Трудное детство

— Антон, ты не видел мою рубашку? — кричит Арсений, пытаясь сделать это достаточно громко, чтобы было слышно и в соседней комнате. — Которую? — Красную, — коротко поясняет он, продолжая безуспешно копаться в корзине с постиранным бельём. Рубашка не обнаруживается. — Это та, что шёлковая? — уточняет Антон. — С оборочками такими? — Да, она. — Не, — отвечает Антон беззаботно. — Вот её не видел. А ты мою? Ну, белую. Арсений закатывает глаза, хоть Антон его увидеть явно не сможет. Просто чувствует потребность хоть как-то выразить собственное недовольство. Тянет вообще-то выругаться, но Арсений давно зарёкся материться, и процесс отказа от нецензурной лексики дался ему нелегко. Не стоит начинать снова. — Господи, она у тебя всего одна, ты-то как умудрился её потерять? — ворчит Арсений, оставляя попытку найти любимую рубашку. Наденет голубую. Та тоже шёлковая, сгодится. Он направляется в спальню, намереваясь помочь Антону с поисками уже его рубашки. Одолжил бы с радостью что-то из своего, но тот с годами немного разъелся, став совсем огромным, из-за чего Арсений чувствует себя рядом с ним тонким, хрупким и даже каким-то маленьким, хотя разница в росте у них — жалкие семь сантиметров. — Нашёл? — спрашивает Арсений, заходя в комнату (Антон гардеробную игнорирует как концепцию, предпочитая хранить свои вещи на стульях и в других неподходящих для этого местах квартиры). — Нет, — совершенно не расстроенно объявляет Антон. — Зато нашёл кое-что получше! Альбом с нашими школьными фотками. Представляешь, за шкаф завалился. На альбоме, купленном году в две тысячи шестнадцатом, красуется уродливый совершенно дельфин (естественно, безвкусицу эту притащил именно Антон, кто бы сомневался). Фотографии они тогда печатали, сгорая от стыда. Потому что, ну, работник фотоателье явно прекрасно понимал, что на снимках изображены те же самые парни, что стоят перед ним. — Посмотрим? — предлагает Антон с улыбкой. Он уже явно настроился на ностальгический лад, и его в этом стремлении будет не остановить. Но Арсений должен хотя бы попытаться. — Мы идём в театр, — наставительно говорит он. — Туда нельзя опаздывать. Это же не кино. Судя по всему, это заявление Антона совершенно не пронимает. Он садится на незаправленную кровать прямо в «парадных» брюках (единственных классических, что имеются у него в гардеробе) и открывает альбом. — Бля, Арс, — фыркает Антон, не пытаясь скрыть даже, что увиденное на первом же снимке его откровенно веселит. — Не обижайся, но причёска у тебя в семнадцать была пиздец… Арсений инстинктивно прикасается к своим кудрям, мягко щекочущим шею, будто бы пытаясь убедиться, что они на месте. — Ой, а сам-то, — сдаётся Арсений, подсаживаясь рядом. — Популярный рэпер Hasnuts — эмарь. Интересно, как больно бы тебя попыталась избить твоя семнадцатилетняя версия, если бы узнала, что ты начал писать рэп. — Никак, — парирует Антон, но на своё школьное фото, на котором он запечатлён в лёгкой летней ярко-розовой футболке с чёрным черепом, смотрит с нежностью. — Я был очень понимающим мальчиком. Даже тебя вот принял, несмотря на белые шнурки в берцах. — Не напоминай… — тянет Арсений, с ужасом вспоминая о том, что действительно носил такую обувь, искренне считая это крутым. — О, смотри! — радостно восклицает Антон. — А вот даже совместная. На снимке Антон и Арсений сидят на подоконнике в подъезде, глядя друг другу в глаза. И этот кадр, несмотря на то что одеты они как представители противоборствующих лагерей, настолько гейский, что его можно отправлять в палату мер и весов. — Блин, а эту я даже не помню, — удивляется Арсений, касаясь другой фотографии. Она тоже совместная, но там очевидно пьяный «Арс» (как он сам тогда себя называл) довольно смело приобнимает Антона за плечо. Снимок сделан попозже, в студенчестве, и на Антоне надета синяя клетчатая рубашка, потому что субкультура эмо к тому моменту уже успела смениться «челкарями» (куда тот с радостью и вписался). Они внимательно разглядывают снимок за снимком, вспоминая обстоятельства, в которых те были сделаны. Сердце щемит от ностальгической теплоты. В те времена оба, конечно, были дураками. Обычными, в сущности, подростками, бунтовавшими против системы, в которую с возрастом успешно и охотно встроились. Но даже в самые жёсткие периоды этого подросткового бунта они всегда были по-настоящему искренни в своей любви друг к другу. — Арс, — произносит Антон почему-то шёпотом, перевернув последнее фото в альбоме. Но ничего больше не говорит, а просто откидывается на кровать и тянет Арсения на себя. И это красноречивее любых слов. В театр они в тот вечер не идут.