Никто и ничто

      — Назар лютый тип, — Мих чиркает зажигалкой и жадно затягивается.       Резким вдохом этот здоровяк запросто может прикончить сигарету, а затем вмять уши в череп парочке говнюков одной левой. Правая у него хреново работает после травмы. Кости срослись, но замах уже не катит. Хотя здоровой рукой бьёт этот верзила так, что всё в труху под кожей стирается. Он в натуре мясник — даже внешне похож, страшный, сука, и огромный. Тесак прячет под пальто. И кобальт. И ещё что-нибудь, для эффективности.       — Да уж, — откликается мужик рядом с Михом. Как там его?.. Да похуй. Тоже верзила, лысый, вонючий к тому же.       Но лютым зовут меня.       Вот только с этого момента дыхание начинает замедляться. Пальцы твёрдые, как гранит, я разжимаю их с трудом — молоток выскальзывает из ладони. Дребезжит на кафельном полу в полной тишине.       Всё тут в разводах и брызгах крови. Не моей. В основном.       Я задерживаю дыхание и вытираю руки о майку, запястьем скольжу по лицу. Не люблю этот металлический вкус. Лучше решать всё нажатием на курок — бум — и нет проблем. По роже словить не успеваешь, минимум грязи, максимум экономии сил и времени.       Но выстрел в башку — слишком просто. Шефу не нравится, когда всё просто.       Ему беспредел подавай. Чтоб всех блядей пустить по кругу — во всех смыслах — попугать хорошенько, подробно расписать, как наши люди дотянутся до их семей, детей, какие кошмары будут происходить с их жёнами и что мы сделаем с их мамашами.       — С этими всё, — оглянувшись, я целюсь взглядом в сигарету, зажатую в углу рта Миха. Пока с меня сходит семь потов, этот гондон расслабляется.       Не люблю быть с ним в разъездах, но только с ним в разъездах быть и получается. Больше нет желающих.       — Уверен? — Мих осматривается — тщательно, методично, не пропуская ни одного окурка.       Я оставляю при себе соображения типа «подойди, проверь» и беспечно направляюсь к нему. Под подошвой хлюпают кровавые разводы. Кровь во рту. В глазах. Ушах. Повсюду кровь. На ходу хватаюсь за края майки и стягиваю её с себя, насухо вытирая лицо. Хотя это особо не помогает. Запах въелся в волосы, бельё, тёмные сгустки забились под ногти.       — Сколько их было? — спрашивает мужик рядом. Его имя как раскалённое клеймо прижимается к моим воспоминаниям — в сознании эхо произносит «Степан», тоном человека, который его представлял. Важная шишка — Степан — посредник клиента. Когда работаешь на такого серьёзного заказчика, нельзя ошибаться. У тебя всего одна попытка. И портачить нельзя.       — Не запоминал. Один вон, второй там, третий, — Мих со скукой считает трупы, вцепившись в фильтр зубами. Я подхожу вплотную и, пользуясь моментом, выдёргиваю сигарету у него изо рта. — Восьмой, — он прижигает меня тем ещё взглядом. — Хули двигается? — и тычет дулом в дальний угол комнаты, куда инстинктивно тянется мой взгляд.       Действительно. Двигается. Ноги трясутся, грудак вздымается. Тип отчаянно пытается слиться со стеной. Ощущение неминуемой опасности автоматически запускает в людях некую программу действий в чрезвычайных ситуациях, приводя в движение все мышцы тела. Они пытаются убежать. Уползти. Спрятаться. Но это никогда не помогает.       — Забей, — я отворачиваюсь, потому что чувак всё равно нежилец. Не сдох сразу, значит откинется от потери крови.       — Шефу это не понравится, — замечает Мих. — Да ты и сам в курсе, — он паскудно усмехается, недоговаривает. Его плотоядные зенки впиваются в меня, как челюсти питбуля в ногу грабителя.       Впрочем, в его словах доля правды есть. Я в курсе.       Прикрыв глаза я с нереальным кайфом запускаю в себя дым горелого фильтра.       Становится ясно, почему Мих так легко отдал свою сигарету. Сплавил мне объедки.       Дёргаю рукой — бычок с искрами влетает в кафельный пол — молоток подхватываю на ходу и в несколько шагов настигаю выжившего.       Его лицо вымазано кровью. Только глаза и рот, окаменевший от ужаса, начинают шевелиться, когда я нависаю сверху.       — Нет… — булькает, встречая на полной скорости острую часть молотка черепушкой. Из пасти у него летят брызги. Я бью ещё раз, выдёргивая зубцы из раздробленных костей и каждый раз вгоняю те поглубже.       — Да он просто… — голос позади меркнет. Я не прислушиваюсь. И бью снова. И снова. И снова.       И снова зло своим холодным дыханием опаляет мой затылок.       Я не делю людей на «заслуживающих» и «не заслуживающих».       Границы между теми, кто достоин жить и теми, кого в аду будут пускать по кругу —стёрлись. В нашем деле нет места сердоболию и человечности: всех чуточку честных, чуточку жалостливых, чуточку искренних — сжирают.       Даже в церквях столько раз не молили о пощаде, сколько молили меня.       Я уже и не помню, какого было на старте. Так к этому придрочился.       Сейчас всё происходит автоматически. Я даже не присутствую в процессе. Просто щёлкаю по кнопке. Подхожу впритык и двигаю рукой. Выдёргиваю нож, думая о сериале, который досмотрел в воскресенье, или о разочаровывающем бургере, который умял с утра на заправке за пятихат. Надо бы наведаться в ту бургерную вечером, пожаловаться на несварение и выбить из них купон — вот о чём я думаю, когда убиваю.       — Уберите тут всё, — Мих раздаёт команды, пока я пытаюсь оттереть кровь с лица. В комнату заходят восемь громил с пистолетами и мгновенно, как балетные артисты на репетиции, расходятся по залу на позиции. Двое направляют оружие на меня, но Мих взмахивает рукой, и те отваливают. Подбородки высоко подняты, застывший взгляд, галстуки, волосы гладко зачесаны назад. — Коля тебя подбросит, — обращается ко мне Мих, когда в заброшке разворачивается бурная деятельность: трупы фасуют по пакетам, кровь смывают мощным напором из шланга, который тянется хуй пойми откуда.       — Сам дойду, — и добавляю: — В аптеку загляну.       — Заедете по дороге, — Мих чеканит слоги, растягивая слова, а на меня даже не смотрит.       — Мне не нужна нянька, — повторяю, на что Мих наконец-то реагирует, награждая меня тяжёлым взглядом, на дне которого плещется ярость боевого быка.       — Да мне насрать, — отвечает, не скрывая презрения, и одним взмахом указывает пистолетом на дверь. — Будешь выделываться — снесу тебе кабину, и нихуя мне за это не будет, — после чего криво улыбается.       В последнюю секунду я успеваю сдержать нырнувшую в карман руку. Мертвая хватка на раскладном ноже. Мы обмениваемся тяжёлыми взглядами.       В этом мире я простой боец, шестерка, пустое место. Мих — авторитет, шишка. Кроме того, Мих — «босс», у него под началом много людей. Он подчиняется непосредственно шефу. У Миха есть власть и связи. У меня нет ничего.       — Хуйло, — бросаю тихо.       Но Мих уже не слушает, отвлёкшись на звонок.       — Прошу за мной, — один из охранников приглашает меня следовать за ним.       Выбора у меня всё равно нет. Я иду.       — Не видел тебя раньше, — бросаю по пути.       — Я тут всего месяц, — откликается Коля, сдержанный тон кажется показушным, за ним прячется много эмоций. Я таких не первый раз встречаю. Все они, первое время, в восторге от работы. — Это правда, что ты голыми руками вскрыл грудак и вырвал сердце киллера, пасущего шефа? — а вот и первая эмоция проклёвывается. А глаза-то как блестят, Боже мой, щегол.       Наверное, он ждёт, что я скажу: «Да» и поведаю охуительную историю, но я у стал и мне похуй.       — Не голыми.       Сощурившись от яркого дневного света, я тянусь к заднему карману в поисках сигарет. Всего три штуки. Как-то это несерьёзно.       — Не голыми, значит…       Достаю одну из пачки зубами и закуриваю, пока мы топаем к припаркованной неподалёку тачке. Всё вокруг утопает в зарослях. Листья деревьев шелестят от сильного ветра. Вроде бы от центра в двух километрах, а такое чувство, что зависаем в глуши.       — У меня была открывашка, — добавляю лениво и почесываю шею, ожидая, что Коля откроет тачку.       — Ахренеть! Открывашкой…       Зажав во рту сигарету и сощурив глаза я жду, когда это глупое изумление на его лице исчезнет, и он наконец-то отыщет ключ.       Ещё немного пошарив по карманам, он наконец-то жмёт по кнопке. Я сразу же ныряю на заднее. В бумажном пакете нахожу гору сменной одежды: брюки, рубашка, носки, обувь. Полный, мать его, комплект. Этим парням нравится играть в мафию. Они даже придерживаются дресс-кода, ну, все, кроме меня.       Брюки я всё-таки решаю сменить. Из-за крови спортивки неприятно липнут к коже. И рубашку надеть.       — А сколько тебе было, когда ты так нахуевертил? — не унимается Коля, зато хотя бы трогается с места. Мне хочется поскорее залезть в свою будку, и чтоб от меня отъебались.       — Больше двадцати.       Мой водила задумчиво мычит. Постепенно его мычание преобразуется в очередной вопрос:       — А первого человека во сколько грохнул?       Наши взгляды пересекаются в отражении зеркала заднего вида. Коля смотрит на меня широко открытыми глазами, полными экстаза.       — Блядь, — роняю небрежно. — Ещё б я помнил, — зато честно. — За дорогой следи.       Человечество любит возводить в абсолют мистическую силу первого опыта. Не думаю, что я хоть что-то в этом понимаю. Мне, честно говоря, всё это до лампочки. Было и было, ни жарко, ни холодно. Это вот их ебёт, скольких и в каком возрасте я прикончил. Постоянно об этом сплетничают. Не понимаю людей.       Я больше симпатизирую собакам, которым для жизни нужен минимум — хозяин, клетка и хавка. Это уравнивает меня с ними.       На мой взгляд, проблема заключается в том, что у людей тонны вопросов к жизни. Я же вопросов не задаю никому. Просто выполняю команды. И этого достаточно.       — Мне только стукнуло восемнадцать, когда я убил человека. Батяня мой был тот ещё гондон, хотя… может девятнадцать, не помню уже, когда и как его кокнул, — не удержавшись, Коля решает покопаться в своём прошлом. Я его ни о чём не спрашиваю, просто курю, уставившись в окно.       Поля быстро сменяются первыми серыми панельками.       — Как-то жил по-тихой, на заводе работал, с одноклассницей расписался, детей заделал — потом познакомился с одним типом, который у вас раньше курьером работал. Он меня и порекомендовал. Ну я и сходил, встретился с вашим шефом — понял, что хочу на него работать. Мировой мужик.       Я хмыкаю. Меня забавляет, как люди легко склоняют колени перед этим ублюдком. Хотя я сам такой же. Тяжело сопротивляться силе и влиянию человека, готового быть твоим покровителем в обмен на преданность. Идеальная сделка. Ничего не теряешь, только приобретаешь.       — Несправедливо, что мой батя был тем ещё дерьмом, а кому-то в отцы достаются такие, как шеф! Я был бы на седьмом небе от счастья, если б вылетел из пизды его женщины. Хотя… просто стать его корешем достаточно, — Коля тараторит так быстро, что я едва его понимаю.       За окном мелькает многоэтажка, магазины, дворы, школа, всё размывается и сливается в одно пятно, когда машина ускоряется.       Пепел сыпется мне на ноги. Снова этот терпкий вкус горелого фильтра заполняет рот, от жара печёт губы.       Стряхнув крошки одним движением, я тянусь к кнопке и опускаю окно.       — Блядь!       Внезапно тачка тормозит. Я чувствую и слышу, как что-то ударяется о капот. Затем сам бьюсь о спинку кресла предплечьем. Всё происходит мгновенно.       — Твою мать! — Коля с бешенством скидывает с себя ремень, распахивает дверь и вылетает на улицу.       Я даже слово вставить не успеваю. Выбираюсь неохотно следом, бегло оценивая ущерб: задние колёса машины едва преодолели пешеходный переход, светофор для водителей горит красным, на улице через дорогу собираются люди. Так себе картина. Я медленно перевожу взгляд на Колю и чуть позже замечаю тело, над которым тот сгибается.       Вдали слышу первый пронзительный крик.       Подойдя к Коле вразвалочку, обнаруживаю на асфальте крохотное тело.       — Пиздец, — сокрушается водила. — Думал, проскочу.       Я толкаю ботинком девочку в висок, чтобы развернуть голову и заглянуть в её лицо.       Глаза широко раскрыты, блестящие от слёз, волосы липнут к мокрому лбу.       Я делаю вид, что не замечаю пристального взгляда Коли. И равнодушно выдыхаю, глядя на неё:       — Не повезло тебе.       — Назар! — рявкает Коля, весь дёрганный какой-то.       Откуда мне знать, как надо разговаривать с девочками, которые умирают.       Жизнь из маленького тела ускользает. Глаза становятся тусклые, стеклянные. Вынести удар на полной скорости могу я, но не пятилетка с их мягкими костями и хрящами. Крови нет, но всё под одеждой, наверняка, сейчас скорее фарш, чем тело.       Дохуя знакомо — вот о чём я думаю — пока к нам стягиваются прохожие, пугливые и героичные, и просто отчаянно надеющиеся, что ребёнок ещё жив.       — Бывай, — бросаю, когда очередная тётка перестаёт нас проклинать и делает слёзный звонок в скорую.       — В смысле? — Коля округляет глаза. — А мне… что мне делать?       — Звони шефу, — передёргиваю плечами и сразу после этой сцены смываюсь.