Никто и ничто

      — Два дня в качалке не был, мать твою, — повторяет Митя. Он, раскачиваясь на стуле вперёд-назад, быстрым взглядом сканируя окружающих в поисках лёгкой добычи. — Мать затрахала таскать на выставки. Я уже видеть её картины не могу.       — Такими темпами ты снова станешь дрыщем, — коротко ржёт Ваня, на что Митя мгновенно, переставая качаться, рычит:       — Нарываешься?       — А что ты мне сделаешь? Портрет нарисуешь?       Вадик прыскает в кулак, не отрываясь от переписывания домашки.       Митя вскакивает с места и в один шаг настигает Ваню, сгребая его за воротник, цедя сквозь зубы:       — Повтори, — он угрожающе нависает сверху. Ваня перестаёт смеяться и тоже встаёт, весь набыченный и готовый к разборке.       Ещё немного, и эти долбаёбы сцепятся, как две пираньи.       — Юс, — Вадик пихает меня локтем. Я неохотно перевожу взгляд на него. Тот кивает башкой на этих двоих, решивших с самого утра выяснить, у кого выше тестостерон. Но я бездействую. Только подпираю кулаком подбородок и смотрю, как первым толчком в грудь Митя даёт Ване зелёный свет на драку. А дальше срабатывает эффект домино.       Они сшибают чей-то стол, вытесняя нескольких парней.       Чужой пенал валится, когда отъезжает очередная парта, и всё его содержимое высыпается на пол.       — Бля, — стонет Вадик, вставая вместе с тетрадью и отходя к окнам, чтоб его не затащило в водоворот тупости. Я терплю два толчка в свою парту, схватившись за края стола, и с весельем наблюдаю за тем, как пацаны переходят в борьбу на полу.       Но это перестаёт быть забавным, когда в класс заходит он. Абсолютно равнодушный и беспристрастный. Он не обращает внимания на атмосферу, на парней, освободивших пространство и прямо сейчас жмущихся к углам, занимая своё место.       Очкарик тут же подбегает к нему, что-то шепчет, но даже тогда он не меняется в лице, безразлично оглядываясь и скользя взглядом по Ване, Мите, мне.       Наглядевшись, отворачивается.       Мгновенно меня охватывает раздражение. Я рявкаю:       — Харе, — и пацаны, вцепившиеся друг в друга, замирают. — Скоро училка придёт.       Митя небрежно отталкивает от себя Ваню. Последний успевает пнуть его ногой в бедро, прежде чем встать. Они отряхиваются, перекидываются ещё парой колкостей, не скупясь на угрозы, и наконец-то занимают свои места. Остальные возвращаются в привычное русло — сдвигают парты, ставят упавшие стулья, носятся по классу и собирают выпотрошенное содержимое пеналов. А ему всё похуй.       Не помню, чтобы он хоть как-то отличался от остальных раньше.       — Дайте ручку, — бросает Митя небрежно.       — Пизды ему дайте, — огрызается Ваня.       — Да пошёл ты нахуй.       — Зубы жмут?       — Как же вы заебали, — Вадик кидает ручку в Митю, которую тот ловит. — Юс, скажи им!       Я неотрывно гляжу вперёд, в попытке испепелить чужой затылок, но явно уступаю той стене безразличия, которую возвёл мистер никто. Произношу сдержано, не отводя взгляда от своей жертвы:       — Дальше у нас что?       — Физра, — чеканит Ваня.       — Класс. На физре оторвётесь, — тычу пальцем вперёд.       И парням, кажется, становится легче выносить друг друга. В таких ситуациях, когда одна группа противостоит другой, люди внезапно сплачиваются, нечто внутри них требует разрешения, облегчения, всем хочется взрыва. И я знаю, куда его направить.

***

      После звонка все разбегаются очень быстро. Моя свита лениво собирает манатки. А я продолжаю сидеть на месте, ловя на себе напряжённые взгляды очкарика, который очень торопиться увести своего несчастного дружка. Что-то чует. Ну, так даже лучше. Пусть побеспокоится. Пусть они оба побеспокоятся. Хотя от очкарика мне ничего не нужно. Он — пыль перед огромным мусорным мешком, который нужно хорошенько пнуть в сторону, чтобы расчистить себе дорогу.       Я провожаю их взглядом до самой двери, и только после этого встаю.       — Кого сегодня? — спрашивает Вадик, уже готовый к отбытию.       — Фила, — отвечаю так, будто это очевидно.       — Так мы ж вчера его отделали, — морщится Ваня. — Не многовато на одного лошпеда? А вдруг он, ну, предкам разболтает?       — Поебать, — Митя облизывает распухшие губ. Кидает озлобленный взгляд на Ваню. — Боишься, что твой папашка узнает и депортирует тебя на Кавказ? Ах, ну да, ты ж там как шимпанзе среди горилл.       — Ты реально… — начинает заводиться Ваня, но я его перебиваю:       — Он не расскажет. Даже если мы притащим конский дилдо и заставим ебать себя самого — не расскажет, — я короткой улыбкой отметаю их волнение. — У этого педика есть секрет, — добавляю, закидывая рюкзак на плечо, и направляюсь в сторону выхода.       — Какой? — пробует допытаться Ваня.       — Узнаешь, если он вдруг начнёт выделываться. Все узнают.       Всю дорогу они пытаются вытянуть спицами из меня этот самый секрет, но я сохраняю интригу с лёгкой улыбкой на губах. У меня есть козырь, и я не собираюсь доставать его раньше времени, чтобы идиоты не превратили моё преимущество в пепел.       В раздевалке мы оказываемся в числе последних. Я тут же нахожу Фила среди остальных, уже одетого в форму. Он со своим приятелем спасаются бегством, как только нас замечают, и большим полукругом огибают раздевалку, стремясь на выход.       Я не препятствую. Только Ваня делает устрашающий выпад в их сторону по пути, заставив очкарика подпрыгнуть. Хотя он даже не оглядывается. Бля. Как же бесит.       Я швыряю рюкзак на скамью и тут же начинаю раздеваться. Парни продолжают трещать. Они всегда болтают. Слишком много и слишком часто, чтобы я хоть что-то запоминал из их разговоров.       — Что за херня у тебя на звонке? — Ваня захлопывает свой шкафчик.       — Это Высоцкий, хуйло ты необразованное, — Вадик почти оскорблённо выплёвывает, выворачивая спортивки. — Когда я был помладше, с нами жил дед. Целыми днями его слушал. А когда постоянно что-то слышишь, начинаешь это любить.       — Не парься, просто кое-кто вырос в горах и не в курсе, что есть разные виды досуга, кроме как охоты на козлов, — Митя застёгивает зиппер и поворачивается ко мне. — Физрука отвлечь надо?       — Хорошая мысль, — я выключаю сотовый и прячу в рюкзак. — Вадик отвлечёт.       — Хуй там, — противится Вадик. — Я в деле. Педик получит за этих двоих, — и смеряет взглядом Ваню с Митей. — Довели.       — В другой раз, — я настаиваю. — Ты слишком завёлся. Если переборщим, то огребёшь тут только ты один.       Вадик сжимает зубы — я слышу, как те скрипят у него во рту. На мой приказ никак не отзывается, молчаливо и раздражённо вылетая из раздевалки. Но я-то в курсе, что он пойдёт и сделает то, что от него требуется. Иначе бы его тут не было. Непослушные шавки мне не нужны.       — Идём, — я разворачиваюсь и тоже двигаю на выход. Парни следуют за мной.       В огромном спортзале абсолютно пустое пространство с двумя корзинами для баскетбола в разных углах, и шведской стеной во всю стену в конце.       Толпа одноклассников зависает на скамейках слева, увлечённые беседой в ожидании физрука. Ещё несколько парней прыгают через скакалку рядом с ними.       Я направлюсь туда и протягиваю руку, наблюдая, как скакалка одного из них перестаёт крутиться.       — Уступишь? — спрашиваю с безмятежной улыбкой.       Пацан почти преданно передаёт мне скакалку. Вадик подхватывает мяч, закатившийся под лавку.       Искать нашу цель долго не приходится. Фил и его четырёхглазый кореш трутся у шведской стенки не подозревая об опасности.       Я подхожу к ним медленно, стараясь не привлекать внимания. Но всё портит Вадик, когда с мощным замахом швыряет баскетбольный мяч Филу в спину. Тот толкает его вперёд и отскакивает в сторону, ещё долго чеканя по полу.       — Ой, прости, — прыскает Вадик. — Случайно получилось.       Я усмехаюсь, ловлю на себе взгляд Филипа. Два больших чёрных глаза, прикрытых опущенными веками, будто он вот-вот двинет кони. Или уже их двинул.       Раньше я внимания на его рожу не обращал, хоть мы и проучились бок о бок 10 лет. Сейчас же она кажется мне одновременно отталкивающей — вызывающей тошноту; и вместе с тем такой притягательной — для ударов, пока не сломается нижняя челюсть, или нос, или и то, и другое.       — Что вам ещё надо? — с заиканием спрашивает очкарик. Митя взмахом руки милосердно его отгоняет.       — Потеряйся, если не хочешь получить.       Очкарик опасливо мечется взглядом от нас к Филу.       — Вали нахрен! — гаркает Вадик, и очкарик делает шаг назад, затем ещё насколько, пока совсем не выходит из кадра, оставляя своего друга у шведской стенки в одиночестве.       Я выхожу вперёд, крепко держась за жёлтые пластиковые рукоятки, и слегка покачиваю скакалкой.       — Как живот? — спрашиваю обеспокоенно, почте любезно. — Болит?       — Болит, — отвечает Фил, но с места не сходит, продолжая стоять ровно, словно приколоченный. Только глаза бегают — от меня к Вадику, от Вадика к Мите, а от Мити ко мне.       — Нехорошо, — покачивая головой продолжаю. — Но я придумал, как сделать так, чтобы ты забыл о боли.       — Лучше придумай, как ты можешь её избежать, — произносит Фил неожиданно отрешённо.       — В себя поверил? — нервно усмехаюсь, глядя в его глаза. Такие тёмные, а потому обманчиво огромные, глубокие, замершие. Теперь, когда он наконец-то смотрит только на меня, я хочу сделать так, чтобы он больше вообще никогда не мог смотреть.       — Просто совет.       Очередной безумный ответ приводит меня в замешательство. Я задерживаю руку, расслабляю лицо и позволяю улыбке сползти вниз, прежде чем замахиваюсь и целюсь скакалкой в Фила. Шнур со свистом рассекает воздух и прилетает ему в руку.       Вадик заходит с левой стороны, а Митя — с правой. Когда я замахиваюсь снова, Митя кидается на Фила с занесённым кулаком.       В нём нет ничего особенного. Очередной мальчик для приколов, возомнивший себя героем. Ему нужно преподать урок. Поучить жизни.       Когда Митя ввинчивает Филу кулак под-дых, тот сгибается, становясь лёгкой мишенью для Вадика, предпочитающего работать ногами. Они молотят его кроссовками, пока я не прерываю их свистом, подходя поближе. Фил почти вжимается в гимнастическую лестницу. Прячет лицо руками, видимо, чтобы мы его по нему не били. Но мы и не собирались. Это слишком. Даже для нас.       — Сказал же, — как только я останавливаюсь рядом, Вадик и Митя отходят назад, делая вид, что ничего не происходит, но ухмылки на лицах их выдают. — Теперь твоя жизнь будет такой каждый день, пока я не сдохну, — слегка покачиваю скакалкой рядом с Филиппом, чтобы тот не забывал о моём преимуществе. — Каждый ёбанный день, понял?       — Значит надо… — он что-то бормочет. Нифига не слышу.       Фил медленно убирает от лица руки, кидая на меня взгляд настолько равнодушный, что у меня в моменте зарождается дурное предчувствие.       Реальность всего происходящего лишает покоя.       И я понимаю — почему — в следующую секунду.       Филипп рывком хватает конец скакалки и резко дёргает на себя. Я от неожиданности впиваюсь в пластмассовые ручки, но упускаю неожиданный пинок в голени.       Фил, нет, этот кусок дерьма набрасывает на меня скакалку и небрежно затягивает на шее. Я поднимаюсь — он хуярит по ногам снова и тянет скакалку.       — Уёбок! — Митя тут же кидается на Фила, но кусок говна шокирует дважды. Бьёт по Мите с ноги, заставляя держать дистанцию.       В моменте я теряю концентрацию, скакалка впивается в глотку. От трения и натяжения как будто расходится кожа. Я пробую вывернуться, но шнур натягивается точно жгут, когда я пробую подняться, и каждый раз вынуждая меня ползти назад в поисках кислорода. Под конец я впечатываюсь лопатками в железные перила, и до меня поздно доходит, что этот мудак перекинул скакалку через лестницу для эффекта рычага.       — Ты ебанулся!? — орёт Вадик. Они пытаются что-то сделать, но каждый раз отшатываются, когда Фил рыпается на них и рассекает воздух ногой. В его руке крепко зажаты две пластиковые ручки, скакалка натянута до треска, резина с силой врезается мне в кадык, вырывая хрип из грудной клетки. Я пытаюсь оттянуть пальцами до остроты тонкий шнур и вместе с тем глотнуть хоть немного воздуха — привстаю на носки — ловлю холодный взгляд тёмных глаз — у Филиппа ничего не откликается, ни один атом, ни один мускул. Он убьёт меня.       Внезапное осознание запускает по телу волну ледяного ужаса. Я начинаю терять сознание, борюсь с накатывающим сгустком тьмы, надвигающимся со всех сторон.       А ему всё равно.       Я почти вырубаюсь, когда слышу чей-то крик и эхо свиста.