вес короны

— Вот до сюда нам удалось отбросить их силы, — объясняет Намджун, касаясь пальцем точки на карте, расстеленной по всему столу. Юнги без труда опознал извилистые синие линии — море, окаймлявший сушу резкими штрихами рельефа. — Наша цель — обратить их главное преимущество против них же, — продолжил он, указывая на массивные скалы, высеченные тушью на пергаменте. — Они высадились здесь. — Лёгкий стук ногтя по участку берега, зажатого меж утёсов. Те, словно исполинские стражи, отсекали пляж от остального мира. — Глубина у подножия скал позволяет крупным кораблям подходить вплотную. А меж утёсов… — Пауза, горькая, как пепел. — Был посёлок. Они смели его за мгновение. — Утёсы защищают их, — добавляет Чонгук, рассеянно перебирая пальцами Сокджина. Юнги уже замечал это раньше — но даже разлука не изменила того, что этим двоим всегда нужно соприкосновение. Возможно, разлука лишь сделала их желание ещё откровеннее. — Лишь один проход для отряда воинов. Ущелья узки — защищать легко, но если отбросим их за каменные стены — они в ловушке. Взгляд Юнги скользит по карте. Границы его королевства подступают к тому самому берегу, где высадился враг. Им повезло, был предатель или они долго изучали эти земли — место выбрано слишком идеально, чтобы быть случайностью. Небольшой городок, отрезанный от других поселений, защищённый высокими утёсами, что окружали его подобно неприступному барьеру. Лёгкая добыча — жалко лёгкая, если сравнивать его скромные силы с многочисленными вражескими кораблями, пришедшими с океана. Идеальное укрытие — позволяющее оставаться невидимым сколь угодно долго и удобное для обороны. Но если оттеснить врага достаточно далеко, это преимущество станет их ловушкой. Юнги тоже видел это. — Пока они сражаются в узкой части утёсов, уязвимы именно они, да? — спросил он. — Уязвимы оба. Но по-разному, — пояснил Намджун. — Если удержим бой между скал, сможем ротировать войска: давать одним отрядам отступать для отдыха. Как те, что прислало ваше королевство. Юнги кивает. Когда в замок пришла весть, что врага удалось оттеснить почти вглубь утёсов — а значит, часть отрядов можно вернуть — он надеялся. Молился, чтобы воины его королевства смогли выйти из боя. Хотя бы ненадолго. Он думал о матери, о том, сколько опасностей подстерегает её на передовой, и шептал в пустоту: «Пусть отзовут. Просто отзовут». И её отозвали. Не до самого королевства у моря, но сейчас её отряд в резерве. Они больше не участвуют в сражениях, уже за своими границами, но если понадобятся — успеют к утёсам за день. — Врагов много, — медленно говорит Юнги, — Они попытаются затянуть бой вглубь утёсов, где смогут использовать численное превосходство. Чонгук кивает, откинувшись на спинку стула, и указывает на отметки на карте, веером расходящиеся вокруг входа меж утёсов. Небольшие базы, чья цель — медленно сжимать кольцо вокруг врага, загоняя его в каменную ловушку. — Поэтому мы уже готовимся к позиционному тупику. — Тупику? Чонгук сжимает руку Сокджина, кивая. Юнги не может отвести взгляд. Их переплетённые пальцы, тяга друг к другу — будто река, несущая лист: всегда в одном направлении, мягко, без усилий. Что-то щемящее и тёплое одновременно сжимает грудь. Он представляет свою руку в руке Тэхёна — его тепло, хватку, от которой мир обретает ясность. Если Чонгук и Сокджин синхронны, как река, то он и Тэхён — море и берег. Волны накатывают, цепляются за песок, но не остаются. Море всегда забирает их обратно. Лишь миг — вкус земли — и снова бездна. Если вода застрянет на суше — испарится под солнцем. Он может быть с Тэхёном, но лишь до тех пор, пока море не утянет его прочь, не погрузит обратно в пучину. Остаться на берегу — с ним — невозможно. И всё же… он хочет. Голос Намджуна возвращает его к карте, разложенной перед ними. — Они засядут за утёсами, пока мы блокируем единственный выход, — объясняет он. — Скоро начнётся проверка на выдержку. Юнги смотрит на пергамент, где чёрные линии тушью очерчивают горное королевство и его владения. Голос Чонгука звучит где-то фоном, сливаясь с гулом мыслей, пока окончательно не растворяется в них. Чернила плывут перед глазами, а ум вновь устремляется к Тэхёну. За стенами дворца солнце медленно клонится за горные пики, отдавая небо ночи, что уже обнимает землю синевой. Вечер ещё молод, но зимние месяцы крадут свет раньше — здесь, в горах, это особенно заметно. Юнги долго привыкал к ранним сумеркам, но теперь не клонит в сон, едва лишь небо темнеет. Даже сквозь усталость, въевшуюся в кости, и гложущую тревогу, разъедающую его изнутри, Юнги чувствует — время истекло. Тэхён не покидал покоев отца с утра, вырывая у судьбы каждое последнее мгновение. После слов Чимина об этом не говорили вслух, но весь замок знал: смрад смерти уже въелся в стены, заполнил трещины камней, повис в воздухе тяжёлым саваном. Король не доживёт до рассвета — Чимин высказал это за обедом, удивившись, что монарх вообще дотянул до вечера. Юнги провалился в пучину мыслей, когда внезапный грохот разорвал тишину. Гул гонга, оглушительный, как удар по наковальне, прокатился по замку, заставив дрожать стены. Казалось, вибрация докатилась до самых горных вершин. Трижды. Гонг сотрясает Юнги до глубины души трижды, прежде чем оглушительная тишина опускается на весь дворец. — Что… — Юнги растерянно озирается. Трое мужчин опустили взгляд, лица их застыли в мрачной маске. — Что происходит? Даже не зная всех обычаев Тэхёна, он уже понял — понял нутром, что значил этот гул. Звук гонга прозвучал как погребальный звон, низкий и гулкий, от которого до сих пор дрожали кости. — Он мёртв, — Сокджин произносит шёпотом, будто боится разбить хрупкую тишину после гонга. — Король мёртв. Это жестоко. По-настоящему жестоко. Юнги смотрит на свои дрожащие руки, думая о Тэхёне. Не знает, как поступил бы на его месте — выдержал ли бы груз ответственности, пока отец умирает у него на руках. Даже со словами Чимина, что Тэхён был готов, в сердце оставалась искорка надежды. Крошечная, упрямая, вросшая в плоть. Но её не хватило. Не хватило — жалкой песчинки веры, чтобы отец выжил. — Как консорты принца, — тихо поднимается Намджун, его лицо бесстрастно, — мы должны воздать последние почести королю. Немедленно. Юнги вспоминает первый раз, когда услышал звон колоколов. Чистый, почти невесомый звук, подхваченный ветром, сливающийся с рокотом волн, бьющих о берег. Тогда эти колокола возвещали о смерти его бабушки — звук плыл над морем, добираясь до городков, окружавших дворец. В те дни Юнги был ещё совсем юн — юн и здоров. Лет пять-шесть, не больше. Он не понимал, почему бабушка не открывает глаза, сколько бы ни тряс её за плечо. Смерть долго оставалась для него загадкой, но он усвоил главное: её больше нет. Как народ, рождённый океаном, Юнги и его соплеменники верят: после смерти их правители возвращаются в лоно волн. Тела предают морю под звуки лёгкой мелодии — словно хрустальные колокола, чей звон разносит весть о смерти монарха по ветру. Юнги помнит, как бабушку облачили в лазоревые ткани. Столько слоёв, что они ниспадали волнами, будто сама пучина окутала её. Потом все собрались на огромных кораблях, ушедших так далеко от берега, что суша растворилась за горизонтом, словно её и не было. Плавание длилось вечность — пока они не достигли могучих течений, что увлекают малые суда в открытый океан, срывая с курса. Именно там опустили тело его бабушки в воду. Плотная ткань погребальных одеяний мгновенно промокла, став тяжелее камня, и увлекла её в пучину почти сразу. Если бы не её вес, мощное течение, подхватившее тело, сделало бы это само. Юнги помнил, как волны сомкнулись над ней, как она исчезла в синей бездне, пока остальные бросали в воду цветы — дорожку из лепестков, плывущую за ней по зеркалу моря. То была первая встреча Юнги со смертью. Он оставался ребёнком — слишком юным, чтобы понять горечь утраты. Но сегодня горе витало в воздухе — плотное, осязаемое, как морская соль на губах. Он бесшумно следует за остальными по дворцу. Кажется, все стараются ступать как можно легче, чтобы не нарушить покров тишины, окутавший гору. Воздух сгущается по мере приближения к покоям короля. У двери он становится почти удушающим. Юнги сглатывает, ощущая, будто глотает песок, а не вдыхает воздух. Дверь открывается, и на пороге появляются две женщины. Юнги узнаёт их, хотя никогда не общался с ними. Он видел, как они сидели за королевским столом — по обе стороны от трона, что принадлежал отцу Тэхёна. Это последние оставшиеся супруги короля. От Намджуна Юнги узнал: их было четверо. Одна стала королевой, другая — матерью Тэхёна. Обе давно ушли, оставив этих двух. По рангу, даже после смерти короля, они стоят выше Юнги и других супругов Тэхёна. Потому все поспешно склонили головы, когда женщины прошли мимо. Юнги заметил слёзы, блестевшие на их щеках, пока те скользили по коридору бесшумно и стремительно. Они всегда держались особняком — Юнги даже не припомнит, слышал ли когда-нибудь их голоса. В покоях короля царит тишина. Удушающая тишина, давящая сильнее, чем спёртый воздух. Аромат трав всё ещё витал в каждом углу, заставляя слёзы выступить на глазах Юнги, когда он переступил порог. Последние лучи заката пробивались через открытые занавеси, освещая лишь ложе короля и его безжизненное тело. Золотистый свет заливает лицо короля, наконец расслабившееся. Юнги помнит гримасу боли, морщины, вырезанные ранами, — но теперь тот выглядит так, словно спит мирным сном. Иллюзию нарушают лишь тёмные прожилки, выползающие на шею под воротником одеяний. Кожа стала прозрачно-бледной, сквозь неё проступают вены, но их синева сменилась чёрным. Как будто кровь, застывшая в жилах, стала чернильной, как сама ночь, — тёмные реки под кожей, словно ядовитые плети. Юнги сглатывает ком в горле, переводя взгляд на Тэхёна. Тот всё так же стоит на коленях у ложа, не шелохнувшись с их прихода. Лоб прижат к постели рядом с телом отца, лицо скрыто, а пальцы мертвой хваткой впились в его левую руку. Юнги, следуя примеру остальных, делает вид, что не замечает принца. Это дань уважения — он отводит взгляд. Принца нельзя видеть в такие минуты слабости. Поочерёдно они воздают королю последние почести. Юнги лишь повторяет движения других, не зная наверняка, всё ли делает верно. Намджун объяснил ему основы традиций королевства Тэхёна, но детали стёрлись из памяти. Осторожно берёт он правую руку короля — ещё не совсем остывшую, но уже безжизненную, будто пустую оболочку. Затаив дыхание, прикасается губами к её тыльной стороне — лёгкий, мимолётный жест. Что там было? Правая рука — символ завершённого пути, левая — начала, ведь под ней бьётся сердце. Юнги мягко отпускает безжизненную руку и опускается на колени перед ложем. Движение даётся с трудом — суставы закостенели от долгой неподвижности, мышцы ноют в протесте. Но он справляется, прижимает лоб к прохладному полу, отсчитывает три удара сердца и с усилием поднимается. Воздать последние почести — как консорты членов королевской семьи, они занимают высшие ступени иерархии после самих монархов. Их долг — проститься с каждым усопшим из рода правителей лично. Простого участия в общей церемонии, как у прочего народа, недостаточно. Голос Тэхёна звучит чужим, будто высечен из льда: — Отправьте ястребов. Начинайте приготовления. Юнги изо всех сил избегает смотреть в сторону Тэхёна — даже когда его голос, тяжёлый и наполненный болью, дёргает за невидимые нити сердца. Несмотря на жажду помочь, он покорно следует за другими консортами, вздрагивая от случайного толчка в плечо. Хосок, выпрямившись во весь рост с каменным лицом, молча подставляет ему руку для опоры. Глухой удар захлопнувшейся двери отдаётся в груди эхом, будто колокол, бьющий в пустоту. И что-то щёлкнуло внутри — он замирает. Неправильно. Абсолютно неправильно бросать Тэхёна в таком одиночестве. Как они все могут молчать? Не спросить, не взглянуть? Отец умер, а он — принц — сидит там, зажав в руке холодную ладонь, и ни души рядом. Нельзя уходить. Нельзя. — Принц Юнги. Юнги вздрагивает от резкости в голосе Хосока, вцепившегося в его плечо с такой силой, что пальцы впились в ткань. Следующие слова звучат мягче, но дрожь от того, как Хосок резко сорвался — хоть и на миг — всё ещё пульсирует в жилах. — Понимаю, ты хочешь помочь, но есть моменты, которые нужно пережить в одиночестве. Дай ему выплакаться. Времени на это у него всё равно в обрез. Юнги опускает голову, цепляясь за руку Хосока, словно за опору, и движется за ним по коридору. Чуть впереди их ждёт Чимин — измождённый, с кожей цвета пепла и синяками под глазами, больше похожими на следы ударов. Увидев его лицо, Юнги не сдерживается. — Ты не смог ничего сделать с его ранами? — Слова вырываются раньше, чем он успевает их обдумать. Просто летят наружу, потому что он не понимает. Чимин — не обычный человек. Разве он не должен был сделать больше? Хоть что-то… Почему не смог? Чимин вздыхает, проводя ладонями по лицу. — Дело не только в ране, — бормочет он, и в голосе его звучит нечто, от чего живот Юнги сводит судорогой. — В клинок, который его поразил, была вложена магия. Когда он прибыл сюда, она уже пустила корни в теле. Я лишь наблюдал, как она пожирает его изнутри, высасывая жизнь. Пальцы Юнги впиваются в руку Хосока, зубы смыкаются на внутренней стороне щеки. Больно, во рту — вкус железа, но ему всё равно. — У них есть колдун. — И сильный, — Чимин закрывает глаза, — Никогда не видел, чтобы магию в предметы вплетали так искусно… и смертоносно. Тревога в животе Юнги сжимается в тугой клубок, почти лишая сознания. Лишь спустя несколько часов Юнги вновь видит Тэхёна. Ужин проходит в зловещей тишине — людей за столом столько же, но ни единого слова не произнесено. Даже звуков еды не слышно — все стараются не нарушить безмолвие, словно воздух стал хрупким стеклом. Юнги осторожно перебирает палочками, боясь даже легонько стукнуть о фарфоровую чашу. Смерть короля окутала замок чёрной пеленой. Это видно во всём: яркие одеяния сменились приглушёнными зелёными и синими тонами, иногда — траурной чернотой. Волосы распущены, лишь перехвачены сзади простой лентой. Ни золота, ни украшений — только аскетичная строгость, как будто роскошь растворилась вместе с последним вздохом монарха. Аппетит Юнги почти угас, когда Тэхён наконец входит в зал. Он пришёл позже всех, и впервые за вечер возникает лёгкое оживление — шорох тканей, приглушённые шёпоты, слова которых невозможно разобрать. Волосы принца распущены, ниспадая по спине и едва стянуты тёмно-зелёной лентой, которая едва удерживает короткие пряди от падения на лицо. Его одеяние — глубокого синего оттенка, с серебряной вышивкой, струящейся по рукавам. Непривычно видеть его без золота — ни блика, ни намёка на роскошь. Он занимает место за королевским столом рядом с пустым креслом отца. Напротив, по другую сторону, сидят два оставшиеся консорта — обе скрывают нижнюю часть лица за чёрными веерами, взгляды прикованы к столу, будто высечены из камня. Духота сжимает горло. Даже Чимин вернулся за стол консортов, не заняв места рядом с Тэхёном. Не ради Хосока, не ради него самого — принц теперь восседает в одиночестве. Всё сегодня иначе, и Юнги не может отогнать тревожное предчувствие, что со временем станет лишь хуже.

-o-

Два дня. Два дня остаётся до похорон. Два дня, чтобы подготовить короля к погребению и дать всем в королевстве возможность прибыть в столицу — воздать последние почести. Но не только это. Два дня до похорон, и, поскольку времени в обрез, коронацию проведут сразу после. До неё — четыре дня. Четыре дня — и Тэхён взойдёт на престол, взяв в супруги одного из консортов. Эта мысль тяжким камнем лежит на сердце Юнги — осознание, что принц обручится с другим, примет бремя короны. Но в глубине души шепчет эгоистичный голосок, словно тень: «Не хочу терять эту близость… Не хочу отпускать». Юнги гонит от себя преждевременные тревоги, но знает: их связь с принцем — нечто сокровенное. Необыкновенное. То, чего нет ни с кем иным. И он цепляется за это, как за последний якорь. Всё изменится после свадьбы. Изменится, ведь Юнги уже не сможет быть рядом так же открыто — не позволит себе слабости, зная, что у Тэхёна теперь будут другие руки, жаждущие его тепла. Может, он слишком долго обманывал себя, позволяя этому эгоистичному голосу расти, — или же дал ростку надежды пустить корни в глубине сердца. Тому крошечному ростку, что шептал: «А вдруг это я… вдруг именно я буду стоять рядом с принцем». Два дня пролетели как туман. Безмолвный туман, где Юнги лишь мельком ловил Тэхёна — случайные взгляды, ничего больше. Больше всего времени он проводит с Намджуном, терпеливо слушая всё, что тому вздумается объяснить. И это успокаивает — голос Намджуна словно прохладная вода, омывающая тело, смывающая тревоги. И — что важно — скучно не бывает никогда. Кажется, в голове Намджуна хранятся тысячи книг, а в его разуме — знания миллионов веков. И Юнги готов слушать всё без остатка. Намджун рассказывает ему о магии, бродившей по этим землям столетия назад, о том, как она постепенно иссякала. Он учит его истории королевства, культуре, и Юнги ловит каждое слово, особенно когда речь заходит о свадебных традициях. Не то чтобы он питал надежды. Он перестал позволять себе это много лет назад, ещё до того, как стал подростком. Но сейчас он на миг отпускает узду, позволяя мыслям нестись вскачь. Мечты о недостижимом никому не причиняли вреда, кроме него самого. И он давно к этому привык. Он слушает спокойный голос Намджуна, позволяя себе погрузиться в умиротворение, где тревоги растворяются хоть ненадолго. Всего несколько мгновений покоя. Он слушает и наблюдает — наблюдает, как медленно заживают раны Намджуна, словно его тело не привыкло к боли. Волдыри на пальцах всё ещё тут, разрывая кожу при каждом движении. Он наблюдает, как свет играет в его глазах, как зелёный оттенок порой полностью затмевается коричневым, но внезапно вспыхивает, когда лучи падают под нужным углом. Он изучает форму зрачков, как те расширяются вверх и вниз. Теперь, раз заметив эти детали, Юнги не мог их игнорировать. Взгляд невольно цеплялся за глаза Намджуна при каждой встрече, выхватывая странную форму зрачков — узкую, вертикальную, словно у змеи. Змей он видел мало, но страх перед ними въелся в память навсегда. Одна из них проползла через сад у моря, когда его ноги ещё не зажили. Не в силах бежать, он лишь кричал, чувствуя, как чешуйчатое тело скользит по его беспомощно вытянутым голеням. Тогда он заглянул в её острые, как иглы, глаза. Зрачки той змеи, наверное, были ещё уже, чем у Намджуна. Иногда он пытается убедить себя, что щель — лишь игра света, что на самом деле они круглые… Но нет. Сходство пугающе точное, будто сама судьба подшутила, вплетая в человеческий облик отголоски иного. Но вместо страха, что струился по жилам при встрече со змеиным взглядом, в глазах Намджуна он находил лишь покой. Да, сперва тревога кольнула сердце, но теперь и след её растаял, словно утренний туман под солнцем. Он благодарен за эту отдушину, что дарит Намджун. Но даже её не хватает, чтобы остановить бег времени. В день похорон пошёл снег. Юнги наблюдает, как густые белые хлопья кружатся в воздухе, пробиваясь сквозь лучи солнца, что вопреки тяжёлым тучам озаряют землю. День печален, но светило всё же касается мира, заливая его красками — не давая погрузиться в бело-серую пучину. Воздух леденящий, словно при вдохе в лёгкие проникает снег, замораживая их изнутри. Даже под слоями одежды мышцы Юнги мгновенно напрягаются, а по коже бегут мурашки. Резкий холод впивается в кожу, будто миллион игл. Тишину нарушает лишь хруст снега под множеством ног. Юнги стоит в небольшой группе — среди других консортов и двух женщин, принадлежавших королю. Все взгляды прикованы к телу монарха, которое несут к деревянной повозке. Тэхён идёт впереди, держа голову отца. Золотая корона, вновь возложенная на седые волосы, сверкает в лучах солнца, скользящих по его лицу. Юнги шёл безмолвно позади других консортов, направляясь через двор ко второй повозке, замершей в тени королевской колесницы. Снег проваливался под ногами, обнажая землю, промёрзшую до каменной твёрдости. Бесконечные оттепели и морозы вковали в почву призрачные отпечатки — следы копыт, сапог, давно канувших в небытие, но навеки застывших во льду. Идти было невыносимо: каждый шаг грозил падением, а для Юнги, опирающегося на трость, это превращалось в тихую агонию. Ноги скользили, едва касаясь краёв ледяных узоров, трость теряла опору, впиваясь в пустоту. Холод, словно живая субстанция, просочился в кости, сковывая суставы бёдер и колен железными тисками. Каждое проскальзывание отзывалось острой болью — будто ледяное лезвие вонзалось в мышцы, напоминая, что тело его давно перестало быть послушным. Их ждал долгий путь — путь, который Юнги едва ли смог бы преодолеть пешком. К счастью, ему предложили место во второй повозке, предназначенной для косортов. Две женщины из консорта короля поднимаются первыми, усаживаясь впереди у факела, чтобы согреться от его слабого пламени. Никто не требовал от них идти пешком — как, впрочем, и от Юнги. Как и этим женщинам, Джихё также разрешили занять место в повозке. Намджун присоединился к ним — его раны всё ещё заживали, а Чимина, чьё здоровье вызывало всеобщую тревогу, уберегали от лишних усилий. Именно Чимин, уже устроившись на скамье, протянул руку, чтобы помочь Юнги взобраться следом. Прежде чем массивные деревянные ворота распахнулись, открывая путь к городу, в горах вновь прокатился глухой гул гонга — тот самый, что огласил смерть короля два дня назад. Всего один удар, но его отзвуки ещё долго звенели в ушах Юнги, словно раскалённая игла, вонзившаяся в сознание. Казалось, от этого гула задрожали сами горные хребты, их вековые каменные громады содрогнулись, будто пробуждаясь от векового сна. Повозка затрещала, подскакивая на замёрзших колеях, когда они миновали ворота и выехали на обледенелую дорогу. За пределами дворца уже толпились люди — закутанные в шерсть и меха, с повозками, запряжёнными лошадьми. Пропустив вперёд кортеж с телом монарха, они тянулись вереницей следом, и постепенно — очень медленно — за первой парой повозок начал формироваться громадный траурный караван, растянувшийся вдоль горной тропы, как чёрная река. Юнги наблюдал, зачарованный, как толпа сливается в единый организм, движущийся в такт, словно гигантское живое существо. Все облачены в приглушённые тона — меха, окрашенные в чёрный, синий, зелёный, волосы распущены, колышась под порывами ветра. Пронизывающий ветер настиг их, едва они покинули укрытие домов и вышли на открытое поле. Юнги почувствовал, как холод впивается в мышцы, предчувствуя, что этот озноб останется с ним до самого вечера. Он повернул голову и увидел Тэхёна, шагающего впереди процессии. Принц держал поводья лошади, влёкшей повозку с телом отца, словно ведущий за собой целый народ. Толпа покорно следовала за ним, безмолвная, как тень. В этом моменте он казался старше — бесстрастное лицо, взгляд, закалённый сталью. Юный владыка, несущий бремя веков. Но за этой маской — всего лишь мальчик. Мальчик, сгибающийся под непомерной тяжестью короны. Он может выглядеть царём, но Юнги видел иное: испуганного ребёнка, дрожащего под грузом парчи, жаждущего спрятаться от всех. Воздух гудел от хруста снега и тяжёлого дыхания. Редкие шёпоты терялись в ветре, обрываясь, едва родившись. Чимин, прислонившись к борту повозки, обменивался с Хосоком краткими фразами. Сокджин и Чонгук шагали рядом с повозкой, прижавшись друг к другу, чтобы согреться скудным теплом. Юнги дрожал под одеялом, мечтая встать и пройтись — хоть так разогнать кровь в окоченевших конечностях. Сидеть без движения значило лишь глубже пропитываться холодом, который с каждым ударом сердца вгрызался в кости, словно нож. Плотные снежинки кружились в воздухе, устилая его одеяло хрупким белым саваном, хотя путь только начался. Впереди, сквозь пелену метели, угадывался край леса — деревья, согнувшиеся под тяжестью снежных шапок, напоминали призрачных великанов, замерших в вечном поклоне. Они поднимаются высоко в горы. Намджун рассказывал ему о бурном потоке, который пробил себе путь сквозь горные хребты здесь, наверху — он берёт начало с вершины, к которой они сейчас направляются. Река обеспечивает водой весь регион: на пути вниз она разделяется на сотни ручьев, сливается с потоками, стекающими с других гор, и дарует жизнь всему живому в этих краях. Именно в этой реке все правители этого королевства вновь воссоединяются с горами после смерти. Юнги слегка шевелится, кутаясь в одеяло, и отворачивается от Тэхёна, идущего впереди. Из-за смерти короля теперь многое изменится. Тэхёна коронуют, он возьмёт на себя все обязанности, что прежде лежали на его отце. Служение королевству, защита народа и сохранение союзов станут его главным долгом. — Если наш план сдержать натиск превосходящих сил врага провалится… — Юнги поворачивается к Намджунy, сидящему рядом, — Тэхёну придётся отправиться на войну, как его отцу? — Это его долг. Лицо Намджуна слегка меняется, он отводит взгляд. Может, и старается скрыть, но Юнги видел столько жалости за свою жизнь, что сразу узнаёт её в его чертах. Юнги резко вдыхает, впиваясь зубами во внутреннюю сторону щеки. Долг. Вечно они твердят о долге, но, видимо, такова их судьба. Что там говорил Тэхён? «Мы — разные стороны одной медали?» Возможно, в этих словах больше правды, чем Юнги считал раньше. Оба скованы долгом. Оба опутаны тем, что на них возлагают, чего от них ждут. Всё иначе. Мир смотрит на них по-разному, относится к ним по-разному, но если отбросить всё лишнее — они всего лишь два человека, скованных долгом. Дорога через лес чуть легче прежней: деревья прикрывают их от ледяного ветра, но повозка грохочет сильнее. Её бросает из стороны в сторону, колёса подпрыгивают на кочках и корнях, торчащих из промёрзшей земли. Несмотря на это, Юнги постепенно проваливается в полудрёму, теряясь в мыслях, чтобы отвлечься от сжимающего тело холода и нарастающей боли в ноге. Скрип шагов, тяжёлое дыхание лошадей — всё сливается в фоновый шум, убаюкивающий сознание. Взгляд теряет фокус, и, возможно, он уже почти провалился в забытьё, будто шагнул к самому краю сна, когда тишину разрывает гудение. Оно начинается, когда они пересекают большую поляну. Спереди, где идёт Тэхён, звук распространяется до самого хвоста каравана, который Юнги даже не видит за деревьями. Глубокое гудение, будто они пытаются раскачать горы одним лишь голосом. Но это только начало. Юнги оглядывается, поражённый: все вокруг подхватывают мелодию, которую ветер уносит вверх, к небу, делая их голоса громче, мощнее, словно слитыми в единый зов. Голоса переплетаются в глубокие гудящие мелодии, рождающие печальный, почти траурный ритм. Юнги не смог бы объяснить, что именно делает его таким скорбным, но чем дольше он слушает, тем яснее понимает: мурашки по коже возникают уже не от холода. Напев разрывает сердце на части, отзывается в самой глубине костей, и вскоре, уловив повторяющийся мотив, Юнги тихо подхватывает его. Это завораживает. Все гудят. Каждый вплетает ноту в общую мелодию, что следует за ними сквозь заснеженные горы, словно песнь мёртвых. Громкость то нарастает, то стихает, пока они движутся вперёд. Люди замолкают, чтобы перевести дыхание, но мелодия не умолкает — она перетекает от одного к другому, как эхо. Кажется, прошла целая вечность, когда они достигают цели. Ревущую воду Юнги услышал задолго до того, как караван вышел на обширное плато у склона горы. Её вершина всё ещё скрыта за плотными облаками. Он не берётся угадать высоту, но ясно одно: это исполин, царицa всей горной гряды. Они покинули лес уже давно, и земля под ногами сменилась грубым камнем вместо мягкой почвы. Когда Юнги наконец спускается с повозки, кажется, будто тысячи игл впиваются в тело — кровь, застоявшаяся в жилах, начинает циркулировать снова. Движения становятся ещё скованнее, шаги — неуверенными. Ветер здесь неистов, он вырывает дыхание из груди, стоит лишь повернуться к нему лицом. Высоко над ними, из-за пелены облаков, низвергается река, рассекая плато и обрушиваясь с края гигантским водопадом. Его рёв почти заглушает все остальные звуки. Напев нарастает, становится громче, неистовее, пока люди рассредотачиваются по плато. Лишь Тэхён идёт прямо к реке, к самому краю, где вода срывается в пропасть. Юнги сводит живот от тревоги, а мурашки бегут по коже при одной мысли о высоте и о том, как далеко падает вода вдоль склона горы. Поток мчится с бешеной скоростью, словно готовый поглотить всё на своём пути. Юнги неловко следует за остальными консортами. С края плато, где они стоят, открывается вид вниз — от высоты сводит живот. Здесь гораздо выше, чем он ожидал. Колени подкашиваются, головокружение окутывает сознание, но он не в силах оторвать взгляд от зияющей бездны. Мощные потоки реки низвергаются вниз и исчезают под землёй, будто сама мощь водопада разверзла каменную твердь. Неровные скалы вздымаются к небу вокруг огромной расщелины, поглощающей воду. Грохоча в недрах горы, поток позже вырвется на поверхность, разделившись на десятки рукавов. Внезапно, словно по тайному знаку, напев обрывается. Только рёв воды нарушает тишину. Юнги, как и все, застывает, когда Тэхён выносит с телеги тело отца. Король облачён в роскошные одеяния — золотое шитьё мерцает в скупых лучах света, пробивающихся сквозь облака. Юнги затаив дыхание наблюдает, как Тэхён аккуратно снимает корону с головы отца и поворачивается к собравшимся, высоко поднимая её вверх. — Сегодня мы провожаем ещё одного правителя, возвращая его горам, — его голос крепок и сливается с рёвом воды в единое эхо, но Юнги всё равно приходится напрягать слух, чтобы разобрать каждое слово. — Мой отец привёл королевство к нынешнему процветанию и храбро сражался за безопасность каждого. Он отдал жизнь за эти горы, и я, как его наследник, удостоен чести последовать его путём. Тэхён кладёт корону обратно на повозку, бережно заворачивая её в одеяло, что всё ещё лежит там. Юнги следит за каждым его движением. Грудь сжимает так, что дышать трудно, а края зрения уже затягивает туманной пеленой. Вокруг слышны приглушённые всхлипы, шёпот — но все глаза прикованы к королю и принцу. На лице Тэхёна нет и тени скорби. Кажется, он стиснул зубы, чтобы ни единая эмоция не прорвалась наружу. Он опускается на колени рядом с бездыханным телом отца и поднимает правую руку — ту самую, что у народа этого королевства символизирует конец жизненного пути. Лезвием ножа проводит по ладони, и кровь тут же заливает кожу. Порез неглубокий. Пальцами левой руки Тэхён собирает алые капли и наносит их на лицо отца: по кругу на каждую щёку, по одному — на сомкнутые веки. — Моего отца запомнят как сильного и самоотверженного короля, — голос Тэхёна не дрожит, не срывается, когда он подносит правую руку отца к губам, оставляя долгий поцелуй на холодной коже. — Пришло время воздать последние почести и вернуть его горам, где ему и надлежит быть. Когда Тэхён склоняется, прижав лоб к ледяному камню, все остальные поднимают правую руку, целуют её тыльную сторону и опускаются на колени. Они воздают последние почести королю, и Юнги, стиснув зубами, повторяет жест, с усилием опускаясь на колени. Снег тает под его лбом, вжатым в землю. Эта поза, кажется, мучительнее всего. Он чувствует, как боль — пронизывающая, пульсирующая — растекается от ноги к бедру, добирается до позвоночника, а кровь тяжело приливает к голове. Но он терпит, пока все не поднимаются. И тогда вновь звучит песня — теперь в напеве слышны слова, и люди, чуть покачиваясь в такт, провожают взглядом, как Тэхён подталкивает тело отца к самому краю реки. Юнги замечает, как тот замедляется: на миг взгляд Тэхёна застревает на лице отца, рука будто не решается совершить последний толчок. С последним поклоном Тэхён отпускает тело отца. Проходят секунды — и оно сливается с водой, увлекающей его к краю плато. В мгновение ока король исчезает в пучине, унесённый потоком в недра горы. Он вернулся. И как ни странно, несмотря на оглушительный рёв водопада, впервые за всё время горы застывают в безмолвии.   Повозка с оставленной короной остаётся пустой, когда все готовятся к обратному пути, но остальные телеги внезапно заполняются людьми. Усталость давит на Юнги, хотя он почти не вставал — но даже это оказалось достаточно изматывающим. Холод разъедает тело, но он уже не чувствует ледяного прикосновения ветра сквозь пульсирующую боль в ноге и бедре. Мороз сковал мышцы и кости сильнее обычного, а долгая неподвижность в тесной позе лишь усилила жжение под кожей. Никакое положение не приносит облегчения — остаётся терпеть острые всплески боли, что не утихают до конца. Он наблюдает, как остальные консорты взбираются на повозки. Даже Хосок подсаживается к Чимину, прижимаясь к нему, чтобы делить скудное тепло. Намджун втиснулся между Чонгуком и Сокджином, обхватившими друг друга руками. Ветер здесь, в вышине гор, куда злее, чем у стен замка. Юнги ловит себя на мысли, что жаждет поскорее добраться до укрытия леса — хотя бы деревья приглушат эту бесконечную вьюгу. Но пока что ветер яростно хлещет по коже, будто миллионы ледяных игл впиваются в тело. Юнги съёжился под толстым одеялом, прижавшись к борту повозки, чтобы быть ближе к чахлому пламени факела, всё ещё трепещущему рядом. Скудное тепло заставляет мурашки бежать по его спине. Телега уже трогается с места, когда Тэхён взбирается на неё. Он идёт, опустив голову, грациозно лавируя между сидящими людьми, а длинные волосы спадают на лицо, словно траурная вуаль. Юнги гадает: то ли он прячет выражение глаз, то ли слёзы, навернувшиеся на ресницах. А может, и не то, и не другое. Кто знает. Всё равно Юнги невольно прижимается к краю сиденья, расширяя узкое пространство сбоку. Где-то в глубине души он надеется, что Тэхён опустится рядом. Прошло два дня с тех пор, как он в последний раз слышал его голос вблизи, видел лицо так отчётливо, находился на таком же расстоянии, как сейчас. Эгоистичная часть его существа заставляет тепло расцветать в груди, чем ближе Тэхён подходит, но другая — сострадательная — надеется, что принц сядет рядом, чтобы он мог поддержать его. Утешить. Внутри, в закоулках разума и сердца, звучат эгоистичные голоса, жаждущие близости принца ради собственных желаний. Но это не единственный зов, влекущий к Тэхёну. Юнги не шелохнулся, когда Тэхён наконец поднял голову, и их взгляды встретились. Принц слегка качнулся от неровной тряски телеги, но не потерял равновесия. Под маской бесстрастия на его лице читалась боль. Юнги видел это по тому, как уголки губ опущены чуть ниже обычного сжатого выражения. Видел в красноватой дымке глаз, в едва уловимом блеске непролитых слёз. Он видел это в каждом мускуле Тэхёна, как бы тот ни пытался скрыть. Может, принц и обманул бы всех вокруг, но не Юнги. Тот видел правду. Видел ту сторону Тэхёна, которую никто другой не замечал — даже в такие моменты. Между ними не прозвучало ни слова, когда Тэхён опустился рядом. Сам собой жест — Юнги натянул одеяло, укрыв и принца. И словно не было вокруг чужих глаз, словно они остались наедине в его покоях, Тэхён приник к нему, будто тающий снег. Напряжение медленно покидало его тело, пока он целиком опирался на Юнги. Это удивило его, но в то же время обрадовало: даже здесь, при всех, принц доверял ему настолько, чтобы искать опору. Всю жизнь Юнги не верил, что может быть тем, на кого кто-то способен положиться. Но теперь здесь, на виду у всех, будущий король величайшего из королевств лежал у его плеча, отдав тяжесть мыслей и усталости. Под одеялом он слегка сдвигает руку ближе к руке Тэхёна, и когда их мизинцы едва соприкасаются, принц переплетает их. Хватка слабая, но тепло от этого жеста почти растапливает леденящий холод в его жилах. Хотя все в повозке нарочно отводят взгляды, уважая миг слабости принца, Юнги всё равно чувствует тяжесть их внимания — будто взгляды впиваются в спину. Или в него. Но как бы ни сковывало его привычное беспокойство, присутствие Тэхёна затмевает всё. Неловкость, тревога, въевшаяся в кости, — ничто не имеет значения, когда потребность утешить принца перевешивает всё остальное. Он крепче сжимает его мизинец, пока телега под ними продолжает трястись. Даже холод теперь не так пронзителен, как до того мгновения, когда Тэхён прижался к нему. Это что-то... Юнги не мог описать это полностью. Что-то странное. Дело не только в тепле Тэхёна, согревающем его. А в том, что стоит за этим жестом — в том, как Тэхён на него опирается. Полагается на него. Это правда — Юнги всегда думал, что лишь другим придётся поддерживать его. Так было всегда. Юнги с рождения, появившийся на свет под лунным светом, был слабым ребёнком. А после несчастного случая ему и вовсе пришлось буквально опираться на окружающих. Он был слаб, долгие годы неспособен ни на что без посторонней помощи. Годы, когда он вынужденно зависел от каждого вокруг, и ему казалось, что так будет всегда. Он считал, что никогда не станет ровней другим — ни знати, ни королевским особам. Верил, что недостоин почёта, что титул на его плечах — ошибка, которую он не в силах оправдать. Но Тэхён стал тем, кто заставил его усомниться в этих мыслях. Тем, кто показал: он имеет ценность. Достоин своего титула, уважения, места среди сильных. Тэхён — человек, на которого Юнги равняется. Воплощение сильного, мудрого правителя. Смиренный, справедливый, несгибаемый. Именно таким Юнги мечтал стать в детстве, до рокового случая. Тогда он верил, что будет таким, как Тэхён сейчас: уважаемым наследником, несущим бремя власти и любовь народа. Юнги грезил стоять на одной высоте с ним, но до сих пор видел лишь его спину. Всё время смотрел снизу вверх, безнадёжно отставая. Но почему? Неужели Тэхён недосягаем? Или это он сам остановился, смирившись с участью вечно идти позади таких, как Тэхён? Он не мог дать чёткого ответа. И всё же именно Тэхён заставил его встретиться с этим лицом к лицу. Именно Тэхён впервые за всю его жизнь дал ему почувствовать, что он нужен. Именно Тэхён заставил поверить, что он может быть опорой для кого-то. Он стал первым, кто заставил Юнги понять: на него можно положиться, что даже таким, как он, можно быть надёжной скалой для другого. Скалой, что не дрогнет, даже если мириады волн будут биться о неё. Тело Тэхёна, твёрдо прижатое к его боку, словно якорь, удерживало Юнги в ледяной пустоте. Они достигнут дворца незадолго до заката. Дорога от горной вершины до дворца долгая, а монотонное покачивание телеги вкупе с теплом, исходящим от Тэхёна, клонило в сон. Холод пробирал до костей, открытые участки лица онемели, но хотя бы снег больше не шёл. Они остаются близко друг к другу долгое время. Тэхён не шевелится, не отпуская мизинец Юнги. Между ними царит тишина, и крохотная часть души Юнги хочет, чтобы этот миг длился вечно. Возможно, это страх потерять всё, когда Тэхён вступит в брак, а может — странное утешение, которое Юнги сам находит в том, что позволяет принцу опереться на него. Он не понимает причин, но не хочет, чтобы это прекращалось. Веки Юнги тяжелеют, голова уже полностью лежит на плече Тэхёна. Ровное дыхание, касающееся его щеки, наводит на мысль, что принц уснул. Тот выглядел измождённым, будто не смыкал глаз с тех пор, как умер отец. Юнги не знает наверняка, но догадывается: удар был сокрушителен. Он видел это сквозь безупречную маску Тэхёна, сквозь все попытки скрыть боль. Сам Юнги едва знал короля. Их пути редко пересекались, а в те редкие встречи за парадным этикетом не было места чему-то настоящему. Всё, что он знает о короле, — обрывки фраз, мельком обронённые Тэхёном в их бесчисленных беседах. Даже пустяковые детали, даже сухие факты — но Юнги всегда слышал в его голосе ту нежность, с которой он говорил об отце. Первое впечатление о короле сложилось как о правителе с железной хваткой. Полная противоположность Тэхёну: неприступный, вознёсшийся над толпой, тогда как принц легко сходился с людьми любого сословия, находил общий язык с каждым, одаривая их уважением, которое те редко заслуживали в глазах других. Юнги впервые увидел короля по прибытии сюда, и тот встретил его так, как все встречали Юнги всю жизнь: свысока, с презрением, тыча в слабость, в клеймо позора — «калека». Тогда он счёл короля холодным и жестоким. Но истории Тэхёна... Всё иначе. Юнги знает, как сильно Тэхён восхищается отцом, как высоко ставит его, понимает, сколь невыносима сейчас его боль. Принц уже потерял всю семью: обеих матерей, а теперь и отца. Человека, о котором всегда говорил с благоговением, своего идеала. В его историях король всегда был добрым человеком, прекрасным отцом и справедливым правителем. Юнги не видел этого лично, но видел людей вокруг — все они искренне скорбели о том, кого любили и уважали. Однако никто, кроме него, не знал, как глубоко ранен Тэхён, как безутешно он горит изнутри. Юнги уверен: с того момента, как король ушёл с войском, Тэхён начал готовиться к вести о его смерти. Таков закон войны. Юнги не исключение. С тех пор, как его мать вступила в битву, он знал — она может не вернуться. Люди умирают всегда. А на войне — чаще. Но Тэхён, как наследник отца, лишён права горевать, как другие. У него всего два дня, и даже они уже поглощены новым бременем ответственности, легшим на его плечи. Тэхён не может позволить себе долгой скорби — не когда идёт война, а ему предстоит вести за собой королевство и союзников. Он не вправе выказать слабость ни перед народом, ни перед врагами. Он обязан подавить всё внутри и спешно стать новым королём — твёрдым, решительным. Юнги не уверен, что смог бы на его месте. Особенно без поддержки близкого. Тэхён не должен показывать уязвимость перед кем-либо — но перед Юнги он уже обнажил душу. Даже лишённый права иметь опору, он ищет её в нём. И Юнги не в силах выразить, какую честь ощущает от этого. Его вырывает из раздумий ледяное прикосновение к щеке. Он вздрагивает, когда холодный кончик носа Тэхёна касается кожи, а принц, придвинувшись ближе, склоняется к его уху, прикрытому тканью. — Сегодня вечером… — Его голос хриплый, едва слышный сквозь ледяной ветер, — Сегодня… ты останешься со мной? Юнги попытался бы улыбнуться, если бы лицо не одеревенело от холода. Вместо этого он переплетает их пальцы, сжимая руку Тэхёна крепче. Тот тут же отвечает тем же. — Конечно, — тихо отвечает Юнги. Так они и едут, руки сплетены, плечи прижаты друг к другу, пока за спиной не возникают поля у окраины города. Караван постепенно редеет — люди расходятся по домам или временным пристанищам после долгой дороги в столицу. Некоторые останутся в дворце, спасаясь от морозов. Юнги знал: если бы похороны или коронация проходили летом, люди разбили бы палатки на лугах. Но в такую зиму ночевать под открытым небом — верная смерть. Тэхён помогает Юнги спуститься с повозки, когда они прибывают к дворцу. Он остаётся рядом даже после этого, крепко держа его за руку, чтобы тот не поскользнулся на замёрзшем дворе. Юнги благодарен за помощь — даже подняться самостоятельно уже было подвигом. Всё его тело будто сковано льдом, мышцы одеревенели и ноют. Но больше всего болит бедро — боль не тупая и не ноющая, а острое жжение, пронзающее всю левую сторону с каждым шагом. Долгое сидение, особенно на холоде, для Юнги хуже всего. Но сегодня ничего нельзя было поделать. Потому он стискивает зубы и терпит, пока они не входят в тёплые стены дворца. Живот Юнги предательски урчит, как и у остальных. В оранжевом свете заката люди расходятся по домам. В городе раздают еду и дрова, чтобы согреть тех, кто приехал издалека. Сегодня особый день: несмотря на траур, по традиции в честь покойного короля в последний раз устраивают щедрое угощение. Ужин проходит не в такой гнетущей тишине, как два предыдущих дня. Лёгкий гул разговоров витает в воздухе, и впервые за долгое время Юнги чувствует, как возвращается аппетит. Аромат еды наполняет зал, отчего во рту выступает слюна. Его взгляд то и дело скользит к Тэхёну, но принц ни разу не встречает его глаза. Всю трапезу он сидит, склонив голову, взгляд прикован к тарелке. Никто не решается нарушить тишину, когда Тэхён внезапно встаёт и, не обернувшись, бесшумно исчезает из зала. Слова, прошептанные тогда в телеге, звенят в его сознании настойчивым эхом. Как поступить? Явиться в покои самому, едва сон сомкнёт его веки? Или ждать, пока принц вновь пошлёт за ним? Когда именно Тэхён ждёт его? И ждёт ли всё ещё? Мысли кружат в голове без остановки, он едва заканчивает есть — слишком уж они назойливы. Но предательское урчание в животе заставляет доесть всё до последней крошки. Юнги выходит, слегка поклонившись остальным консортам за столом, и медленно бредёт к выходу. Нога оттаяла, боль притупилась до терпимой. Он замирает, наткнувшись на Тэхёна прямо у дверей. Принц резко поднимает глаза, едва Юнги переступает порог, и в уголках его губ танцует едва уловимый трепет. Он ждал его. Сердце Юнги трепетало в груди, пока он молча следовал за Тэхёном. Принц шагал мелкими, неторопливыми шагами, подстраиваясь под его ритм, но не протягивал руку, чтобы поддержать. Не то чтобы Юнги нуждался в этом — он ценил, когда Тэхён помогал ему в трудные моменты, но ещё больше ценил, когда тот этого не делал. Это придавало ему уверенности. Порой помощь была необходима, и тогда он сам протягивал руку первым, но Тэхён, казалось, всегда угадывал эти моменты ещё до того, как Юнги успевал попросить. Ему нравилось, что принц не видел в нём беспомощного. Со стороны могло показаться, будто каждый шаг даётся Юнги с трудом, но это было не так. Да, он не мог идти без лёгкой хромоты, но это не значило, что ему постоянно требовалась чья-то опора. Когда люди настойчиво пытаются помочь, в его душе просыпается... что-то тяжкое, неприятное. Он не любит этого, не ценит. Тэхён никогда не был таким. С самого начала он обращался с Юнги с уважением, видел в нём равного — и это всегда заставляло его сердце трепетать. Теперь же Юнги наконец позволил себе признать: большая часть его существа приняла чувства к принцу. Даже если он никогда не осмелится им открыться, он хотя бы примирился с их существованием. Они идут к покоям Тэхёна молча, но тишина между ними — спокойная, как дыхание спящего мира. Юнги не знает, чего ждёт от него Тэхён — ждёт ли вообще чего-то, — но готов сделать всё возможное, чтобы утешить его. Принц, преодолевая себя, вновь позвал его разделить свой уязвимый миг, и теперь Юнги жаждет отплатить той же монетой. Отплатить за всё, что Тэхён для него сделал. Если он сумеет стать хотя бы тенью той опоры, которой принц был для него, — этого будет достаточно. Комната погружена в полумрак и прохладу. В углу, в камине, недавно угас огонь — его дымный шлейф всё ещё витает в воздухе. Юнги замирает у порога, пока Тэхён движется по комнате, снимая тяжёлые слои одежды и ленту, стягивающую волосы на спине. — Хочешь омыться перед сном? — Голос принца хрипловат, вероятно, от холода, пропитавшего день. Юнги не отвечает, лишь слегка качает головой. Теперь, когда урчание в животе утихло, его настигла усталость затянувшегося дня. Всё, чего он хочет, — нырнуть под одеяло и сомкнуть веки. Он даже боится, что уснёт в ванне, если рискнёт войти в неё сейчас. Но сам вопрос заставляет его смутиться, и, едва отказав, он уже сомневается: а может, стоило согласиться? Неужели Тэхён этого ждёт? Однако принц принимает его ответ без возражений. Вместо этого он продолжает снимать слои одежды, аккуратно складывая их за высокой расписной ширмой в углу комнаты. Юнги застывает на месте, уставившись в пол, и ждёт, когда Тэхён вновь возникнет в поле его зрения. Тэхён появляется из-за ширмы в лёгкой льняной одежде — ночной рубашке. Его взгляд скользит по фигуре Юнги, всё ещё не сдвинувшегося с места у двери. — Что ты застыл? — тихо спрашивает он. — Устройся поудобнее. Если хочешь переодеться, возьми мою одежду. Рот Юнги по-прежнему не слушается. Он лишь молча кивает и направляется туда, куда указывает Тэхён. Слегка спотыкаясь, он заходит за ширму, чтобы снять свою одежду и надеть Тэхёна. Одна мысль о том, что на нём теперь ткань, касавшаяся тела Тэхёна, заставляет сердце бешено колотиться. Обычно он бы отказался — это смущало, и даже после всех исповеданных друг другу тайн такой жест казался куда более интимным. Но горный холод въелся в его одежду, словно прилип к коже, и Юнги знал: лишь сбросив её, он обретёт покой. Он вздрагивает, когда холодный воздух касается обнажённой кожи. Ширма даёт ему тень уединения, и хотя он уже плавал с принцем без одежды, сейчас благодарен даже за эту хрупкую преграду между ними. Со стороны комнаты доносится шорох — Тэхён, должно быть, пытается разжечь огонь в камине. Юнги не спешит, облачаясь в одежду Тэхёна. Ткань скользит по коже, прохладная и мягкая, слишком просторная для его стана, но это не имеет значения. Когда он выходит из-за ширмы, Тэхён уже сидит на кровати, склонившись на коленях. Он не поднимает взгляда, пока Юнги приближается, и тот благодарен за это. Под пристальным взором принца он наверняка споткнулся бы, упал или совершил иной нелепый промах. Скованно он устраивается под одеялом напротив Тэхёна. Они сидят лицом к лицу, но между ними — максимально возможное расстояние на кровати принца. Даже в полумраке Юнги различает его черты благодаря скудному свету, пробивающемуся сквозь стёкла. Несколько тяжких мгновений они просто смотрят друг на друга, пока Тэхён не нарушает тишину едва уловимым движением. — Нога сильно болит? — его голос звучит приглушённо. Юнги молча смотрит на него, будто переводя дыхание. Принц уже сидит, но взгляд его устремлён в сторону. Медленно, повторяя его жест, Юнги приподнимается и сбрасывает одеяло с ног. Пальцы осторожно вжимаются в мышцу левого бедра, скользят выше, к ноющему суставу. — Немного, — выдыхает он. Тэхён кивает и медленно опускает ладони на его ногу, рядом с рукой Юнги. Он то и дело взглядывает на него, словно спрашивая разрешения, но Юнги не отстраняется. Принц нежно надавливает пальцами на больное место, пытаясь размять мышцы и унять боль. Юнги сидит не шелохнувшись, будто затаив дыхание. Его взгляд следит за движениями рук Тэхёна, и от прикосновений по коже бегут мурашки, несмотря на боль в ноге. Он хочет спросить, всё ли в порядке, но вопрос кажется бессмысленным. Разве может кто-то быть в порядке после таких дней? Если Тэхёну нужно, чтобы Юнги просто отвлекал его, он с радостью согласится. У принца нет времени горевать столько, сколько нужно, и отвлекаться от новых обязанностей. Но стоит ему остановиться, и, как знает Юнги, груз эмоций раздавит его. Ночью отвлечься сложнее всего. Если Тэхёну нужен якорь, чтобы эмоции не утянули его на дно, Юнги изо всех сил постарается удержать его. Рука Тэхёна нащупывает кости его бедра — те, что были раздроблены при падении со скалы и так и не срослись правильно. Под кожей проступали неровности, острые грани, которых там не должно было быть. — Я знал, что он умрёт, — шёпот Тэхёна прерывист, пальцы впиваются в бедро Юнги слишком сильно, вырывая у того резкий вдох. Тэхён тут же отдергивает руку, будто обжёгшись. Прежде чем Юнги успевает успокоить его, принц продолжает, пряча ладони под одеялом: — С тех пор, как он ушёл с войском, я знал, что он может погибнуть. А когда пришло письмо о колдовстве на стороне врагов… где-то в глубине я всегда понимал, что он не вернётся. Юнги молчит. Он не находит слов, краем глаза наблюдая за Тэхёном. Принц тяжело вздыхает и откидывается на подушки. Юнги осторожно повторяет его движение, не отрывая взгляда. — Я знал… — Голос Тэхёна срывается, и с губ слетает звук, похожий на смех. Но это не смех — пустой, надломленный стон, от которого Юнги сжимает пальцы, едва сдерживая порыв притянуть принца к себе. — Я знал, что его шансы выжить ничтожны. Убеждал себя, что готов к неизбежному, ведь я… я же знал. Знал — и всё равно… Не был готов. На этот раз Юнги не колеблется. Ведь он здесь, чтобы утешить Тэхёна, верно? Он сдвигается ближе, обвивая руками его талию, притягивая к своему теплу. — Так… можно? — тихо спрашивает он, губы в сантиметре от ключицы принца. Тэхён не отвечает, лишь крепче обвивает руками Юнги, прижимая его к себе. Юнги слышит, как бьётся его сердце совсем рядом, чувствует, как грудь принца вздымается с каждым прерывистым вздохом. Столько слов кружится у него на языке — фраз, призванных утешить, — но он не произносит ни одной. Не только потому, что это бессмысленно — никакие слова не исцелят такую боль, — но и из страха. Страха, что эмоции перехлестнут через край, а чувства, сокрытые под гулким стуком сердца, вырвутся наружу. — Спасибо… — Тэхён тихо выдыхает, пряча слова в пряди волос Юнги. Он слегка смещается, пока не оказывается лицом к лицу с Тэхёном. Принц наконец встречает его взгляд, и, возможно, именно из-за этого пронзительного, всепоглощающего внимания Юнги обретает смелость протянуть руку. Взгляд Юнги не отрывается от Тэхёна, пока он осторожно приближает руку, замирая в сантиметре от его кожи. Когда принц не отстраняется, Юнги решается на прикосновение — подушечки пальцев мягко ложатся на его щёки. Кожа тёплая, нежная. Веки Тэхёна закрываются, трепеща, пока Юнги медленно приближает к ним пальцы. Он не понимает, зачем это делает, но ощущает: так должно быть. Принц приникает к его прикосновению, будто ища опоры. Юнги позволяет пальцам скользить по нежной коже под глазами, по темным кругам, которые хотел бы стереть одним легким движением. Касается лба, осторожно отводя прядь волос с его лица. Воздух между ними густ от напряжения, но вместо тревоги оно разжигает жар в груди Юнги. Он сглатывает, проводя кончиком пальца вдоль переносицы Тэхёна. Перед тем как коснуться губ, замирает — на миг, не дольше. На кожу ложится прерывистый выдох принца, и лишь тогда он решается продолжить. Осторожно он проводит пальцем по губам Тэхёна. Сухая, потрескавшаяся кожа под подушечкой пальца — израненная беспощадным холодом, который они терпели весь день. Сердце бешено стучит в висках, заглушаемое лишь шумом крови в ушах. Он не понимает, откуда взялась эта уверенность, как ему удаётся сохранять внешнее спокойствие под пристальным взглядом Тэхёна. Даже в темноте комнаты он видит, как губы Тэхёна слегка приподнимаются. Это не улыбка, не совсем, но сердце Юнги всё равно трепещет. Одеяло шуршит, когда Тэхён двигается, и его пальцы — теперь тёплые — касаются пальцев Юнги. Взгляд Юнги опускается на место, где их кожа соприкасается. Тэхён мягко отводит его руку от своего лица, осторожно переплетая их пальцы. — Всё будет хорошо, — шепчет Тэхён, и его слова эхом разносятся в ночной темноте, окутывая их, как утешительное одеяло. Объятие, в котором они так нуждались после последних дней, после эмоций, через которые прошли все, но особенно Тэхён. И всё же — хотя сегодня больше всего пришлось пережить именно ему, это он утешает Юнги. — Разве не я должен это говорить? — Юнги шепчет едва слышно. Рука Тэхёна слегка сжимает его пальцы. — А должен? Юнги не отвечает. Слова, которые могли бы сорваться с губ, застревают в горле. Он чувствует на себе взгляд принца, но не решается встретить его. Всего два дня. Два дня — и Тэхён выберет, кто вступит с ним в брак. Если доживёт до этого момента… Юнги крепко зажмуривается, словно это остановит неумолимый ход времени. Если тот день настанет, ему, возможно, больше не придётся быть рядом с принцем так, как сейчас. Он не хочет об этом думать, но разум упрямо возвращается к тревоге, подстёгиваемый ноющим стуком сердца. Погружённый в мысли, он вздрагивает, когда что-то касается его лба. Глаза распахиваются, встречая в темноте взгляд Тэхёна. — Не думай, — принц проводит пальцем по его коже, сглаживая морщинки беспокойства, врезавшиеся в плоть. На миг палец замирает над шрамом, затем уверенно скользит по нему. По спине Юнги пробегает дрожь. Хотя сегодняшний день, должно быть, был одним из самых тяжёлых для Тэхёна, принц всё же находит в себе силы улыбнуться ему. Слабо. Но этой улыбки достаточно, чтобы тепло расцвело в груди Юнги, и, поддавшись собственным эгоистичным желаниям, он позволяет рукам Тэхёна притянуть себя ближе. Прижимается так близко, что его голова покоится на груди принца, где стук сердца Тэхёна сливается с ритмом его собственного. Ночь вокруг них тиха. Тепло Тэхёна окутывает его целиком, растапливая лёд, въевшийся в кости за день. Юнги легко погружается в дрёму, даже сквозь бешеный пульс — усталость и тепло мягко убаюкивают его, уводя всё глубже. Он уже на грани сна, когда что-то тёплое касается его лба. Дыхание скользит по векам, а рука, обнимающая его, слегка сжимается. Тэхён сжимает его пальцы, и снова — давление на лбу. Мягкое, тёплое. Юнги не смеет пошевелиться. Видимо, принц решил, что он уже спит. Что ж, он готов притвориться. Губы Тэхёна вновь касаются его лба, когда он заговорил. От этого по всему телу Юнги разливается жар, и он молит, чтобы бешеный стук его сердца не выдал обмана. — Надеюсь, скоро я найду смелость сказать это тебе в лицо, — шепчет Тэхён, дыхание обжигает кожу, — Но, возможно, ты уже забыл… Юнги крепко зажмуривается, затаив дыхание в ожидании слов, которые принц не решается произнести при свете дня. Но сперва — вновь это ощущение: тёплые губы прижимаются ко лбу. — То, что я поцеловал тебя, не было ошибкой, — признаётся Тэхён ночной тишине, — Я ошибся в том, как это сделал. Эти слова будто обжигают Юнги, прогоняя последние остатки сна. Вскоре дыхание Тэхёна становится ровным, но Юнги теперь бодрствует, чувствуя себя в ловушке его объятий. Ему хочется встряхнуть принца, потребовать объяснений, но он парализован. Слова звонят в висках, пока он вглядывается в размытые очертания шеи Тэхёна, выступающей из темноты. Много дней минуло с того вечера, когда Тэхён поцеловал его в пьяном состоянии, и Юнги упрятал этот миг в самый дальний угол памяти. Он почти стёр его из воспоминаний — столько всего произошло с тех пор, — но, видимо, Тэхён не забыл ни на мгновение. Возможно, даже не пытался. Юнги считал… ошибкой. Он назвал это ошибкой, и потому полагал, что они больше не заговорят об этом, что Тэхён забудет к утру и навсегда оставит в прошлом. Но его нынешние слова прозвучали так, будто эта ситуация — и особенно его собственные тогдашние фразы — не отпускали его все эти дни. Неужели он всё это время размышлял, как исправить сказанное? Он не понимает… значит… значит, Тэхён никогда не сожалел о том поцелуе. Сам поцелуй не был ошибкой. Ошибкой стало что-то иное. Юнги крепко зажмуривается, прижимаясь к тёплому телу принца. Его сердце бьётся вразнобой — один ритм кружит голову, разливая тепло по жилам, другой — режет на части с каждым ударом. Он ничего не понимает. Вцепившись в ткань одежды Тэхёна, он прячет лицо в его шее, вдыхая знакомый запах. Горло сжимается, за глазами полыхает жар, но он не даст слезам упасть. Всё происходит не вовремя. Через два дня ничто из этого уже не будет иметь значения — ничто. Ни смерть короля, ни тот поцелуй. Всего два дня осталось до того, как Тэхён возложит корону и изберёт того, кто будет рядом до конца жизни. Всего два дня.