Сил снаружи, а что внутри?

Глупая причина может рассорить пару. Скажешь слово, и настанет конец. Решай, друг. Как тебе поступить?

Сорра вспыхнула, казалось бы, из-за ерунды. Но в каждой мелочи таилась тень накопленного — обид, недосказанностей, усталости. Джон всё чаще пропадал с друзьями. Исчезал внезапно, не предупредив, не написав, словно отношения были чем-то второстепенным. Он не думал о том, как это переживает Ло — как каждый вечер, наполненный ожиданием, медленно превращался для него в бесконечное одиночество. Лололошка всё чаще приходил к Дилану, опускаясь на диван с потухшим взглядом, и жаловался: на тишину в телефоне, на Харриса, на себя. Всё началось с пустяка. Просто сообщение, на которое Дейви снова не ответил. Просто ещё один вечер, когда он ушёл с друзьями, не предупредив. Просто ещё одна ночь, в которой Лоша снова остался один, сидя на краю кровати с телефоном в руке, ловя каждый звук — вдруг это он. Но когда оранжевый вернулся, запах алкоголя всё ещё витал в воздухе, и в глазах читалась лёгкая усталость вперемешку с раздражением, голубоглазый больше не смог сдержаться. Он вошёл в квартиру, небрежно захлопнув за собой дверь. Куртка летела на спинку стула, ботинки громко стучали по полу. Всё было, как всегда. Всё — кроме младшего. Тот стоял посреди комнаты, сжав кулаки, взгляд прикован к Джону, как к человеку, которого он ждал не час — а вечность. — Ты даже не удосужился написать, — начал Лола. Голос был тихим, слишком спокойным, чтобы быть настоящим. В нём кипело всё: бессонные ночи, тревога, боль, ожидание. Кареглазый бросил на него уставший взгляд. — Я просто вышел с ребятами. Что с того? — “Что с того”?! — голос шатена сорвался. — Ты три дня подряд “просто выходишь с ребятами”! И каждый раз мне даже не знаешься нужным ответить! Я с ума схожу, Джон! Я боюсь, что с тобой что-то случилось! Я думаю, может, ты умер где-то, может, ты ушёл! А ты... ты просто пьёшь пиво и выкладываешь сторис с чьей-то тупой шуткой! Другой вспыхнул. — Да я просто хочу немного воздуха, Ло! Немного свободы! Ты душишь меня своими претензиями, своим контролем, своим вечно обиженным лицом! — А ты душишь меня своим равнодушием! — выкрикнул парень, глаза блестели от злости и боли. — Я чувствую себя призраком в этих отношениях! Как будто я здесь один! Они стояли друг напротив друга, как два незнакомца, потерянные в когда-то общем доме. Недавно пришедший молчал. И в этой паузе — самом страшном моменте — Лололошка вдруг понял: он больше не борется. Он устал. Просто... устал. — Может, нам стоит взять паузу, — сказал Джон. Холодно. Чётко. Без колебаний. Мир пассива треснул. Прямо по центру. От макушки до пят. Он с трудом вдохнул. — Ты правда хочешь этого? — голос его едва держался. — Или ты просто не хочешь разбираться? Молчание. Один миг. Один взгляд. И всё стало ясно. Лошка кивнул. Почти незаметно. — Хорошо, — прошептал он. — Пусть будет перерыв. Он не стал устраивать сцен. Не бросался вещами. Не умолял. Он просто отвернулся — потому что знал: если задержит взгляд ещё на секунду, сломается. А за окном шёл дождь. Как в дешёвом фильме. Только это была их жизнь. Их любовь. И их разрыв. Утро было серым. Свет пробивался сквозь щели в шторах, но не приносил тепла — ни комнате, ни тому, кто в ней остался. Дейвисон проснулся от собственной тишины. Не от звонка, не от движения рядом, не от знакомого запаха кофе, который Харрис иногда готовил по утрам — просто от внутреннего холода. Простыня рядом была ровной. Подушка — не смята. Возлюбленного не было. И, что хуже всего, его отсутствие не казалось странным. Оно ощущалось естественным, будто так и должно быть. Словно он никогда и не жил здесь. Словно все их “мы” были просто долгим сном, из которого наконец разбудили. Тот лежал, уставившись в потолок. Он не плакал. Слёзы будто закончились ещё ночью, где-то между последним словом и щелчком входной двери. Но внутри — было пусто. Не больно. Не остро. Просто... глухо. Как будто кто-то выжег изнутри всё: страх, надежду, любовь. Он встал, медленно, словно каждое движение давалось через силу. Прошёл мимо стола, на котором всё ещё лежали две кружки — одна с запекшейся полоской чая, другая — нетронутая, та, что Лололошка поставил, надеясь, что Джон вернётся. Он взял кружку и вылил чай в раковину. Механически. Без эмоций. Как будто так он мог вылить всё, что было между ними. На кухне пахло вчера. Их вчерашним голосом. Их вчерашней тенью. Он подошёл к окну. Дождь всё ещё моросил. Маленькие капли стекали по стеклу, будто снаружи кто-то тихо плакал за них обоих. Хозяин квартиры прислонился лбом к холодному стеклу. — Ты же обещал, что мы справимся... — шепнул он в никуда. Но ответа не было. Не должно было быть. Это было утро после. То самое, когда “мы” становится “я”.

***

Каштановый шёл по улице, не глядя по сторонам. Капли дождя били по капюшону, сливались в шее, стекали по спине, но он даже не пытался укрыться. Зонт лежал в рюкзаке, как и сухая рубашка, как и все слова, которые он так и не сказал партнеру. Он остановился на углу, у кофейни, в которую они когда-то ходили. Внутри было тепло и людно. Кто-то смеялся, кто-то обнимал кого-то через стол. Мир, в котором всё ещё было “вместе”. А у него внутри — будто кто-то вывернул всё наизнанку. Он не спал почти всю ночь. Вышел, когда другой ушёл в спальню и не вышел. Просто стоял на кухне, опершись о раковину, вцепившись пальцами в край столешницы так сильно, что побелели костяшки. Он хотел вернуться. Захотел уже через полчаса. Но знал, что Ло тогда всё равно молчал бы. Или плакал. А он бы не знал, как держать его за руку, когда сам разваливается изнутри. Сейчас в голове звучала только тишина. Не тот привычный шум мыслей, не его раздражённый голос, не смех Лололошка, когда он запинался на слове “авокадо” каждое утро. А звенящая, мёртвая тишина. В которой — пустота. В которой уже нет пути обратно. Он посмотрел на экран телефона. Ни одного сообщения. Ни пропущенного звонка. И сам — не написал. Не потому что не хотел. А потому что не знал, что. Что скажешь тому, кого обидел, отпустил и всё ещё любишь? Он сел на мокрую скамейку, не заботясь о том, что промок насквозь. В голове вспыхнуло: первая встреча. Улыбка Ло. Руки, дрожащие на первом свидании. Как он уснул на его плече в поезде. Как они вместе собирали мебель и ругались из-за инструкций. Как Ло однажды сказал: — Ты мой дом.

А теперь этот дом — пустой.

Дейви закрыл глаза. Он чувствовал, как что-то давит в груди, как тяжело дышать. Он сам разрушил то, что было важнее всего. Не потому что хотел. А потому что не знал, как быть другим. И может быть, именно поэтому он всё ещё сидел на этой скамейке. Вдруг, вдруг Ло напишет. Вдруг они оба найдут в себе то, чего пока не хватило. Силу. Любовь была. Она не исчезла. Но и любовь, бывает, не спасает.

***

Дверь открылась почти сразу, как только Лоша постучал. Дилан стоял в проёме в спортивных штанах и старой кофте с выцветшей надписью на груди. Он только посмотрел на парня — одного взгляда хватило, чтобы всё понять. Глаза покрасневшие. Щёки мокрые от дождя или слёз — уже не отличишь. Губы дрожат. Словно он не просто устал, а развалился на куски по дороге сюда. — Иди сюда, — тихо сказал Ди, обняв его крепко. Ло вжал лицо в его плечо и расплакался. Не сдерживаясь, не прячась. Так, как не позволял себе ни перед кем. Он захлёбывался воздухом, рыдал, пока слёзы не стали просто потоком, который не остановить. — Я... я не знаю, как так вышло... — выдохнул он сквозь всхлипы. — Я же всё... всё делал, всё... пытался... а он просто… просто ушёл. — Я знаю, — прошептал брюнет, медленно поглаживая его по спине. — Я знал, Ло. С самого начала знал, что он рано или поздно так сделает. Голубоглазый чуть отстранился, глядя на него с трещиной в голосе: — Почему ты ничего не сказал? — Потому что ты был счастлив, — спокойно ответил геймер. — А когда ты счастлив, никто и ничто не пробьётся. Даже правда. Он усадил гостя на диван, принёс одеяло, чашку чая. Всё это он делал молча, но в его молчании было больше привязанности, чем в тысяче слов. — Джон... — Тот попытался заговорить снова, но голос сорвался. — Он такой... он же мог быть другим. Он мог бы остаться. Синеглазыйсел рядом, крепко сжав его руку. — Нет, Ло. Он не мог. Потому что он с самого начала не знал, как беречь то, что любит. И это не твоя вина. Ты любил за двоих, ты вытягивал, ты держал. Но нельзя быть в отношениях в одиночку. Он уткнулся в колени, плечи подрагивали от тихих рыданий. Дотер молча прижал его ближе, прижал так, будто мог собрать его заново, по кусочкам. — Ты заслуживаешь кого-то, кто не будет заставлять тебя чувствовать себя маленьким. Одиноким. Ненужным. — Голос его звучал твёрдо. — Не Джон. Никогда не Джон. — А если я всё ещё его люблю? — прошептал Ло. — Тогда я буду рядом, пока ты перестанешь, — ответил Дилан. — И даже после. Лололошка уснул прямо на диване. В одеяле, с чашкой на полу, в обнимку с подушкой, которой не хватало тепла Джона, но сейчас в ней было хоть что-то своё. Рядом на полу сидел друг, прислонившись спиной к ножке дивана, положив руку так, чтобы случайно не оттолкнуть другого, и не разбудить. Он смотрел, как юноша дышит, неровно, будто даже во сне не может отпустить. Веки дрожали, губы порой шептали что-то бессвязное — может, имя, может, мольбу. Ди хотел бы забрать у него эту боль. Он ненавидел Харриса в эту секунду — не за то, что ушёл, а за то, что сделал Лолу таким.

***

Дейви сидел на полу в своей квартире. За окном — мартовская серость. Та, что не зима, но и не весна. Ветер колотил в раму, шевелил шторы. В комнате пахло кофе и чем-то несобранным. Всё вроде на месте, но ощущение, будто чего-то не хватает. Того, что делало всё живым. Ло. Он не писал. Не звонил. С момента той ссоры прошло почти две недели, но оранжевый так и не собрался сказать что-то первым. Всё думал, что Лоша появится. Или что боль уляжется. Но время шло, и вместо облегчения стало… пусто. Не больно. Не режуще. Просто... неважно. Он ходил гулять с друзьями, пару раз смеялся, даже пытался флиртовать с кем-то в баре. Но всё было каким-то фальшивым. Как будто он на сцене, читает реплики, а за кулисами уже выключили свет. Он скучал по своему парню. Не просто по голосу или запаху. Он скучал по присутствию. По тому, как любимый всегда поднимал брови, когда кареглазый начинал говорить что-то бессмысленное. По привычке заворачивать его одеяло под живот. По тому, как Лошка держал его взгляд, не моргая, когда что-то было по-настоящему. А теперь — тишина. Даже если включить музыку, она не заглушит пустое "где ты". А в это время другой почти не вставал с кровати. Хорошо, что были каникулы. Не нужно было вставать на лекции, объяснять что-то преподавателю, делать вид, что у него всё под контролем. Он бы не справился. Он едва справлялся даже с тем, чтобы дойти до кухни за водой. Он почти не ел. Пару кусочков хлеба, йогурт, кофе — потому что без кофе начинала болеть голова. Он смотрел в потолок и думал: а как вообще жить, когда внутри пусто? Дилан заходил каждый день. Иногда с пирогом, иногда с книгой, иногда просто чтобы молча посидеть рядом. Лололошка не всегда говорил. Иногда просто держал его за руку. Чтобы не исчезнуть совсем. — Я скучаю по нему, — шептал он иногда. — Даже несмотря на всё. — Я знаю, — отвечал Ди. — Но ты тоже важен. Ты — не чья-то половинка. Ты сам по себе — целый. Но Ло этого не чувствовал. Он чувствовал себя разбитым зеркалом, где каждое отражение — Джон. И он не знал, пройдёт ли это когда-нибудь.

***

Прошло несколько дней. Серые, тягучие, с кофе без вкуса и сна без отдыха. Ло почти не говорил, а Дилан не требовал слов. Они сидели по вечерам рядом, иногда смотрели какой-то старый сериал, чаще просто молчали. Тишина между ними больше не резала — стала как мягкий плед, укутывала. Но сегодня Лошка заговорил сам. — Я думаю, я хочу поговорить с ним. Геймер повернулся, не сразу ответил. Он знал, что этот момент настанет. Просто надеялся, что позже. Или никогда. — С Джоном? Лололошка кивнул. Глаза были ясные, не затуманенные болью — это не импульс. Это решение. — Я знаю, как это звучит, — сказал он, глядя в руки. — Но я чувствую, что… может, мы просто не успели. Может, мы оба испугались. Он — ответственности, я — одиночества. Может, не всё ещё потеряно. Дилан долго молчал. Он сжал челюсть, чтобы не сказать первым то, что разрывалось внутри: “он не заслуживает тебя”. Но он смотрел на Ло — и видел: это не наивность. Это — вера. Осколочная, уставшая, но настоящая. Он вздохнул. — Может быть. (пауза) — Может, правда, не всё потеряно. Ло удивлённо поднял взгляд. — Ты так легко говоришь? — Я не говорю “легко”, — мягко ответил Дилан. — Мне это тяжело. Потому что я видел, как ты плакал у меня на плече. Видел, как у тебя дрожали пальцы, когда ты говорил, что он ушёл. Мне тяжело, потому что я бы сделал всё, чтобы тебе никогда не пришлось это чувствовать снова. Он выдохнул, посмотрел прямо в глаза: — Я хочу чтобы ты был счастлив. Ты показал мне счастье.. Я стал встречаться с девушкой, стал более людимым, с помощью тебя. Если твой путь ведёт обратно к нему — иди. Только пообещай: если снова начнёт болеть, ты придёшь. Не будешь один. Хорошо? Ло кивнул. Медленно. Потом обнял Дилана, крепко, по-настоящему. Не из боли, а из благодарности. Из понимания. — Ты самый хороший человек, которого я знаю, — прошептал он. — А ты — самый упрямый, — усмехнулся Дилан сквозь напряжённую улыбку. — Но, чёрт возьми… надеюсь, он проснётся и поймёт, кого потерял. И в этой тишине, между их дыханием и громким стуком сердца, впервые появилось: надежда. Брюнет не сдавался — ни на день. Привозил другу домашнюю еду, включал дурацкие комедии, даже устроил день без телефонов, просто чтобы отвлечь его от соцсетей, в которых каждое уведомление звучало, как “не Джон”. Ричард писал длинные сообщения — иногда философские, иногда глупые. Рассказывал, как сам однажды не мог дышать из-за человека, и как потом понял, что даже самые большие чувства можно пережить. Главное — не замыкаться. Брай присылала мемы и голосовые, где делал вид, что она “личный коуч по выживанию после разрыва”, и в этом идиотизме было что-то, что согревало. И это помогло. Не сразу. Но день за днём герой начал дышать ровнее. Начал выходить на улицу, начал даже смеяться. Не потому что стало легко, а потому что стало возможно. Но ночь всё ещё была трудной. А одна — особенно. Лололошка лежал, глядя в потолок. Бессонница жгла изнутри. Тело было уставшим, а мысли — как будто только начали кричать. Он вспомнил оранжевого. Как тот молчал. Как смотрел. Как ушёл. И потом вдруг — всё: сердце в горле, ладони дрожат. Он потянулся к телефону. Несколько секунд просто смотрел на имя на экране. "Любимый", и глупое сердце рядом. Красное, что когда-то было символом сильной любви. Если всё ещё является символом? Он нажал “вызов”. — Ло? — собеседник на другой линии ответил почти сразу. Голос сонный, но встревоженный. — Прости, что так поздно, — выдохнул Ло. — Я просто… больше не могу не говорить с тобой. Молчание. Потом — тяжёлый вздох. — Я тоже. Я каждый день хотел написать. Просто… не знал, с чего начать. — Может, начнём с того, что встретимся? — Я приеду. Тот приехал ночью. В свитшоте и кроссовках, с глазами, в которых столько всего: страх, надежда, тоска, усталость. Лошка открыл дверь и они просто стояли, не зная, как подойти. А потом — одно движение, и гений уже обнимал его. Крепко. Без слов. — Давай поговорим утром? — прошептал парень, уткнувшись ему в плечо. — Да. Утром. Они легли рядом, будто не было этих двух недель молчания. Просто дышали одинаково, одинаково тихо. Первый почувствовал, как сжимается его рука. Отличник не отпускал. Утром солнце было мягким, а воздух — будто впервые не давил. — Я… часто вёл себя как придурок, — сказал второй, первым нарушив тишину. — Исчезал, не объяснялся. Я просто не знал, как быть рядом, когда сам не справлялся. — А я боялся сказать, что мне плохо, — признался младший. — Потому что думал, что если скажу, ты уйдёшь. — А я думал, что если останусь, всё только испорчу, — усмехнулся он горько. Они сидели на полу с чаем, как старые друзья, говорили о каждом узле, что запутал их. Не искали виноватых. Просто вынимали из сердца всё, что прятали. К полудню им стало легче. Не потому что всё “исправилось”. А потому что они говорили. Потому что больше не было тишины. Потому что снова было мы. Как же отреагировали другие..? Ричард — всегда осторожный, всегда анализирующий, всегда с готовым планом на случай, если что-то пойдёт не так. Но вот теперь... он наблюдает за ними. Он не был сторонником романтики с первого взгляда, особенно если это означало долгие страдания, как было с Ло и Джоном. Он видел их разрыв, видел их ссоры, видел, как это разрушает. И, несмотря на всю свою внешнюю уверенность и жесткость, он переживал за Ло. Теперь, видя их снова вместе, Ричард испытывает странное, противоречивое чувство. С одной стороны, его охватывает облегчение, что Лололошка, наконец, нашёл путь к счастью, что его друг не одинок. Он заметил, как Ло изменился: он не прячется в своей скорби, не пытается скрыть свои чувства, он показывает их, и это, в свою очередь, помогло и Харрису. С другой стороны, Ричард был всё-таки немного насторожен. Он всё ещё не был уверен, что между ними не будет ещё одного урагана. Он сам пережил несколько разрушенных отношений и знал, как легко можно сдаться. И всё-таки, глядя на них, Ричард понимал, что не может скрывать: он рад. Рад за своих друзей, рад за то, что любовь не умерла, а просто была переписана заново. Он мог сказать это только по-своему: с лёгкой улыбкой и фразой, вроде: — Ну, если вы действительно решили, что в вас ещё есть что-то, что не сломано... тогда я буду рад за вас. Но если он ещё раз тебя разочарует — я его разорву. Это Ричард. И это — выражение любви его языком. Но, несмотря на его ироничность, его сердце было тёплым. Он знал, что Ло снова обретёт силу. И теперь он точно был готов поддерживать его в этой новой, более зрелой и осторожной любви. Для Дилана всё было немного проще. Он был рядом с Ло, когда тот погружался в свои сомнения и страхи. Он видел, как Ло переживал разрыв с Джоном. Дилан всегда был тем, кто не боялся быть откровенным. Он не скрывал своих эмоций и не стеснялся показывать, что для него значат близкие. Именно поэтому он и поддерживал Ло. Он не знал, как долго это продлится, но он верил, что у них есть шанс. Он не давал советов, не говорил "он не достоин тебя", потому что он понимал: настоящая любовь — это выбор. И не всегда он будет идеальным, но он всегда будет с твоим выбором. Теперь, когда Ло и Джон нашли друг друга снова, Дилан ощущал огромный груз облегчения. Для него было важно, чтобы Ло, наконец, мог вдохнуть, зная, что его чувства не были тщетными. И хотя Дилан был немного удивлён тем, как быстро всё разрешилось, он понимал: это любовь, и она заслуживает второго шанса. Он не мог этого сказать - В следующий раз, Джон, я отхерачу тебе руку и сожгу тебя, а ещё кастрирую. В его словах была лёгкая ирония, но в его глазах — искренняя радость. Он был готов поддержать их на этом пути. И главное — он был уверен, что они пройдут его по-настоящему. Для Брай всё было несколько проще, хотя она всегда придерживался более лёгкой позиции. Она была тем, кто не забивался в угол, не переживала из-за деталей. Для неё важно было, чтобы друзья были счастливы, и она всегда искал моменты, которые приносят радость. Она помнила, как Ло страдал. И, несмотря на все её шутки, она чувствовал, как его друг переживает. Но она всегда смотрела на Лошку с тем пониманием, что, возможно, даже если всё разрушится, шатен всё равно будет. Потому что он был сильным человеком, который заслуживает счастья. Сейчас, когда она видеда их вместе, Брай почувствовала… умиротворение. Она не был удивлена, что они снова нашли друг друга. Это было для неё естественно. Она всегда считала, что истинная любовь — это не про отсутствие проблем, а про то, как ты вместе решаешь их. Она не сказала ничего большого, но когда они сидели вместе в кафе, та бросила в их сторону взгляд и сказал: — Давайте просто сделаем так, чтобы вы были счастливы. Я не знаю, что вас ждёт, но я с вами, как всегда. И в этом было всё. Она не нуждался в объяснениях, не искала, как всё будет завтра. Она просто радовалась за Ло и Джона. Потому что для него было важнее, чтобы они были.

***

Утро было мягким. Солнечные полоски на подушке, лёгкий запах кофе, скрип паркета под ногами Джона. Он стоял у плиты, в старой майке Ло, и жарил яйца, одновременно тихо насвистывая что-то глупое из мультика. Он чувствовал себя… дома. Шатен вышел из спальни, в том самом свитере, в котором любимый впервые признался ему в любви. Волосы растрёпаны, на щеках — следы подушки, в глазах — покой. И нежность между ними была не моментом, а постоянной. — Ты украл мой свитер, — усмехнулся проснувшийся, подойдя и обняв его сзади. — Ты украл моё сердце, — отозвался другой без паузы. — Это было ужасно банально, — засмеялся парень, зарываясь лицом в его спину. — Но ты всё равно улыбнулся. Они сели завтракать прямо на полу, между подушками, на ковре. Старший смотрел на того, как будто заново учился дышать. Потому что теперь — можно. Потому что это мы, и мы — снова есть. — Я скучал по тебе каждую ночь, — тихо сказал он. — Даже когда пытался убедить себя, что всё правильно. Я сходил с ума. Потому что ты — моя точка отсчёта. Голубоглазый положил ладонь на его щеку. — Я тебя люблю, — сказал он прямо, без украшений. — Глупо, беспомощно, иногда злюсь, иногда боюсь, но… так сильно, что от этого иногда трудно стоять на ногах. — А я с этим справлюсь, — прошептал он. — С твоей любовью. Со своей к тебе. С нами. Только не отпускай. Они целовались не жадно, а медленно — будто на языке у каждого было “я здесь. я твой. я навсегда.” В этот раз не было сомнений. Не было старого страха. Была любовь. Теплая, настоящая. Такая, о которой пишут в книгах, но которую почти никто не может прожить. А они — проживали.

И знали точно: теперь — до конца.