Трудное детство

За окном льёт дождь, и это здорово сочетается с настроением Антона. В дождь гулять он искренне любит. С иронией вспоминает патетичное «дождь скрывает слёзы». До того, чтобы рыдать на улице, он пока не опустился, конечно. Но жару Антон не переносит органически. А дождь — это хорошо. Лучше, конечно, не проливной, как сейчас, но выбора особенного у Антона нет. Выйти на улицу ему нужно, потому что дурацкая никотиновая зависимость берёт своё. Вообще-то, курить ему даже не нравится. Может, если бы у него были деньги на «Мальборо», дело бы шло лучше. Но карманных хватает на грёбный «LD» за двенадцать рублей. И вкус его, как и крепость, Антону решительно неприятен. Но он, только вписываясь во всю эту эмо-движуху, думал, что курить, как ребята, будет круто. А теперь не может бросить (но на самом деле даже не пытается, потому что друзья его в таком случае не поймут). Если бы дома была мама, она бы, разумеется, никуда не выпустила его в такой дождь. Но она сегодня в ночную, впрочем, как и почти каждый чёртов день. Так что остановить Антона просто-напросто некому. Нельзя сказать, что его не устраивает такое положение дел. Он спешно выуживает из старого шкафа в прихожей потрёпанную водонепроницаемую ветровку, натягивая её поверх футболки с изображением разбитого сердца, проткнутого несколькими стрелами. Не идеально, конечно, но ветровка хотя бы чёрная, что в сочетании с розовыми напульсниками, слегка торчащими из-под рукавов, смотрится, в общем-то, неплохо. В любом случае в такой ливень на улице вряд ли будет кто-то из друзей, а промокнуть Антон совершенно не хочет. Натянув на ноги «конверсы» с чуть примятыми задниками и розовыми шнурками, Антон вылетает в подъезд. Хотелось бы покурить прямо здесь, но, во-первых, тишина древней детской площадки вдохновляет Антона чуть больше, чем лестничная клетка с обшарпанными стенами. А, во-вторых, в квартире напротив живёт баб Зоя, которая обязательно расскажет всё маме. Нельзя сказать, что Антон как-то особенно скрывается, сигареты слишком вонючие и пропитывают все вещи насквозь. Но сыпаться на такой фигне всё же не хочется. Последнее, что Антону необходимо сделать перед перекуром, — выудить из сумки-почтальонки новенький плеер. Суперсовременный «Ритмикс» ему подарил отец, в честь дня рождения преисполнившийся внезапным желанием поиграть в заботливого родителя. Антону не нужны его подачки, но отказываться от плеера было бы глупо, потому что у всех ребят уже были цифровые, а Антон до этого момента ходил с кассетным (это было ужасно). Он распутывает провод наушников, тихо матерясь сквозь зубы. Это настоящая загадка человечества — как вообще они постоянно так путаются, если Антон, ненавидящий процесс распутывания, всегда складывает их аккуратно на тумбочке в своей комнате. Выбор песни Антон останавливает на «Последнем дне Мэри Энн» Jane Air. Многие ребята тащатся по «Джанку», но ему эта песня не нравится совершенно. А у той, что слушает он, есть какое-то приятное очарование. Тем более она совсем новая, пришлось потрудиться, чтобы найти человека, которого её можно было бы попросить перекинуть себе на плеер. Природа Антону благоволит, и дождь за время его сборов немного утихает. Он всё ещё идёт, что радует, но теперь скорее накрапывает. В воздухе ещё сохраняется запах мокрого асфальта, который вдыхать очень приятно. По крайней мере, он перебивает «аромат» помойки, стоящей прямо напротив входа в подъезд. Из-за музыки он даже не сразу замечает, что детская площадка занята. Причём теми, кому лучше бы не попадаться на глаза. Осознаёт он это лишь после того, как один из сидящих на обшарпанной скамейке парней встаёт, преграждая ему путь. — О, эмарь! — восклицает пацан преувеличенно радостно, и Антон понимает, что сейчас его отпиздят. Эту компанию Антон видит не впервые, они любят собираться именно в его дворе, хотя все живут вроде бы не в этом даже районе. Возможно, дело в том, что это глухой «колодец», надёжно защищённый от посторонних глаз. Антон так и не определился, кем именно являются эти типы. Их обычно человек пять-шесть, но сегодня трое, все бритые почти под ноль, но не в привычных «адиках», так что на гопников не очень похожи. То ли рэперы, то ли панки. В любом случае приятного для Антона в такой встрече мало. — Куда собрался? — хватает его за рукав второй пацан, коренастый и плотно сбитый, со смуглой кожей. — Да покурить вышел, — пытается сохранять спокойствие Антон. Это как с бездомными собаками, главное — не показывать страх. Отпиздят-то его в любом случае, но, если проявить слабость, будет намного больнее. Ещё один пацан, к счастью, не вставший со скамейки, смотрит вдруг на Антона заинтересованно. Он лениво отхлёбывает какого-то дешёвого пива из жестяной банки и спрашивает: — А есть чо? — Только сигареты, — зачем-то уточняет Антон, хотя вполне очевидно, что, будь у него деньги на что-то «поинтереснее», он вряд ли жил бы в таком поганом районе. — «LD». С мятой, но почти полной пачкой Антон мысленно прощается. Но у него оставалось ещё немного денег, которые удалось сэкономить на школьном обеде, должно хватить на новую. Правда, придётся тащиться в дальний вагончик, переоборудованный под магазин, в котором сиги продают без паспорта. Но, может, пачкой сигарет удастся от этих парней откупиться. Хотя вряд ли, конечно. — Гони, — говорит всё тот же парень. Антону удаётся его хорошо рассмотреть. Для человека, ведущего такой образ жизни, он кажется удивительно красивым. С тонкими и острыми чертами лица и нежно-голубыми глазами, обрамлёнными пушистыми ресницами. Портит ситуацию разве что полное отсутствие волос. Ему бы пошли более длинные. Антон послушно протягивает пачку. — Фу, бля, — кривится парень. Но сигареты всё равно забирает. Затем, немного подумав, открывает пачку и протягивает Антону две штуки, которые тут же слегка намокают от падающих с неба мелких дождевых капель. Щедрость-то какая. — Чо сказал? — недовольно спрашивает первый парень, который и доебался до Антона. И тот с ужасом понимает, что умудрился озвучить свою мысль. Теперь огрести всё же придётся. Но забравший сигареты пацан неожиданно смотрит на своего кента так, что становится понятно, что он в их компашке и главный. — Отъебись от него, Джабр, — с некоторой ленцой в голосе говорит он. — Пусть пиздует. Убогих не трогаем. Пиздовать, вообще-то, особенно некуда. Поэтому Антон, уже успевший настроиться на то, что ему сегодня пересчитают рёбра, набирается наглости и не уходит слишком далеко, присаживаясь на край стоящей в паре метров от скамейки детской песочницы. Неприятно воняет мочой (Антон очень надеется, что кошачьей, потому что вариант такой есть, всё та же баб Зоя прикармливает во дворе кошек, успешно загаживающих всё вокруг). Но в остальном место неплохое, ему даже удаётся скрыться под проржавевшим грибком с облупившейся краской на шляпке от дождя. Дождь — это классно, но не когда он льётся за шиворот. Из соображений безопасности Антон вытаскивает один из наушников. Песню переключает на «Крылья» Стигматы, потому что в этот конкретный момент ему хочется, чтобы на него кто-нибудь наорал. Желательно достаточно безопасный, а не громко матерящиеся гопники (ну, или не гопники, хуй их вообще разберёт). Без наушника тише привычного, что немного расстраивает. А ещё Антон может слышать, как парень, которого назвали Джабром, нарочно громко и фальшиво напевает: — Эмо, эмо, пидорская чёлка. Эмо, эмо, ты похож на тёлку. Блядь, да у Антона даже чёлки нет. Он-то хотел бы её отрастить, но мама не разрешает, заявляя, что с длинными волосами он себе «сломает глаза». Антон уверен, что без возможности видеть этот ебучий мир настолько чётко легко бы прожил. Не так уж ему это хорошее зрение и нужно. Но спорить с мамой не хочется, она и так позволяет ему слишком многое, не возражая даже против плакатов с «Tokio Hotel» и футболки с черепами. Позу, с чрезвычайно набожными родителями, повезло в этом куда меньше — каждую вещь ему приходится отвоёвывать. А некоторые и вовсе прятать, в том числе у Антона. Даже сейчас у него в сумке валяются чужие напульсники — один в чёрно-розовую «шашечку», а второй — с окровавленным лезвием. — Завали, — коротко приказывает «главарь», вставая на ноги. Удивительно, но он даже выбрасывает банку из-под пива в мусорку, бывшую когда-то в прошлом клумбой. Швыряет, правда. Но метко попадает прямо внутрь. Пацан оказывается довольно высоким, наверное, чуть пониже самого Антона, к шестнадцати годам вымахавшего почти до двух метров. Эта непрошеная долговязость нехило мешает ему, кстати, в их с мамой хрущёвке и делает похожим на отца. Но есть в высоком росте и плюсы. Глядя на подавляющее большинство людей сверху вниз, Антон чувствует себя более уверенно. А в его положении это важно. Сигарету Антон уничтожает в несколько крупных затяжек до самого фильтра, из-за чего сжимающие его пальцы привычно обжигает. Удивительно, но его действительно никто не пытается больше трогать. Более того, парни просто уходят, проигнорировав существование Антона. Один только «главарь» в последний момент, у самого выхода со двора, оборачивается, бросив напоследок долгий нечитаемый взгляд. Эмо, блядь, что ли, не видел никогда? Вообще Антон, конечно, позёр тот ещё. Культура эмо в первую очередь про эмоциональность, но он себя излишне эмоциональным человеком не считает. В семнадцать лет психовать, ссориться с мамой и ночами рыдать в подушку даже как-то стрёмно. Но ему нравится музыка, одежда, яркие значки. Может, Антону просто нужно как-то самовыражаться. Он и сам не знает наверняка. К счастью, все в его компании — неправильные эмари. Поз ходит с короткими волосами, почти как у встреченных Антоном гопников. Он пытался отрастить длинные, но из-за круглого лица и небольшой полноты (сбросить у него не получается) выглядел он просто ужасно. Макар вообще высокий и крупный, больше похожий на какого-нибудь богатыря, вылезшего из ебучих сказок, чем на эмо. Но волосы он честно выкрасил в чёрный, что смотрится скорее комично, чем круто, но Антон ему этого никогда не скажет. Тихо матернувшись, Антон и сам направляется к выходу со двора, убедившись, что компания странных парней уже ушла. Нужно сгонять в ларёк за сигаретами. Выходить на улицу он планирует ещё несколько раз, мамы-то всё равно нет дома. Не то чтобы Антон собирается ложиться спать раньше пяти утра. Пары часов сна вполне достаточно, чтобы чувствовать себя нормально в школе (уроки ему всё равно неинтересны). А ночью обычно происходит всё самое увлекательное — можно чатиться с Позом и Макаром в аське, можно зависнуть на каком-нибудь форуме (в этом случае Антон всегда только читает, никогда ничего не комментируя, но даже это прикольнее, чем тупо пялиться в старый ламповый телек, где на двух единственных каналах почти никогда не крутят ничего стоящего). И торчать всю ночь без сигарет, когда мама на работе, — тупо. На улице после дождя становится даже промозгло, всё-таки ранний ноябрь на дворе. Так что Антон радуется, что надел эту дурацкую ветровку, хотя согревает она довольно слабо. Но так бывает, если придерживаешься определённого стиля. Иногда нужно идти на жертвы. У Антона есть, конечно, парка, но она зимняя и кислотно-зелёная, потому что мама покупала её без него на рынке, руководствуясь принципом «ну Антоша же носит всё яркое». Маму Антон очень любит, ведь она по крайней мере лучше отца. Так что парку даже носит, когда морозы ударяют совсем сильные и в более лёгкой одежде уже не походишь. — Здравствуйте, — говорит Антон, добравшись наконец до дурацкого ларька, до которого приходится идти минут десять. Он намеренно понижает голос до баса, но, поскольку тот продолжает совершенно по-уебански ломаться, всё равно палится. — «LD», пожалуйста. Пожилого армянина, держащего эту точку, к счастью, не особо заботит, что Антон, при своём немаленьком росте, выглядит как типичный подросток, которым и является. Борода бы спасла положение, но она у него совершенно не растёт. Хотя какой эмо, блядь, ходит с бородой? Может, это и к лучшему. Продавец подаёт ему пачку в твёрдой упаковке, скептически глядя на протянутую мелочь. Набрать нужную сумму Антону удаётся лишь по пятьдесят копеек и по рублю. Но что он может поделать? Деньги есть деньги. Выйдя наконец на улицу, он закуривает ещё одну сигарету, вскрыв новенькую, ещё не успевшую помяться пачку. Становится холоднее, даже как будто бы морозно. И Антон, убедившись, что вокруг никого нет, пускается домой трусцой, затягиваясь прямо на бегу. В подъезде проносится по лестничным пролётам, ведущим на родной четвёртый этаж, скользя промокшими кедами по ступенькам, словно за ним кто-то гонится. И наконец оказывается в тепле квартиры. Стянув пятками обувь и бросив ветровку прямо на пол (потом поднимет), он проходит в кухню, открывая кран с горячей водой. Пару минут греет руки, хотя и знает, что горячая вода дороже холодной. Но он озяб и отличается весьма хуёвым иммунитетом. Мама точно не будет рада, если он простынет, хотя бы потому, что очередное лечение обойдётся дороже потраченной воды. Живот неприятно стягивает голодом, и Антон ставит на одну конфорку чайник, а на второй разогревает себе макароны с сосисками в старой чугунной сковородке. Тарелку с едой решает забрать в свою комнату, хотя мама ему этого делать не разрешает. Но кухня у них, по правде говоря, выглядит довольно уныло — пожелтевшие обои в дурацкий цветочек местами отслаиваются от стен, а старый советский гарнитур навевает тоску своей блёклостью. Вот комнату свою Антон искренне любит. Обои в ней, конечно, ничуть не лучше, чем во всём остальном доме. Но они хотя бы практически полностью скрыты под плакатами, которые Антону удалось скопить в основном благодаря журналу «Все звёзды». Он его, само собой, не покупает. Просто в хороших отношениях с тёть Мариной, приходящейся ему какой-то дальней родственницей. Плакаты библиотека не хранит за ненадобностью, так что тёть Марина, примерно выучив предпочтения Антона, откладывает для него те, что могут понравиться, сразу после нового поступления. Ещё в комнате уютная цветная гирлянда под потолком, прикольно мигающая крупными лампочками. И даже целая двуспальная кровать (очередной отцовский порыв внезапной щедрости, хотя лучше бы он так, блядь, алименты платил). Ест Антон, продолжая слушать музыку в наушниках. Старый мамин «Сименс», который она ему отдала после покупки «Сони Эриксон», издаёт характерный звук оповещения из «аськи». И Антон бросается к мобильнику, ожидая, что это написал Поз или Макар. Но юин оказывается незнакомым и очень выёбистым, состоящим из шести шестёрок. Дорогой, наверное, пиздец. «Даров, лошара», — лаконично заявляет неизвестный собеседник. «Спс, что не ПрЕвЕд», — саркастично отмечает Антон, потому что загадочный незнакомец его уже отчего-то бесит. «Ну ты меня за долбоеба-то не держи, — явно возмущается тот. — Я чо хотел сказать. Мы возле падика сегодня виделись. Ты часы проебал. Они дорогие на вид. Пересечься надо, отдам». Антон с ужасом бросается к сумке, действительно не обнаруживая часы, которые когда-то ему подарил дедушка, ещё будучи живым. И они правда весьма дорогие, что немного даже расстроило в прошлом, потому что размер дедушкиной пенсии Антон прекрасно знал. «Что я за это буду должен?» — уточняет Антон, не веря в бескорыстность собеседника. Он не знает, кто именно из трёх парней сейчас пишет, но отчего-то полагает, что «главарь». Тот был единственным, кто не доёбывался до него и даже как будто бы немного защищал. «Ну ты меня за конча-то не держи. Сижки отжать — это одно. Часы спиздить — другое». Благородно, конечно, пиздец. Но Антон не привык вот так просто доверять людям. По крайней мере не тем, кто похож на гопника. «Ок, где встретимся?» — всё же спрашивает Антон, потому что выбора у него нет. Даже если это засада, чтобы устроить «тёмную», он обязан попробовать вернуть дорогой подарок назад. «В школе. За началкой. После пятого урока». Антон хочет уточнить, в какой, блядь, именно школе, потому что в их крошечном городе их, как ни странно, целых три. Но всё же предполагает, что парень, скорее всего, учится в той же школе, что и он. Вспомнить «главаря» не получается, но Антон в целом не отличается привычкой смотреть по сторонам, стараясь держаться подальше от остальных учеников. В большей степени из соображений безопасности. Но ещё и потому, что в основной массе своей школьники — тупоголовые кретины. Тот факт, что «главарь» при этом смог вспомнить его самого, Антона не очень удивляет. Эмари, к несчастью, хорошо остальным запоминаются. «Забились», — коротко отвечает Антон. Из-за этой дурацкой переписки ему становится немного тревожно, а потерянные часы лишь добавляют расстройства. Чатиться с друзьями или зависать на форумах ему больше не хочется. Так что он откладывает в сторону телефон и направляется в небольшую комнатку, по сути, отделённую от его спальни лишь каркасом шкафа, через который он к себе и заходит. Комната выполняет функцию зала (почему вообще промежуточная комната всегда называется «залом», как будто они какие-нибудь, блядь, графья?), и в ней стоит старенький телевизор. Антон берёт оставленную на журнальном столике газету и спешно долистывает до программы. После новостей (кто вообще в здравом уме смотрит новости?) обещают «Звёздную пыль». Антон её видел раза три уже, но это всяко лучше тупого боевика. В холодильнике он находит остатки пломбира и перекладывает их в единственную на весь дом креманку с щербатым боком. Да, ведёт он себя как типичная педовка, но иногда вот так подраматизировать всё же можно. Статус, в конце концов, обязывает.