказывается владелец квартиры, что непонимающе смотрит на человека напротив. — Ты что здесь делаешь? Как ты вообще узнал, где я живу... Какого хуя в субботу, дай отдохнуть от тебя хоть один день. — с лёгкой раздраженностью наконец проговорил шатен. — Меньше слов, больше дела, собирайся, ты едешь ко мне. Отказы не принимаются. — объявляет факт Дейви. — Что? Иди на хрен, никуда я не хочу. Лололошку заталкивают глубже в квартиру, а следом закрывают дверь. На такое действие обладатель дома изогнул бровь, а следом же нахмурился. — С какого момента ты ведёшь себя, как будто мы друзья? Я сказал, на большее не рассчитывай. — грубо молвил он. — Мне всё равно. Одевайся, или можешь так поехать. Я не против. — ехидно заявил Джон. Сам Лололошка был в коротких белых шортах и голубой футболке, на руках были его излюбленные перчатки до локтя без пальцев. — Зачем? — Одевайся уже. Под упреками Джона шатен сдался и всё же пошел переодеваться. Как бы ему не хотелось, Харрис отказался выходить из квартиры без Ло. Что ж так вцепился? Не успев и глазом моргнуть, как они стоят в магазине и выбирают печенье с конфетами. Конечно же, всё оплатил авантюрист этой затеи. А далее такси, дорога и порог чужой квартиры. Как только заходишь, небольшой уютной коридор, дальше большой зал, кухня, две спальни, ванна и туалет разделенный и всё. — Добро пожаловать в мои хоромы! — раздался весёлый голосок гения. — Ага. — смутно кивнул гость. Не теряя ни секунды, Харрис повёл первого на кухню, усаживая его на стул, пока сам отвернулся заварить чай. Только не черный, а зелёный. Вкусный. Мм... Любимый чай Джона, а как окажется позже, и Ло. — Почему ты привёл меня к себе? Даже заранее не сказал. — глухо спросил троечник. — Хочу стать ближе. Пару дней назад ты сказал мне кое-что, и мне захотелось тебе помочь. — отвечает тому второй. — Но я ведь знаю, что ты просто хочешь поиграться со мной и выбросить. Как игрушку. — Возможно, мои планы поменялись. — последнее, что говорит Джон под удивленный взгляд Ло. На кухне было тепло. За окном моросил дождь — редкие капли неспешно скатывались по стеклу. В чайнике лениво булькала вода, а на столе уже стояли две простые кружки: одна с рисунком облупленного медвежонка, другая — старая, чуть сколотая. Ло сидел, немного ссутулившись, покачивал ногой. Он редко так расслаблялся даже в собственной квартире. Сегодня ему просто не хотелось держать спину прямо. Владелец молча налил чай. Подвинул одну кружку к другу. — Спасибо, — тихо сказал Дейвисон, почти не глядя. Молчание. Тёплое, спокойное. Из тех, в которых не давят, а просто дышат рядом. Джон сделал глоток, посмотрел на «друга» — спокойно, без расспросов. — Ты стал тише, — мягко заметил он. — Даже внутри, будто. Шатен чуть дёрнулся. Не потому что обидел, просто не ожидал, что это так заметно. — Бывает, — ответил он. — Иногда хочется, чтобы внутри тоже наступала тишина. Ну… хоть какая-то. Харрис кивнул. Он не перебивал. Тот и не думал, что вывести Лошу на душевный разговор так легко. Голубоглазый кажется таким закрытым. Его не так легко расколоть, знал это, но почему сейчас и тогда в парке он бросает знаки собственных проблем. Не боится так сильно, не шугается. Неужели гость стал доверять оранжевому? Даже после своих слов, слов Джона, да и в целом после всего произошедшего между ними. Другой долго смотрел в кружку. Пар уже почти рассеялся, но руки продолжали её обнимать, будто греясь не от чая, а от самого факта, что она есть. — Не знаю, как рассказать. И не уверен, что хочу. Оно вроде бы не ужасное… Просто тяжёлое. Как мокрая одежда. Не смертельно, но с каждым шагом тяжелее. Я не понимаю, можно ли тебе доверять. Я думал, что больше никому, кроме Дилана, не буду открываться, но теперь я сомневаюсь. В то же время я чувствую подвох во всём. — Не обязательно рассказывать, — сказал второй. — Иногда просто знать, что ты не один, — уже немного полегче. Лола тихо выдохнул. Улыбнулся — чуть-чуть, почти незаметно. — Ты всегда так говоришь. Без лишнего. Но как-то в точку. — Потому что знаю, как это — ходить с этой мокрой одеждой. И делать вид, что всё нормально. Пауза. За окном стемнело ещё сильнее, и дождь усилился. Комната стала будто ещё уютнее — из-за того, что за её пределами хмуро и сыро. Первый потянулся за печеньем, неловко ухмыльнулся: — Может, и расскажу. Когда-нибудь. Сейчас не могу. Ещё не готов распаковывать это всё. — Не спеши, — просто ответил отличник. — Я рядом. Хоть молча, хоть вслух. — Спасибо. Давай пока что закроем эту тему. И снова повисло молчание. Уютная тишина. Капли бились об стекло рядом, создавая неизученный такт музыки. Они сидели уже давно. Сначала чай был горячим, пар поднимался ленивыми волнами. Потом остыл, но кружки по-прежнему оставались в руках — как будто не ради напитка, а чтобы было что держать. В комнате не играла музыка, не гремел телевизор, не звенел телефон. Только тёплый свет от лампы, зелёный чай с лёгкой горчинкой и шелест дождя за окном, еле слышный. Джон сидел у стены, в старом свитере с вытянутыми рукавами. Он немного сгорбился, усталость дня висела на нём, но в этом было что-то домашнее. Он пил чай медленно, как будто между глотками успевал что-то обдумывать. Может, вспоминал. Или просто позволял тишине говорить за него. Лололошка устроился ближе к окну. Он не шевелился почти совсем. Только изредка пальцами проводил по ребристому краю кружки, будто проверяя — осталась ли там хоть капля тепла. Его взгляд блуждал за стеклом, в темноте, где уличные фонари расплывались на мокром асфальте. Они не говорили. И не нужно было. Молчание давно стало привычным языком. Сидели — просто сидели. Как будто ждали чего-то. Или, наоборот, никуда не спешили. Время шло почти незаметно. За окном стало совсем темно. Дождь усилился. Комната наполнилась этой особой вечерней тишиной, когда ночь уже стоит на пороге, но ты ещё не успел это осознать. Джон допил чай. Поставил кружку на стол, немного подумал и, не глядя на Лололошку, тихо сказал: — Останься на ночь. Шатен обернулся. Моргнул. Взгляд у него был немного растерянный — не потому, что предложение удивило, а потому, что оно разбило ровную поверхность вечера. Пауза затянулась. Он чуть нахмурился, хотел что-то сказать — может, вежливо отказаться, может, сослаться на дела, может, просто сказать «нет». Но ничего не сказал. Только откинулся назад, выдохнул и посмотрел в окно. — Темно уже, — почти шёпотом сказал он. Джон кивнул. Лололошка снова посмотрел на него, чуть улыбнулся уголком губ. — Ладно… Останусь. Слов было немного. Но в них было достаточно, чтобы понять: в эту ночь никто не уйдёт в темноту. В этой кухне, среди остатков чая и дождя, было тихо, спокойно и по-своему правильно. Лошке было немного неожиданно получать такое заявление на ночевку, но всё же. Того устроили в комнату для гостей, дали запасной одежды, и вот они уже вместе, в одной квартире, в разных комнатах спят. Так быстро ненавистные враги стали довольно близкими приятелями, которым стало становиться комфортно с друг-другом. Никто не торопил события, никто не был против простого общения или небольшого открытия друг-друга. Это даже было приятно. Именно такое слово возможно вписать сюда. Прошло всего лишь пару дней. После той ночи, когда Лололошка остался у него, Джон начал видеть по-другому. Не то чтобы раньше он не замечал — просто не придавал значения. Казалось, что Ло всегда такой: лёгкий, спокойный, всегда вовремя пошутит, поддержит, поможет. Настоящий друг. Надёжный. Светлый. Но свет… Теперь он казался каким-то неестественным. Словно электрическая лампа, а не солнце. Ровный, стабильный — и в то же время неживой. Лололошка часто смеялся, но никогда не выглядел по-настоящему весёлым. Он был рядом, когда кто-то плакал, когда у кого-то ломалось что-то внутри, он держал, слушал, подставлял плечо. А сам будто стоял в стороне. Без права на слабость. Без возможности быть «не в порядке».

И Джон начал замечать.

Слишком ровный голос.

Слишком пустой взгляд.

Слишком сдержанный жест, когда кто-то вдруг тронул его тему.

Он не мог объяснить, почему это начало цеплять. Может, потому что в ту ночь, когда Ло остался, он впервые выглядел не как тот, кто держит всех, а как тот, кто сам устал. Слишком тихий. Слишком недвижимый. Сидел с кружкой чая и просто смотрел в окно. И было в этом что-то… ранимое. После этого Харрис всё чаще ловил себя на мысли: «Он ведь другой. Не тот, кем кажется». Он не лез в душу. Не срывал пломбы с чужих тайн. Но у него внутри начала зреть тихая решимость — быть рядом. Быть внимательнее. Заботиться не на словах, а поступками. Он не знал, почему шатен такой. Но у него сформировалось две догадки. Первая — это защита. Как панцирь. Голубоглазый привык скрываться за ней, потому что если ты всех поддерживаешь, никто не спросит, как ты сам. А значит, никто не дотронется до самого больного. Вторая — страх. Тот самый, от которого хочется быть «удобным», «нормальным», «стабильным». Страх, что если сказать о себе — начнут смотреть иначе. Словно у тебя внутри что-то поломано. И с этим будут обращаться аккуратно. Или, наоборот, сторониться. С этими мыслями Дейви начал меняться. Незаметно для приятеля — сначала для него самого. Он стал задавать мягкие вопросы. Не личные, не давящие — просто касающиеся настроения, обычного самочувствия, даже погоды. Иногда приносил ему чай, не спрашивая. Иногда просто сидел рядом, ничего не говоря, но не уходя первым. Он не ждал откровений. Но с каждым новым днем Лололошка немного оттаивал. Незаметно. Словно позволял себе чуть больше тишины, чуть больше паузы перед ответом. Его плечи опускались — не от усталости, а от того, что рядом с каштеном не нужно было быть «в форме». Иногда они шли гулять поздно вечером — просто потому что не хотелось сидеть дома. Иногда сидели на балконе с одеялами и молча пили зелёный чай. Без разговоров. Но с каким-то странным, новым доверием, которое не нужно было проговаривать. Джон стал замечать: если Ло засыпал на диване — он больше не просыпался сразу, как раньше. Значит, стал доверять. Значит, начал позволять себе быть уязвимым хотя бы немного. Гений не торопил. Он строил это медленно, шаг за шагом. Он не хотел быть тем, кто требует объяснений. Он хотел быть тем, рядом с кем можно молчать по-настоящему, не притворяясь.

И, может быть, однажды тот сам всё расскажет.

А может — и нет.

Но Джонни уже знал: этот человек дорог ему. И пока он рядом — он будет продолжать. Согревать. Спрашивать тихо. Уважать молчание. И быть.