Никто и ничто

      Я раздражённо бью по кнопке и выдавливаю мыло из дозатора на стене, пока то не начнёт вытекать из ладони. Рассчитываю, что ещё немного трения поможет мне избавиться от разводов маркера.       — Уроды! — Взрываюсь, не в силах унять злость.       Пять блеклых букв под воротником никак не хотят стираться, будто ставя клеймо, отрезающее меня от общества: «Педик». И это не смывается. Ни с рубашки, ни с тела.       Если бы мне дали право выбирать, я бы ни за что сам не предпочёл парней. Все они заставляют цепляться за себя, не держа вовсе. Волочить своё существование под таким влиянием — большое испытание.       Кто-то отодвигает щеколду кабинки и приоткрывает дверь. Я нервно поднимаю взгляд и заглядываю в зеркало, тут же бледнея от ужаса.       К зеркалу безмятежно подходит Юстин и раскручивает кран, даже не глядя в мою сторону. Сквозь его тонкие пальцы хлещет вода. Аккуратно закатанные рукава открывают вид на руки от кистей до локтя. Его лицо, как обычно, охуительно красиво и, вместе с тем, наглухо безразлично.       Некоторые люди рождаются, чтобы стать музами, но Юс — вне закона, тварь с картины Босха. Его грёбаные очертания отравляют всех, кто на них лишь взглянет. Подонок премиум-класса. И я вновь у него на крючке, хочу, но не могу оторваться.       Он бросает на меня долгий взгляд из-под густых мокрых ресниц. Закручивает кран, распрямляет плечи, рукой сцеживает с лица остатки воды.       — Дрочишь на меня? — его голос звенит в ушах. Он спрашивает это, выдавливая из себя улыбку, которая быстро становится высокомерной, вызывающей оторопь. Я прихожу в себя и опускаю глаза, быстро тру рубашку. — Прости, может, я резковат.       Ложь. Ёбанная ложь. Фальшь размера XXL.       Этот ублюдок не умеет быть искренним, и всё, что он говорит — ложь могильного сорта.       Я распрямляю пальцами ткань, натягиваю её, глядя на надпись. Юс сходит с места, его шаги монотонно разносятся по туалету, пока я не застаю его шёпот у своего уха:       — Просто от гомосеков меня тошнит.       И снова шаги, которые отрезаются хлопком двери.       Я выжимаю рубашку. Надпись почти стёрлась, но я-то знаю, что она там есть. И те, кто её оставил, знают.       Несколько минут трачу на то, чтобы подсушить феном одежду. Напряжение и ужас, пробравшие меня дрожью, наконец-то уходят.       Когда я надеваю рубашку, кожу неприятно обдаёт влагой и холодом. Но это не проблема — на улице так жарко, что примерно через полчаса ткань полностью высохнет.       Выбравшись в коридор, я наконец-то достаю телефон из кармана, который до сих пор отчаянно вибрировал там в течении долго времени. Что дальше по расписанию?       — Да? — прижимаю сотовый к уху. Тишина в ответ. Первый всхлип заставляет меня напрячься. Я отвожу в сторону мобильник и перепроверяю подпись контакта. Звонит «мама». — Что случилось? — и замолкаю, ожидая продолжения. Она их выдаёт — на одном вопле:       — Настеньку сбили… — и тут же начинает громко рыдать.

***

      Она плачет и обнимает меня. Я никогда не любил телесный контакт с другими людьми. Ну да, я сам искал Лилю, но сейчас мне хотелось одного — чтобы она успокоилась, пришла в себя. Ведь хуёво, реально хуёво, здесь именно мне.       — Заканчивай уже, — произношу загробным голосом. Лиля громко шмыгает носом и отлипает от меня будто бы через силу. После этого, немного похлопав мокрыми глазами, она приходит в себя и достаёт из кармана толстовки конверт с травкой, отщипывает щедрую порцию и начинает перетирать в горсти.       Она ловко и быстро, за минуту, скручивает косячок идеальной формы. Протягивает мне, глядя снизу-вверх. Щёлкает зажигалкой, давая прикурить. Наши пальцы на мгновение соприкасаются. Затем Лиля усаживается поудобнее, ставя локти на колени, и подпирает кулачками подбородок.       Я падаю на её кровать и затягиваюсь, закашлявшись с непривычки.       — Ты их знаешь?       — Нет, — отвечаю раздражённо. — Даже если бы «да», какая разница?       — Их можно было бы…       — Убить? — перебиваю подругу, рассматривая самокрутку. Затем приподнимаюсь и кидаю на неё долгий прищур. — Всё остальное не имеет смысла.       — Как минимум посадить! — восклицает Лиля, шмыгая носом и наваливаясь сверху, придавив меня всем весом. Её курносое высочество трётся лицом о мою шею, размазывая разводы туши о кожу. — Эти ублюдки должны пожалеть.       — Эти ублюдки какие-то важные типы, — с каждым новым вдохом дрожь в руках и затылке, которая не унималась со вчера, постепенно испаряется.       Прошлый день для меня прошёл как в горячке. Я не спал нормально ни минуты. Всю ночь караулил вместе с матерью больничный коридор, пока из отделения реанимации не вышел хирург. Он ничего не сказал, только потряс головой, глядя себе под ноги. Заговорил позже, когда в этом уже не было необходимости.       — И как будут решать вопрос?       — Да никак. Тот, кто её сбил, даже условку не получит, — едва шевелю губами.       — Бля. Я разочарована этим миром, — шепчет Лиля, обжигая дыханием мою шею.       Я в очередной раз подношу ко рту косячок. Затягиваюсь, когда по щеке скользит первая слеза. Чем дольше мы молчим, тем очевидней становится, что я плачу. По крепнущему объятию Лили догадываюсь, что она и сама уже в курсе.       Решаю не скрывать горя, отводя в сторону самокрутку, в которой искал утешения.       Самое трудное — не разваливаться у родителей на глазах. Перед Лилей можно. Она мой лучший друг, самый близкий человек, почти член семьи. Я бы мог довериться и матери, и отцу, но не хочу... Мне тяжело. Мне очень тяжело.       Я отдаю Лиле косяк и обхватываю её плечи руками, прижимая к себе.       Разочарован ли я? Нет. Никаких разочарований. Я просто в гневе. Сегодня.       Завтра — в анабиозе, глаза опухли от слёз; дрожь сменяет какой-то невменозный затуп. Я подхожу к матери, молю:       — Мам, можно останусь дома сегодня?       Та поджимает губы и с сочувствием скользит ладонью по моей щеке. Из неё тут же вырывается всхлип, который она не может сдержать. Из меня тоже. Мы заключаем друг друга в объятиях и скатываемся за диван. Ещё через минуту я снова начинаю дрожать.

***

      Видеть это невыносимей, чем я думал.       Когда маленький гроб выносят из катафалка, у меня внутри всё холодеет, будто в сердце вонзают иглу и закачивают несколько кубов морфия.       Всю дорогу до могилы в гробовой тишине я не произношу ни звука. Только слушаю, как позади тихонько ревёт мать. Или ещё какая-то женщина. На похороны слетелась вся родня, даже та, которую я вижу в первый и последний раз в жизни.       Все процессы проходят будто бы сквозь меня. Я слышу голоса, смотрю в глаза присутствующих, но нихрена не запоминаю. И не понимаю.       Как только в землю начинают опускать гроб, что-то щёлкает у меня под ребром. Я как в бреду бросаюсь вперёд. Чужие руки хватают меня за запястья, ноги, плечи, они сгибают пополам, удерживают на руках. Я не узнаю собственный голос, прорезавший тишину:       — Настя!       — Угомонись ты…       — Настя!       Двое детективов, которых мы послали следить за её убийцей, вернулись ни с чем. Всё, что сообщили нам в полиции, подтвердилось: «ребёнок выбежал на красный». А записей с камер нет. И свидетелей нет. Как же, сука, удобно.       — Настя, — я вдыхаю через стиснутые зубы, повиснув на руках рядом с могилой сестры. — Всё хорошо будет, — обещаю сквозь рыдания. — Вечером увидимся… вот увидишь.

***

      «ЖЕЛАЮ ТЕБЕ», — я на секунду замираю. Затем снова начинаю печатать. — «СДОХНУТЬ ОТ СПИДА», — не задумываясь.       Раздобыть номер этого ушлёпка было несложно. Моя маленькая прихоть перед финалом.       Я отправляю послание смской, после чего выключаю мобильник и швыряю на кровать.       В тёмной комнате экран сотого вспыхивает и освещает всё вокруг: особенно хорошо эта вспышка подсвечивает стул, стоящий по центру, чётко под люстрой.       Лучше сделать это побыстрей, пока мама, обладающая невероятным чутьём, не ворвалась в комнату.       Я достаю из ящика под книжным стеллажом верёвку, отматываю примерно метр и отрезаю, соорудив удавку на глаз. Я без понятия, насколько она прочная и выдержит ли, и затянется ли вообще на шее, и насколько это будет дерьмово, и как долго продлятся мучения. Мне совсем не страшно. Меня нет в этом процессе — я уже где-то очень далеко, за пределами тела. Будто наблюдаю со стороны, как кто-то, похожий на меня, суёт голову в петлю. Другой конец приматывает к люстре. Очень крепко и очень дотошно. После этого задерживается, глядя пустым взглядом вперёд. Думает. Или о чём-то вспоминает, прежде чем решительно шагнуть, отталкивая стул назад.       Жжение от ударившей в горло верёвки я ощущаю уже реально. Руками тут же впиваюсь в петлю, пытаясь вытащить из неё голову. Дёргая ногами и хрипя от боли где-то с минуту, я вдруг замираю.       В пространстве передо мной, в белом ярком сиянии, замечаю знакомые детские черты, и слышу смех — мелодичный и звонкий. Кто-то зовёт меня:       — Филипп!       И я делаю шаг навстречу голосу, больше не ощущая боли.