Никто и ничто

      Мне не знакома сила последствий. Всё, что я делал раньше, решал шеф, или люди, которых шеф отправлял. Теперь всё по-другому. Нет ни шефа, ни людей, на которых можно сбросить всё дерьмо.       Дверь открывается, и я дёргаюсь, собираясь схватить что-то со стола рядом — там только пластмассовая подставка под ручки, но ручек нет. И ещё два абсолютно чистых бумажных листа, которыми, чисто теоретически, можно перерезать артерию. Ну, если жертва не будет сильно сопротивляться.       В коридор выходит женщина. Красивая, высокая иностранка. Она скользит глазами по мне, идёт дальше и молча уводит одного из парней, сидящих на лавке неподалёку. Хотя лучше бы она увела того, кто уже минут пятнадцать пытается просверлить дыру у меня во лбу. Ну правда…       Я отрываю взгляд от своих кроссовок и поднимаю голову, сходу вляпываясь в нежелательное внимание.       На лице напротив больше нет того обманчивого спокойствия. И улыбки тоже нет. Зато есть чёткая горизонтальная полоска на белой, как полотно, шее.       Наше молчаливое противостояние затягивается. Юс, занимающий расслабленную позу: широко раскинув ноги и облокотившись на спинку стула, неожиданно открывает рот. Но ничего не произносит. Это выглядит нелепо. Он закрывает рот и внезапно откидывает голову, ударяясь затылком о стену.       — Столько шуму из-за пустяка… — выдыхает Юс, очень тихо и очень лениво, но я всё равно его слышу, несмотря на громкие голоса, которые разносятся за дверью. — Эй, чмошник, — он смотрит на меня с задранной головой. — Ты хоть знаешь, чей я сын? — и произносит это очень серьёзно, будто хочет меня напугать.       Я молча возвращаю взгляд на свои кроссовки. Рассматриваю пол — чистый и блестящий кафель, где нет ни одной трещины.       — Эй.       Сжимая собственные колени, я пытаюсь отвлечься от тянущей боли в животе. Всё-таки получать два дня подряд по рёбрам в таком хрупком теле — очень неприятно. И даже мой огромный опыт не помогает это терпеть. Может, если бы эти падлы давали мне перерыв, я бы мог свыкнуться с обстоятельствами.       — Эй.       — Мне похуй, в кого ты такой ушлёпок, — выдаю раздражённо. Слишком раздражённо, даже как-то самому непривычно. Сука, всё-таки этот тип мёртвого доконает.       Снова заглядываю в глаза напротив. На сей раз голова Юса расположена ровно. И ноги он скрестил. Руку тянет к виску. Облокачивается на спинку стула, смерив меня долгим странным взглядом. Уже не таким убийственным, но по прежнему докучающим.       — Больше не стоит на меня? — спрашивает со смешком.       Я насторожено приподнимаю бровь. Как раз тогда, когда Юс меняет позу — наклоняясь вперёд и облокачиваясь на свои колени с паскудной ухмылкой.       — Сам же умолял трахнуть тебя, — его выражение лица сменяется снова. Я уже не понимаю, какое из них настоящее.       Раньше мне казалось, что люди весьма последовательны в своих действиях, их легко предсказать, под них просто подстроиться. Но сейчас всё по-другому. В этом мире я чужой, и мне в нём тяжело.       Это как долго-долго плыть на шлюпке, а затем пересесть на сгнившее бревно.       Рука автоматически тянется в карман, когда Юс снова открывает рот. Там, в моём кармане спортивок, телефон Филиппа. И если Юс сейчас бросится вперёд, я им воспользуюсь. Привычным для меня способом.       — Или ты так пытаешься привлечь моё внимание?       Вопрос застаёт меня врасплох. Юс снова улыбается, будто у него под штанами спрятан пистолет, и он им вот-вот воспользуется. Сегодня у него безлимит на эту хуйню походу.       — Нет, не пытаюсь. И вообще — забудь моё имя, — отвечаю, доставая руку из кармана. В конце концов, этот пацан просто школьник. Ничтожная угроза.       — Я и не запоминал, — он отмахивается. — Ты пустое место. Им и останешься. Я могу кошмарить тебя хоть целый год. И мне всё сойдёт с рук. Между нами пропасть. Нет, ты — и есть пропасть, в которую я плюю. Знаешь, как всё будет? Ты тихо-мирно дотянешь до выпуска. Тихо-мирно будешь ловить пиздюли. Тихо-мирно получишь аттестат и съебёшься отсюда, никем не став. Такая вот у тебя херовая судьба. А всего-то надо было слегка пораскинуть мозгами и не лезть в осиное гнездо с аллергией. Сечёшь?       Честно говоря, всю вторую половину его монолога я пропускаю. Человек, идущий по коридору, завладевает моим вниманием. Я узнаю его по тяжёлым шагам, по тёмному пальто и лысой башке — и полностью переключаюсь на долбаный коридор.       Появление Миха в школе конкретно выбивает почву у меня из-под ног.       Он подходит ближе и обращается к распинавшемуся мальчишке:       — Нахуевертил, пацан? — с надменной, фирменной усмешкой.       Я мельком гляжу на Юса. Тот мрачнеет на глазах. Его улыбка мгновенно растворяется и скатывается в глотку, он спрашивает:       — Почему вы здесь?       — Шеф велел прибрать за тобой, — Мих перекидывает взгляд на меня, по привычке небрежно осматривая.       Я молча сижу, глядя на него в ответ. Все старые добрые воспоминания возвращаются, став сильнее, они торжественно перекрывают мне кислород, отдаваясь тянущей болью в животе, как только мой прошлый и нынешний мир сталкиваются в отражении глаз Миха.       — Твой друган? — интересует Мих, сканируя меня.       — Конечно, — отвечает Юс неожиданно покорно и уважительно. — Мы приятели, просто немного повздорили. Мяч не поделили. Он там был всего один хороший, новый…       — Херово, — перебивает Мих. — Шефу это не понравится, — знакомая команда запускает целую серию реакций. Я рефлекторно сую руку в карман и сжимаю телефон, опускаю глаза, обрывая зрительный контакт, и задерживаю дыхание. Каждое его движение я знаю наизусть. И обычно не испытываю ничего, кроме гнева. Либо гнев, либо ничего. Но прямо сейчас мне тошно — сердце бешено стучит — и я не знаю, почему.       Мих произносит так, будто припечатывает:       — Жди, скоро вернусь, — прежде чем скрыться за дверью.       Не проходит и пары секунду, когда из этих же дверей вылетает Светлана Олеговна, мать Филиппа. Она кажется абсолютно огорчённой. Быстро подходит ко мне, хватает за плечо, выдерживает паузу и вдруг начинает говорить:       — Пошли домой, — она убирает руку, направляясь в сторону выхода. Я подчиняюсь ей, подхватывая рюкзак и вставая с лавки. Вскользь замечаю Юса и его потускневший взгляд, то стреляющие в меня, то стремящиеся в коридор, будто хочет сбежать.       Ну, на его месте я бы тоже попытался сбежать, если бы за мной припёрся Мих. Как минимум назло. Ведь Мих — худшая нянька. С ним невозможно договориться. И он наглухо закрыт к чужим просьбам.       Я быстро пытаюсь прикинуть в голове, о чём там вообще болтал этот пацан. Что-то про бездну, про ос, про мой стояк. Поморщившись, брезгливо роняю:       — Я не буду тебя трахать, — и следую за женщиной.       Когда мы выходим из школьных ворот и останавливаемся у машины, Светлана резко оборачивается. Она не выглядит ни злой, ни разгневанной. Эти эмоции мне хорошо знакомы. Эти — точно. Кажется, что я даже могу вести себя как обычно.       — Те мальчишки, — начинает она, задерживая дыхание перед долгим выдохом. — Они тебя обижают?       Аккуратность изложений приводит меня в изумление. Я отрицательно кручу головой, чувствуя, как от этого её лицо становится более напряжённым.       — Но ты пытался его задушить…       — Мы просто развлекались, — необдуманная ложь. Осознаю с опозданием.       — Это что за развлечения такие?       Я не знаю, что ей ответить. Что вообще может ответить парень возраста Филиппа? «Отвали, мам!» или «спасибо, что опозорила, дура!»?       В итоге я где-то минуту протираю взглядом асфальт, а затем, когда Светлане, видимо, уже надоедает сердито вздыхать, поднимаю на неё глаза и выдаю:       — Ты гадина и шлюха.       Светлана темнеет в лице.       Бля, походу, переборщил. Надо было остановиться на «гадине».       Я пинаю кузов её машины, прячу руки в карманы спортивок и делаю вид, что глубоко разочарован, направляясь в сторону парка. От этого даже становится как-то неожиданно легко и спокойно. Будто я очень долго терпел и вот, наконец-то, облегчился.       — Ты куда пошёл?! — кричит Светлана, на что я отвечаю точно таким же криком:       — В бордель! Искать новую мать!       И теперь-то это правда. Хоть и вполовину.