Сил снаружи, а что внутри?

Они шли через школьный двор молча. Позади осталась гулкая тишина коридоров, запах дешёвого кафеля и напряжённые взгляды.

Вахтёрши не оказалось на месте — вахта стояла пустая, будто тоже отвернулась от этого дня. Ло взглянул на Джона, не спрашивая, просто слегка кивнул — тот кивнул в ответ, и они вышли. Дверь захлопнулась с сухим, освобождающим щелчком. Погода стояла пасмурная, но без дождя. Тепло от асфальта ещё держалось с утра, воздух — тяжёлый, чуть липкий. Пока шли к остановке, Харрис сказал: — Далеко живёшь? — Минут двадцать, если без пробок. Хочешь… ко мне? Спросил спокойно, но в голосе мелькнуло что-то хрупкое, как будто он до конца не верил, что можно просто так взять и пойти куда-то вдвоём. Дейви даже не думал: — Погнали. По пути заглянули в винный — что-то маленькое, тускло освещённое, пахнущее пробками и коробками. Лошка выбрал клубничный ликёр — почти машинально, взгляд скользил по бутылкам, остановился. Оранжевый потянулся за бутылкой «Муската». Белое вино, почти золотистое, с лёгкой пылью на стекле. Он усмехнулся: — Слишком сладко? — А разве сегодня не в этом суть? — ответил другой, даже не глядя. Квартира Лололошки была... странно спокойной. Немного асимметричной, как будто обжита по инерции: один диван, скошенный плед, торшер в углу, включённый тусклый свет. Пара комнат, кухня открытая, много воздуха. На подоконнике — забытая чашка, рядом с ней две книги и пульт. На стене пара постеров — один явно старый, с потёртыми краями. Везде — порядок без старания, как будто ему просто нужно, чтобы вокруг ничего не мешало дышать. Они молча разулись. Гений повесил куртку, шатен сходил на кухню, нашёл пару стаканов — не бокалов, не «для вина», просто обычные стеклянные. Ликёр разлился густо, почти лениво. Рядом — бутылка с вином, пока закрытая. Они сели на полу у кофейного столика. Диван за спиной, тёплая лампа в углу. На столе — стаканы, открытая пачка печенья, что завалялась в шкафу. Никакой эстетики. Но по-настоящему. Первый сделал глоток. Сладко, резко, чуть обжигающе. — Я не знаю, зачем я это купил, — тихо сказал он, ставя стакан обратно. — Но это… помогает не думать. — Идеально, — отозвался Джон, вытягивая ноги. — Главное — не возвращаться туда. Ни мыслями, ни ногами. Они выпили ещё. Вино открыли после. «Мускат» оказался тягучим, фруктовым, с мягким послевкусием. Легко ложился на язык, как будто создан для разговоров, которые не нужно вытягивать. — Ты не обязан говорить, — бросил гость, — вообще ни слова. Можем просто молчать. Ло посмотрел на него, долго. А потом сказал: — Я помню, как ты однажды сказал, что я тебя раздражаю. Джон скривился: — Был мудаком. Ну... всё ещё иногда бываю. — Нормально. Мне сейчас вообще нормально. Главное, что ты здесь. Я больше не обижаюсь. Харрису было правда приятно слышать такие слова. Тот больше не обижался. Простил. Эти слова грели сердце, заставляя расплыться в лёгкой улыбке, которую подцепил и Лола. *** На кухне было тихо. Ветер еле шевелил занавеску у приоткрытого окна, доносился глухой гул города — где-то вдали кто-то хлопал дверью, проезжала машина. Лампа над столом светила мягко, создавая в комнате уютную желтизну, в которой легко было раствориться. На столе — почти пустая миска с клубникой, стекающей ликёром, и наполовину опустевшая бутылка «Муската». Ло ел ягоды руками, чуть запачкав пальцы, и смеялся чему-то, что сам же только что сказал. Каштановец смотрел на него, улыбаясь — не от шутки, а от самого его состояния. Спокойного. Настоящего. Разговор плыл лениво, как будто был частью общей атмосферы: перетекающий от случайных воспоминаний к странным мыслям, почти детским ассоциациям. О чём-то смеялись, на чём-то замедлялись, пока вдруг не зацепились за отношения. Сначала — мимолётно. Как будто фраза выскользнула случайно. А потом Ло замолчал на секунду, посмотрел в стакан и будто провалился в него. И начал говорить. Без смущения, но и без бравады. Плавно, размеренно, будто в голове давно был разложен этот рассказ, просто не находилось случая вытряхнуть его наружу. Джон молчал, не отрывая взгляда. Ло говорил о человеке, с которым был. О том, как сначала всё казалось правильным, красивым. О мелочах, которые со временем превратились в иглы. О фразах, которые звучали как забота, а оказывались пощёчинами. О постоянном ощущении вины, которое навязали. О том, как незаметно начали рушиться его границы. Как он стал меньше — в себе, в голосе, в поступках. Шатен поковырял вилкой ягоду, размазывая остатки ликёра по тарелке. Глаза у него были слегка затуманенные, взгляд гулял по стенам, будто искал, за что зацепиться. — Я встречался с одной… — начал он вдруг, будто оборвал свой собственный поток мыслей. — С ней было... сложно. Её звали Шэрон. Знаешь, такая, из тех, кто сначала кажется самой живой, самой яркой, пока не осознаешь, что эта яркость прожигает тебя насквозь. Второй молчал, только сдвинул стакан поближе к себе, но не пил. Весь вниманием. Другой усмехнулся — не весело. — У неё были вспышки. Иногда на ровном месте. Типа: «ты почему не поставил точку в сообщении?», или: «ты слишком долго смотришь на официантку». Такие вот мелочи, которые превращались в грёбаный спектакль. Один раз она порвала мне рубашку, просто потому что я на пять минут позже вышел из душа, чем сказал. Пять минут. Он запустил пальцы в волосы, откинулся на спинку стула. — А я оставался. Потому что думал, ну… У неё просто проблемы. Детство было тяжёлое, мать, отец, всё вот это. Сначала был спасателем. Потом стал виноватым. Постоянно. Даже когда молчал. Особенно когда молчал. Она ненавидела тишину, представляешь? Пауза. Он делает глоток вина. — А потом я начал в это верить. Что правда всё из-за меня. Что я «недостаточно мужик», «не проявляю инициативу», «не даю ей ощущение нужности», «я скучный», «я слишком мягкий», «мне не хватает яиц». Прямо цитирую. Тот усмехнулся, но в голосе не было смеха. Только усталость. И горечь. — И вот сидишь такой ночью, после ссоры, и думаешь: «Может, я и правда говно? Может, это она просто слишком чувствительная, а я… Не умею любить нормально?» А потом однажды она бросила мне в лицо стакан. С вином. Белым. До сих пор помню, как липло к щеке. Я тогда даже не злился. Просто… Встал и ушёл. Тихо. Джон не шевелился. Просто кивнул, почти незаметно. Не хотел рушить открытие Лололошки, что наконец говорит о себе. Душевный монолог. Оранжевый желал дать ощущение, что он готов выслушивать, не перебивать. — После неё я долго не мог никого подпустить. Да и не хотел. Потому что всегда казалось, что любая близость — это путь к очередной ловушке. Что чем теплее становится, тем больнее будет потом. Лоша замолчал. Взгляд упал в тарелку, руки сцепились перед ним. Он был сейчас другим — не тем, кого отличник знал в школе. Не колкий, не отстранённый. Уставший и открытый до боли. — И самое дерьмо в том, — продолжил Ло уже тише, — что я даже не могу сказать, любил ли её. Или просто пытался быть нужным хоть кому-то. Он выдохнул и прикрыл глаза. Несколько секунд — только тишина. Потом голос стал мягче, чуть скомканный. И всё, что нужно было, — второй уже знал. Ни слова больше. Он встал первым, взял со стола бутылку, аккуратно заткнул пробку. Потом протянул Ло руку. Тот взял, не задумываясь. Голос у него дрожал не от боли, а от выговоренности. Как будто каждое слово — глоток воздуха после слишком долгого молчания. Он говорил и говорил, уже не глядя на Джона. Смотрел куда-то в угол, в потолок, внутрь себя. Слова текли, переплетаясь с легкой пьяной сбивчивостью, но были чёткими, честными. Без приукрашивания. Дейви не перебивал. Ни разу. Только чуть сильнее сжал стакан в руке, когда слышал особенно тяжёлые моменты. Голубоглазый этого даже не замечал — был в своей реке, в этом вынужденном откровении, которое наконец прорвало. Когда замолчал — тишина в кухне была вязкой. Не гнетущей, но густой, как после ливня. Владелец облокотился на стол, глаза чуть блестели, пальцы теребили край рубашки. — Я хочу спать, — выдохнул он через минуту, устало, как будто весь мир вытек из него вместе с рассказом. Но вставать не спешил. Посмотрел на друга снизу вверх, с каким-то детским упрямством. Пьяная непоследовательность вылезла наружу: сначала лёгкий каприз, потом надутая губа, потом фраза, что он не пойдёт спать один. Ни за что. Ему страшно. Или скучно. Или просто не хочется. Точно он и сам не знал. Но выражал это настойчиво — как ребёнок, которому просто нужен кто-то рядом. Гость вздохнул, сдержанно улыбаясь, и кивнул. Не потому что жалел — потому что чувствовал. Да и сам уже чувствовал лёгкое опьянение — не такое, чтобы шатать, но достаточно, чтобы не спорить. Они легли вместе. Кровать была простая, узкая, немного холодная на первый момент, но быстро согрелась телом. Парень, завалившись на бок, сразу потянулся ближе, уткнулся лбом в плечо слушателя и тихо выдохнул. Он больше ничего не говорил. Только пару раз тихо шевельнулся, устроившись удобнее, как будто ему было мало тепла. Джон лежал молча, смотря в потолок. Усталость плавно подкатывала, вино шумело в крови, а рядом — чьё-то дыхание. Ровное. Живое. Настоящее. И в этой странной, полупьяной ночи, среди чужих простыней и несказанных слов, не было ни прошлого, ни обязанностей. Только покой.

И тёплая тень чужого плеча.