вес короны

Тепло дворца не согревало никого. Юнги крепко сжимал ледяные пальцы Тэхёна, взгляд прикован к стражам, несущим безжизненное тело короля. За ними плыла гнетущая тишина, а густое напряжение просачивалось в каждый угол, каждую щель вокруг. В обеденном зале большинство вернувшихся воинов молча расселись. Слуги метались с подносами еды, кувшинами воды, свёртками бинтов и грудами одеял для обмороженных. Как только они переступили порог зала, Тэхён зашагал быстрее — чётко, почти жёстко. Юнги скользнул взглядом по его лицу, застывшему в каменной маске. По резким чертам, по этой броне из показного равнодушия, скрывающей трепещущую под кожей слабость. Ту, что боится. Ту, что сжимает сердце ледяными пальцами. Их сплетённые пальцы разомкнулись сами собой. Юнги не стал удерживать, когда Тэхён вырвался вперёд, когда его рука выскользнула из хватки, а взгляд не дрогнул в его сторону. Сейчас не ему стоять рядом. Не ему делить тревогу. Не ему идти следом. Он замер посреди обеденного зала, будто незваный призрак в мире живых. Может, и правда незваный. Месяцы, прожитые здесь, среди этих людей, не избавили от чувства, что он — чужой. Чужой, как сейчас, когда он наблюдает, как Тэхён исчезает за дверью вслед за стражами, уносящими тело отца. Если ему не место рядом с Тэхёном, и не место здесь… то где? Рядом с принцем в такие моменты должны быть другие. Хосок уже там — его губы быстро шевелятся в разговоре со стражником, но слова растворяются в гуле зала. Даже будь Юнги ближе, он всё равно не расслышал бы — звуки вокруг плывут глухо, будто голова до сих пор закутана в шерстяной шарф, защищавший от ветра на стрельбище. Но в зале не холодно. Тем не менее, мурашки бегут по его коже. Он видит, как Тэхён кладёт руку на плечо Чимина, пока они идут, как тот легко, почти привычно, говорит с принцем. На их лицах — одинаковые маски тревоги. Конечно, Чимин будет рядом — он тот, кому доверят лечить короля, кому придётся его спасать. Они могут оставаться с Тэхёном в такие моменты. Юнги — нет. Когда двери захлопываются, скрывая удаляющуюся спину принца, он наконец отводит взгляд. Вокруг все заняты: зал заполнен людьми, гул голосов сливается в единый рокот. Но шум словно обтекает Юнги, не долетая до сознания. Его взгляд блуждает по длинным столам, кишащим жизнью, но над всем этим по-прежнему нависает тяжёлая, чёрная туча. Тяжелое облако горя приглушает даже радость воссоединения с вернувшимися воинами. За столами сидят израненные, пытаясь согреться, растопить лед, въевшийся в кости. На каждом — печать пережитой войны. Юнги видит это в их пустых взглядах, в морщинах тревоги, избороздивших лица. В том, как никто не повышает голос, словно слова увязли в горле. Они молча принимают помощь слуг — одеяла, воду, еду, бинты. Но на этом всё заканчивается. Юнги наблюдает, как они движутся, словно пустые оболочки — скованные, беззвучные. И среди этой приглушённой боли, словно свеча в метель, теплится одинокий огонёк. Его взгляд выхватывает Чонгука и Сокджина, притаившихся в углу зала, вдали от остальных. Они прильнули друг к другу, их пальцы сплетены, колени соприкасаются, и даже сквозь мрак Юнги чувствует волны облегчения, исходящие от них. Сокджин осторожно снимает старые бинты с тела Чонгука, заменяя их свежими. Они перешёптываются, слёзы катятся по щекам, но губы растянуты в улыбках — ярких, как вспышки света в кромешной тьме. Юнги заворожённо следит, как Сокджин нежным движением вытирает грязь с лица Чонгука, как сушит его волосы, где льдинки, тая, оставляют мокрые дорожки в спутанных прядях. Он не знает, что делать. Под кожей Юнги зудит — нестерпимое желание действовать. Он не выносит этого бездействия, особенно сейчас, когда весь дворец погружён в новую волну тревоги, густую и удушливую, как смог. Она накатывает, как прилив, затягивая его в пучину — всё глубже, глубже, пока вокруг не остаётся ничего, кроме чёрной бездны. Он замер, будто парализованный. Мир вокруг сжимается, пытаясь раздавить, но он не может даже пошевельнуться. Взгляд метается в поисках якоря — хоть чего-то, что удержит его от падения. Бессознательно он ищет Тэхёна, знает, что принца нет рядом, но сердце всё равно сжимается, а пальцы рефлекторно впиваются в ладони, пытаясь ухватиться за призрак его руки. Тогда, в снегу, он схватил руку Тэхёна, чтобы стать его опорой — но и сам цеплялся за неё, как за спасительную верёвку. Теперь же чувствует себя затерянным в бескрайнем море, где волны шепчут лишь об одном: ты один. Пока вдруг — его взгляд натыкается на одинокую фигуру, сидящую в стороне. Размытый силуэт перед глазами постепенно обретает чёткость, пока Юнги всматривается в неуклюжие попытки мужчины справиться с застёжкой плаща. Не успев обдумать, он уже подходит ближе: — Тебе помочь? Намджун вздрагивает от неожиданности, слишком резко поднимая голову. Их взгляды встречаются: растерянный — Юнги и широко распахнутый — Намджуна. Толстый плащ всё ещё накинут на половину тела, лёд, прилипший к ткани, медленно тает, оставляя мокрые потёки. — Думаю, справлюсь сам, принц Юнги, — тихо отвечает Намджун, скупо улыбаясь. Голос хриплый — то ли от холода, то ли от долгого молчания. Юнги замечает засохшую кровь, покрывающую боковую часть его торса. Брызги темнеют на расстёгнутых доспехах, просачиваясь сквозь ткань рубахи. — Мне всё равно, — не стал поправлять Юнги использование Намджуном королевского титула. Пусть обращение и застало его врасплох — за то короткое время, что они провели вместе до отъезда Намджуна с королём, тот ни разу не назвал его принцем. Он без лишних вопросов уважал его просьбу обращаться просто «Юнги». Но сейчас это не имело значения. Титул больше не ощущался колкостью. — Ты повредил бок? — спросил Юнги, устраиваясь рядом с ним на крепкой деревянной скамье. Намджун неохотно повернулся к нему, отвечая сквозь зубы: — Пустяк. Его дрожащие пальцы всё ещё пытались развязать узлы на застежке мундира, но тщетно — тонкие шнуры выскальзывали из непослушных рук. Присмотревшись, Юнги ахнул: кисти Намджуна были покрыты темно-красными пятнами, переходящими к кончикам пальцев в болезненный лиловый оттенок. Казалось, будто кто-то рассыпал синяки по его коже, добравшись до распухших суставов. Пальцы плохо сгибались, будто утратив чувствительность. — Дай я, — тихо говорит Юнги, мягко отводя его руки. Молча развязывает узлы, счищая налипшие льдинки с ткани. Методично освобождает застёжки доспеха, сдвигая тяжёлые пластины с торса Намджуна и обнажая пропитанную потом рубаху. На боку зияет рваная дыра, сквозь которую проглядывает багровый бинт, туго обмотанный вокруг тела. Когда последняя деталь доспеха падает на пол, Юнги берёт его руки в свои. Холод, исходящий от пальцев, пробирает до мурашек — кожа на них загрубела, словно превратилась в лёд. — Обморожение, — Намджун пытается шевельнуть пальцами в его захвате, но движение даётся с трудом. — Нужно медленно согревать. Если повезёт, отделаюсь волдырями. Юнги кивает, осторожно прикасаясь к окаменевшей коже. Она напоминает жёсткий вощёный полушубок, холодный и чужой. — Огонь? — Нет, — Намджун резко выдыхает, и в этом звуке слышится почти смех. — Это лишнее. Достаточно просто тёплой воды. Юнги молча кивает слуге, и через мгновение перед ними появляется таз с водой — не горячей, как настаивал Намджун, а чуть тёплой. «Кипяток только усугубит», — предупредил он. Юнги никогда не сталкивался с такими ранами. Там, у моря, где он жил, холод был привычен, но горные зимы не шли ни в какое сравнение. Здесь ветер сек лицо ледяными бичами, снег громоздился стенами выше роста, а лёд сковывал землю броней в палец толщиной. Такого холода — пронизывающего до мозга, выворачивающего душу наизнанку — Юнги ещё не испытывал. Пока ждут воду, Юнги уговаривает Намджуна позволить обработать рану. Тот сопротивляется, и их тихий спор затягивается, пока Намджун не вскрикивает от боли и не сдаётся. Юнги расстёгивает ремни, стягивающие плотный камзол, обнажая торс. Бинт, тугой петлёй охватывающий тело, высох и потрескался. На боку — тёмное пятно, въевшееся в ткань. Странно. Пальцы Юнги задерживаются на жёсткой коросте запёкшейся крови. Она неестественно тёмная, почти чёрная. Странно. Но Юнги молчит, глотая вопросы, и лишь пристально смотрит на зловещее пятно. Слуга бесшумно ставит на стол таз с водой. — Благодарю, — тихо говорит Намджун, слегка склонив голову. Юнги замирает, наблюдая, как тот погружает руки в воду. Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление. Намджун шипит сквозь зубы при каждом движении, слёзы наворачиваются на ресницы, но так и не падают. Пока Намджун стискивает зубы, пытаясь игнорировать боль в руках, Юнги осторожно начинает отделять бинт от кожи. Засохшая кровь склеила ткань с телом, словно смола. Под ней обнажается длинная рана — от последнего ребра до резкого изгиба тазовой кости. Края уже начали затягиваться, стянутые грубыми нитями шва, но центр зияет, будто разорванный вновь и вновь. «Наверное, рана расходилась каждый раз, когда он метался на передовой», — мелькает у Юнги. Если бы Намджун не был придворным, его бы не отозвали с фронта из-за такой травмы — не смертельной, лишь сковывающей движения. Но его стратегический ум слишком ценен для армии. Едва ситуация стабилизируется, он первым рванёт обратно, превозмогая боль. Юнги молча пропитывает льняную салфетку водой и начинает стирать запёкшуюся кровь. Движения его медленны, словно он боится разбудить спящего зверя. Ткань постепенно чернеет, а вода розовеет, растворяя частицы. «Так и должно быть», — пытается убедить себя Юнги, но внутренний голос шепчет: обычная кровь не темнеет так быстро... Кровь засохла неестественно тёмной. Густой, почти чёрной. Юнги не раз видел, как запёкшаяся кровь темнеет до черноты, но стоило смочить её — и она вновь алела, как должно быть. Однако кровь Намджуна не краснела. Вода лишь превращала её в мутную взвесь, окрашенную в грязно-бурый оттенок с едва уловимым зеленоватым подтоном. Юнги прищурился — может, это игра света? Он осторожно прижал льняную салфетку к ране, но край ткани зацепил торчащую нить шва. Намджун резко дёрнулся, и из надреза выступили капли свежей крови. Не алые. Даже не бордовые. Цвет напоминал болотную тину, смешанную с пеплом. Юнги замер, рука непроизвольно сжала окровавленный лоскут. Медленно подняв взгляд, он встретился глазами с Намджуном — тот наклонился так близко, что дыхание сплелось в дрожащую паутину между ними. Намджун встречает его взгляд без колебаний, и Юнги чувствует, как этот взор сковывает его словно путами. Сердце учащает ритм, мурашки пробегают по коже. Глаза Намджуна — будто зеркала, отражающие саму душу, — наконец дают ответ на вопрос, терзавший Юнги все эти месяцы. С момента приезда сюда его неизменно тревожила эта странность, ускользающая, как тень. Теперь, вблизи, он видит: зрачки Намджуна неестественны. Не круглые, а суженные в тонкие вертикальные щели, словно у хищника, затаившегося в темноте. Едва заметная аномалия, которую не разглядеть беглым взглядом, но невозможно забыть, раз увидев. А вокруг этих узких зрачков — игра цветов. Оттенки зелёного, вплетённые в коричневую основу, и между ними, будто жидкое золото, мерцает тонкая кайма. Она вспыхивает даже в тусклом свете трапезной, будто светится изнутри. Юнги застыл, пленённый взглядом Намджуна — казалось, те глаза затягивали его в бездну. Он не мог отвести взгляд, не мог пошевелить даже пальцем под этим гипнотическим давлением. Намджун медленно подносит палец к своим потрескавшимся губам, словно призывая к молчанию. — Об этом должны знать только члены королевской семьи, — шепчет он, и слова повисают в дрожащем воздухе. Сердце Юнги всё ещё бешено стучит, а под кожей ползёт липкая тревога. Ощущение, будто он смотрит в глаза хищнику, где любое неверное движение — смерть. Сквозь оцепенение Юнги кивает, механически заканчивая перевязку, будто его руки движутся сами по себе. Они идут к покоям Намджуна в гнетущей тишине, где каждый шаг отдаётся гулким эхом. Прежде чем Юнги успевает уйти, тот останавливает его: — Ты сохранишь мою тайну? — Голос Намджуна мягок, но в нём звенит сталь. И под этим взглядом — пронизывающим, словно зимний ветер, — Юнги лишь снова кивает, будто язык его превратился в камень.

-o-

Замок сковывает удушающее напряжение, с каждой минутой сжимаясь подобно петле. Чем ближе к королевским покоям, тем гуще становится воздух, словно пропитанный свинцом. Принца не видели с тех пор, как он ушёл с отцом и стражей. Ни за вечерней трапезой, ни за утренней трапезой на следующий день. Юнги ловит себя на мысли, что всё это уже было — словно вернулся тот день, когда он и Тэхён попали в засаду, а вести с передовой оборвались. Та же гнетущая тишина, нависшая над всеми, словно тяжёлый полог. Та же беспомощность, от которой сводит зубы. Юнги будто и не спал вовсе. Всю ночь он ворочался, разрываясь между тревогой за будущее и странным послевкусием вчерашнего разговора с Намджуном. Эта мысль — ещё один камень в груде обломков, которыми стал его измождённый ум. Мысли его кружились вокруг Тэхёна — тревога грызла изнутри, медленно разъедая душу. Возможно, это и безрассудно, но Юнги не мог сидеть сложа руки, надеясь на случайный взгляд, украдкой брошенный в толпе. Сердце рвалось в бой, отказываясь мириться с беспомощностью. Когда он вошёл в коридор, ведущий к королевским покоям, первое, что бросилось в глаза, — двое стражников у тяжёлых резных дверей. Юнги замедлил шаг, но желание увидеть Тэхёна оказалось сильнее страха. «Принц там», — билось в висках. «За этой дверью. За их спинами». Ему нужно было убедиться своими глазами, что с ним всё в порядке. Хотя бы на мгновение — увидеть его лицо, почувствовать, что он рядом. Оставить Тэхёна одного рядом с больным отцом, израненным и беспомощным, Юнги не мог. Но далеко он не продвинулся. Едва он приблизился к двери, стражи синхронно перекрыли путь. — Никому не позволено входить, — голос одного из них прозвучал ровно, будто отлитый из стали. Юнги инстинктивно отшатнулся. Сердце глухо стучало в груди, пока он опускал взгляд к своим ногам, к наконечнику трости, вдавленному в пол с такой силой, что пальцы задрожали. — Принц Тэхён… его больше нет в покоях? — тихо спросил он, и голос едва не сорвался. Почти. — Он здесь, — ответил второй стражник, и в его голосе прозвучала мягкость, словно он пытался сгладить жестокость отказа. Слишком мягко. Слишком жалостливо. Юнги до крови впился зубами в щёку. — Но принц запретил впускать кого-либо, кроме лекаря. Если у вас нет срочных дел государственной важности — придётся удалиться. Сожалею. — Нет, я… — Юнги сглотнул ком, подступивший к горлу. — Понимаю. Благодарю за объяснение. — Он склонил голову, едва сохраняя равновесие, и отступил, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Всё логично. Логично, что Тэхён запретил вход, запершись с отцом. Он, должно быть, сходит с ума от тревоги — но разве Юнги не имеет права на те же чувства? Нет, конечно. И всё же он понимает: переступать границы, установленные принцем, нельзя. Это не личная прихоть — никому не позволено войти. Никому. Никакие мольбы, никакие доводы не пробьют эту стену. Пока речь не зайдёт о делах, угрожающих самому существованию королевства, принц останется невидимым, словно призрак. А Юнги… Юнги просто хочет убедиться. Тревога, разъедающая его изнутри, с каждым вдохом сжимает горло туже. Хотя бы взгляд — мельком, украдкой, чтобы увидеть: Тэхён жив, он держится, он справляется. Этого бы хватило, чтобы вдохнуть полной грудью. Разумеется, с ним всё не в порядке. Его отец может умереть. Умереть и оставить целое королевство и войну на плечах Тэхёна. Перед глазами Юнги неотступно стояло лицо принца — точь-в-точь такое, каким оно было в тот миг, когда воины принесли тело короля, безжизненное, как казалось тогда. Тэхён был… пустым. Юнги не видел такого выражения на чьём-либо лице много лет. Годы назад, много лет назад — он готов поклясться — его родители смотрели на него так же. Тем же взглядом безнадёжности и беспомощности, каким Тэхён смотрел на отца. Тогда, когда Юнги задыхался от боли, разрывавшей тело на части. Воспоминания о первых месяцах после травмы смутны, искажены нескончаемыми волнами агонии, но он почти уверен: в глазах родителей читалось то же. То, что читается во взгляде тех, кто уже простился с надеждой. Ноги сами несут Юнги в западное крыло замка, обратно в ту комнату, что стала тихой гаванью посреди хаоса и тревог. Гаванью, где остаются лишь он и его мысли, где можно притвориться, будто войны не существует. Будто учащённое биение сердца при виде принца — всего лишь игра света, а не признак того, что разум теряет берега. Иногда… иногда здесь даже разрешает себе мечтать. Рисует в воображении, как стоит рядом с Тэхёном, плечом к плечу, будто это его законное место. Будто он имеет на это право. Комната должна была стать глотком воздуха, но её уже заняли. Дверь открывается — и взору предстаёт Намджун, изучающий аккуратные полки, мимо которых Юнги всегда проходил, не останавливаясь. — Простите… — Юнги замирает на пороге. Сцена до боли напоминает ту, когда Тэхён застал его здесь врасплох. Только теперь роли поменялись. — Я не знал, что здесь кто-то есть, — бормочет он, упорно глядя в пол, чтобы избежать пронзительного взгляда Намджуна. Разум твердит ему развернуться и бежать прочь. Раньше Намджун не вызывал в нём тревоги, но после вчерашнего лёгкий страх, словно тень, преследует каждую мысль. Они одни в этой комнате, и что-то здесь... не так. Что-то в Намджуне неестественно, но Юнги раньше не замечал этого. Не замечал, пока сам не увидел те странные глаза. Не почувствовал страха, пока не оказался в ловушке его взгляда, парализованный, как птица перед змеёй. — Всё в порядке, — голос Намджуна мягок, как бархат. Он дружелюбно улыбается, и ямочки на щеках делают его похожим на невинного ребёнка. Поправляя книгу на полке, он вдруг вздрагивает: резкая боль заставляет его согнуться, вцепившись в полку побелевшими пальцами. Перед глазами Юнги всплывает образ зияющей раны на боку Намджуна. Она всё ещё должна причинять адскую боль — и будет ныть ещё долго, оставив после себя грубый рубец. «Король, наверное, вернулся с десятком таких же шрамов», — мелькает мысль. Но те шрамы не будут считаться позором. Они не похожи на белую линию, рассекающую глаз самого Юнги — тонкий след, укравший обещанную жизнь в один миг. Шрамы — странная вещь. Те, что вроде его, клеймят позором. Смотрят на них с отвращением, будто на метку предательства. Лишь у простонародья встречаются шрамы, не добытые в бою. Лишь у крестьян кожа испещрена рубцами от плуга и бича. Так учили Юнги. Особенно его собственный шрам — яркая черта на лице, нечто немыслимое для особ королевской крови. Но существуют и шрамы доблести. Иные, добытые в пылу сражений, — их носят как ордена, доказательство несгибаемой силы. Королевские особы, возвращающиеся с поля боя с рубцами, выставляют их напоказ, словно гербы, — но лишь если победа осталась за ними. Будь шрам, как у Юнги, украшай он лицо отца Тэхёна — все бы преклонялись, ни единого шепота презрения. Никто не посмел бы усомниться в его праве на трон. Несправедливо. Юнги никогда не понимал этой логики. Он не просил этот шрам. Не молил о боли, сломавшей тело. Не виноват же он в том роковом падении — но последствия словно гири висят на нём, будто сам захотел стать калекой. Будто выбрал эту жизнь — с тростью, с взглядами, прожигающими кожу. Просто… несправедливо. Взгляд Юнги скользит к руке Намджуна, осторожно прижимающей травмированный бок. Пальцы, вчера казавшиеся ледяными, сегодня двигаются чуть свободнее, но кожа всё ещё окрашена в багровый оттенок, а кое-где образовались пузыри — будто плоть пытается вырваться наружу через вздувшиеся волдыри. — Больно? — вырывается у Юнги прежде, чем он успевает подумать. Слово за слово — и вот он уже вовлечён в разговор, хотя следовало бы уйти. Но тревожное любопытство сильнее. Даже мягкое выражение лица Намджуна не рассеивает напряжение. — Заживают, — бормочет Намджун, опускаясь в кресло. Его взгляд снова ловит Юнги, и за кажущейся мягкостью сквозит всё та же жгучая интенсивность. — Могло быть хуже. Некоторые воины лишились пальцев из-за холода. Мне ещё повезло. Юнги молча кивает, всё так же нерешительно застыв в дверном проёме. — Присаживайся, — Намджун вновь улыбается, но эта мягкость не рассеивает лёгкое беспокойство, сжавшее живот Юнги в узел. Тот молча кивает, чувствуя, как по щекам разливается румянец от осознания собственной неловкости. Быстро преодолевает расстояние до кресла напротив, стараясь не смотреть в глаза собеседнику. На столе — разбросанные книги и свитки. Большинство текстов написаны знакомыми символами, но из-под стопки выглядывают пергаменты, исписанные незнакомым языком. Знаки на них изогнуты, словно когти, и напоминают скорее древние руны, чем буквы. Юнги не спрашивает о них. Не спрашивает и о вчерашнем, хотя вопросы жгут язык. Почему в его глазах мелькают зелёные отсветы? Почему зрачки сужены, как у змеи, а не человека? Слова вертятся на кончике языка, но так и остаются невысказанными. Кровь. Почему она не красная? Что теперь будет, когда он узнал эту тайну? Что за тайну хранит Намджун, от которой веет чем-то… нечеловеческим? Юнги упрямо вглядывается в незнакомые символы на пергаменте, будто тёмные чернила могут дать ответ. В Намджуне есть что-то иное — непохожее на других, но при этом… знакомое. Знакомое, потому что сам Юнги — иной. Его всегда отвергали за это. Но Намджун… Намджун вписался. Никто не замечал его странностей — даже Юнги, пока не увидел всё своими глазами. Он жаждет понять, в чём разгадка. Но страх сжимает горло. Вопросы громоздятся на языке, и, чтобы не выплеснуть их наружу, он выхватывает первое, что приходит в голову: — Кто теперь командует армией? — слова вырываются резко, разрывая тягостное молчание. — Если король здесь, и вы тоже… Кто остался на передовой? Это одно из воспоминаний, засевших в его памяти. Намджун работал бок о бок с королём — как его называл Тэхён? «Военный стратег»? Что-то в этом роде. Именно поэтому он отправился на фронт вместе с войском, хоть и не блистал мастерством в бою. Армии нужен был его стратегический гений там, где решалась судьба сражений. Тэхён не раз восхищённо рассказывал, как Намджун за мгновение анализирует любую ситуацию, находя решения для, казалось бы, невозможного. Такой человек — опора королевства. Разум, способный повести воинов сквозь ад к победе. «Он мог бы командовать всей армией в одиночку», — как-то обмолвился Тэхён. Но если теперь ни король, ни Намджун не на передовой… Кто держит в руках нити войны? — В горном королевстве множество способных командиров среди военачальников, — без колебаний объясняет Намджун. — Ситуация тревожная, но не критическая. — Значит, Тэхён был прав… — Юнги бормочет скорее себе под нос, чем обращаясь к собеседнику. — Принц Тэхён? — переспрашивает Намджун, и в его голосе звучит лёгкое удивление. Юнги резко кивает, едва не прикусив язык в попытке поправиться. Обычно он так старается использовать титулы при других… Почему сейчас сорвалось? — Да, принц… он… он упоминал, что вас отозвали из-за состояния короля… Мягкость в чертах Намджуна тает, как снег на ветру. Его лицо омрачают морщины беспокойства, взгляд устремляется к окну, где за стеклом кружит метель. Снег идёт с рассвета, и слуги уже третий час расчищают главные дороги, чтобы жизнь в городе не остановилась. — Не могу отрицать, — осторожно произносит Намджун, — Консорт должен присутствовать при коронации. И при бракосочетании, если принц взойдёт на трон. Юнги рассматривает свои пальцы, бесконтрольно дёргающиеся под пристальным взглядом Намджуна. — Я не понимаю, почему это важно… Не понимаю, зачем вас вернули, — шепчет он. И правда не понимает. Зачем консортам быть рядом, если выбор Тэхёна очевиден? — Что? — Намджун наклоняется вперёд, брови сведены в лёгком недоумении. — Я рад, что вас и Чонгука вернули, — спешит пояснить Юнги, боясь, чтобы его слова не истолковали превратно. — Это значит, вы в безопасности. Но я не понимаю… Человек, с которым принц должен вступить в брак… Разве ответ не очевиден? Когда Юнги прибыл сюда месяцы назад, он был уверен: Тэхён выберет Чимина. Всё указывало на это — их лёгкость в общении, близость, о которой сам принц говорил: «Мы лучшие друзья». Но брак Тэхёна — не инструмент укрепления власти. Ему позволено взять в супруги любого из консортов, ведь их королевства уже предоставили поддержку. Ни один выбор не даст стратегического преимущества — лишь личное предпочтение. Итак, у Тэхёна есть свобода выбора. Он может выбрать любого. Если дело в симпатии, в близости — Юнги всегда был уверен, что выбор падёт на Чимина. Но один вопрос не даёт покоя: как их брак уживётся с будущим королевства? Юнги понимает, почему среди консортов мужчины. Понимает, что у Тэхёна могут быть предпочтения, ради чего всё и затеяно. Но когда речь о браке… Среди консортов лишь одна женщина — единственная, способная подарить наследника. Разве ответ не очевиден? Тэхён должен выбрать её — ту, что обеспечит преемственность трона. И тогда зачем собирать всех здесь, если выбора по сути нет? — Разве всё уже не предрешено? — вырывается у него, словно он наступил на скрытую ловушку собственных мыслей. Намджун приподнимает бровь, и в его глазах вспыхивает тот самый игривый блеск, что так смущал Юнги ранее. — Почему ты так считаешь? — Принц должен обеспечить королевство наследником, разве нет? — Юнги не выдерживает паузы, пальцы непроизвольно сжимают край стола. — Ему нужен тот, кто сможет родить наследника. Поэтому Джихё — очевидный выбор, верно? Я всё это время думал… Среди консортов почти одни мужчины. Логично выбрать единственную женщину, сохранив остальных. Но наследник должен быть от обоих правителей, да? Намджун мягко улыбается, будто разгадывает детскую загадку. — В истории нашего королевства немало наследников, рождённых лишь от одного из правителей. И это никогда не умаляло их прав. Юнги резко вдыхает, словно воздух внезапно стал густым. Он знал, что чистота крови иногда приносится в жертву, но всегда слышал: такие наследники — слабое звено, пятно на репутации династии. — В горах правили и пары одного пола, — продолжает Намджун, его голос звучит, как переливы старинной хроники. — Бабушка Тэхёна, вознёсшая королевство к процветанию, была обручена с женщиной. Говорят, она любила и её, и своего первого консорта-мужчину. Не смогла сделать его королём, но даровала титул принца. Так отец Тэхёна родился от любви и крови, пусть даже его отец не носил короны. Юнги задумался. Он знает об отношениях между людьми одного пола. В его королевстве на это не смотрят свысока, но когда речь о королевском браке — там должен быть наследник. Наследник, рождённый от двух особ королевской крови. Консорты, фавориты, тайные связи — кого волнует их пол? Но королевству нужны король и королева. Так его учили. Как иначе наследник заслужит уважение, если не станет плодом двух венценосных кровей? — Даже Тэхён — не сын двух монархов, — прерывает его мысли Намджун. Юнги замирает. Такое никогда не приходило ему в голову. Тэхён — принц, обожаемый народом, несущий бремя ожиданий тяжелее, чем у его отца. Юнги всегда считал, что причина в чистоте крови, в нерушимой династии. — Но… его отец женился на женщине? — едва выдыхает он. — Это так. Королева была добра и отчаянно мечтала о ребёнке. Увы, судьба отказала ей в этом. Они пытались зачать дитя долгие годы… — Голос Намджуна дрогнул, взгляд снова ускользнул к метели за окном. — Родители Тэхёна давно перешагнули возраст, когда наследник уже должен был править. Королева… не могла родить. Ничего не помогало. Намджун потупил взгляд, пальцы его непроизвольно сжали край стола. — Тэхён родился от консорта, — произнёс он тихо, — женщины, близкой и королю, и королеве… Она умерла при родах. — Голос его дрогнул. — А королева… она успела увидеть, как он растёт, но ненадолго. Ей было отпущено лишь десять лет его жизни, пока болезнь не забрала её. Юнги молчал, уставившись на свои руки, будто в ладонях искал ответы. Мысли путались, как нити в клубке: Мечтать о месте рядом с принцем — безумие. Даже не из-за статуса… Из-за того, кто я. Но рациональность глотала надежду, как тьма — последний луч. — В летописях этого королевства много наследников, подобных Тэхёну, — продолжил Намджун, его слова звучали, как главы из древнего свода законов. — Их происхождение никогда не было тайной. И ни один не лишился уважения лишь потому, что мать не носила корону. Здесь правили те, кого выбирало сердце, а не кровь. Тэхён может взять в супруги любого из консортов. Вопрос преемственности трона… — Он сделал паузу, будто давая словам прорасти. — Не проблема. — Понимаю… Его мысли заполнила новая возможность. Возможность того, что его выберут — конечно, это не более чем глупая мечта, но позволить себе мечтать Юнги всё же решается. Хотя бы здесь, в безопасности этой комнаты, в тишине собственных размышлений. Долгое время никто из них не произносит ни слова. Они просто сидят в тишине, и тревога в животе Юнги медленно угасает. Может, лишь потому, что его ум занят чем-то совсем иным, а не вопросами о Намджуне… Но сейчас это неважно. — Кажется, ты стал ещё ближе к принцу, чем до нашего отъезда, — нарушает молчание Намджун. Вопрос застаёт Юнги врасплох. Он поспешно отводит взгляд, пряча вспыхнувшие щёки. Как? Намджун вернулся лишь вчера, даже не видел их вместе… Откуда такие выводы? Пусть они и верны… Как он догадался? Что его выдало? Заметил ли он больше? Услышал ли, как сердце Юнги сбивается при одном упоминании принца? — Почему ты так считаешь? — осторожно выдыхает он, стискивая дрожащие пальцы. Намджун слегка наклоняет голову, и в уголках его губ играет тень улыбки: — Ты непринуждённо называешь его по имени. Будто давно к этому привык. — А… — Юнги мысленно проклинает себя за ту оплошность. Он не думал, что Намджун заметит и сделает выводы. — Видимо, да… — Принцу хорошо иметь кого-то близкого рядом, — Намджун вновь пристально смотрит ему в глаза. На этот раз в груди Юнги расцветает не тревога, а что-то иное. Что-то неуловимое, как шепот ветра в замшелых камнях. — Со всеми нами он дружелюбен, но, каким бы открытым ни казался, не подпускает слишком близко. Возможно, Чимин — исключение, но сомневаюсь, что принц позволяет ему видеть всё. Юнги и сам замечал это раньше. Сперва не придавал значения лёгкости, с которой Тэхён сходится с людьми, его искренности в каждом жесте, каждом слове. Но теперь понимал: эта открытость — словно щит. Она заставляет верить ему без оглядки, ведь он кажется таким… настоящим. Таким, что хочется доверить ему самые сокровенные мысли, даже не зная, что скрывается за улыбкой. И эта иллюзия создаёт ощущение невероятной близости с ним. Даже если между вами пропасть статусов, Тэхён умеет стереть её одним взглядом, одним словом. Он заставляет поверить, что вы знаете его сокровенное, что ваши души говорят на одном языке. Но за всей его искренностью, добротой и открытостью прячется иная реальность. Когда Юнги впервые прибыл ко двору, он не воспринимал доброту принца всерьёз. Старался держаться в тени, избегая даже мимолётных взглядов. Потому и не замечал, как искусно Тэхён дозирует откровения. Юнги думал, что принц слишком быстро раскрывается перед ним, но теперь понимает: те первые «исповеди» были тонко отобранными фрагментами. Осколками, собранными так, чтобы создать мозаику доверия, — но не целую картину. Он видит это в том, как Тэхён общается с другими. В том, как все, словно загипнотизированные, уверены, что познали его душу. А после уходят, унося в памяти лишь те истории, что принц разрешал им услышать. Он не утверждает, что Тэхён неискренен в своих поступках. Нет, вовсе нет. Но принц тщательно выбирает, чем делиться и с кем. И Намджун прав: Тэхён открылся именно Юнги. Говорил о том, о чём молчал с другими. Привёл его в горы к любимому озеру, признался в страхах, в грузе ответственности, что давит на плечи. Юнги не понимает, почему. Может, принц испытывает к нему симпатию? Считает его особенным? Или причина в том, что они, как сказал однажды Тэхён, — «разные стороны одной монеты»? Таким людям естественно тянуться друг к другу. А может, Юнги, с его недоверием и закрытостью, стал идеальным слушателем — тем, кому принц может доверить сокровенное без риска быть преданным. Их сходства и противоположности сплелись в странный узор, облегчив взаимное доверие. Даже стены, что Юнги годами возводил вокруг себя, рухнули под мягким натиском Тэхёна быстрее, чем он мог представить. Он впустил принца в свой мир, доверился — вопреки голосу разума, твердившему, что это безумие. Разные стороны одной монеты. — Ты тоже стал открытее, — вновь нарушает тишину тихий голос Намджуна. Юнги резко поднимает взгляд и встречает его пристальные глаза, горящие словно угли в полумраке комнаты. При тусклом свете из окна зеленоватый отблеск в глазах Намджуна кажется ярче. Теперь, когда Юнги знает об этой особенности, он не может оторвать взгляд от зрачков, чья форма слегка искажена — словно в них застыл отголосок чего-то нечеловеческого. Намджун, заметив его замешательство, поспешил смягчить свои слова: — Ты не был недружелюбен раньше, не пойми неправильно, — он рассмеялся тихо, словно ветер, задевающий струны. — Но ты держался за стенами. Принц Юнги. Их взгляды сплелись в тишине, и мягкость в глазах Намджуна постепенно угасла, сменившись пронзительной остротой. Юнги почувствовал, как тот разбирает его на части взглядом, словно разворачивает свиток с тайными знаками. Так обнажённо он себя чувствовал лишь под взором Чимина. Уголки губ Намджуна дрогнули, складываясь в лёгкую улыбку, когда он склонил голову набок: — Ты снова не поправил меня, — произнёс он, и в голосе звенела странная смесь любопытства и триумфа. Юнги моргнул, не понимая: — Что? — Раньше ты настаивал, чтобы тебя не называли принцем, — поясняет Намджун с той странной улыбкой, что кажется безмятежной, но скрывает подтекст. Что-то, что переплетается с мерцанием его зеленоватых глаз. — Видимо, близость к тебе меняет не только наследного принца. Жар снова разливается по телу Юнги, заливая щёки румянцем. На этот раз спрятать смущение не удаётся — Намджун уже заметил. Всего два разговора. Два разговора — и он уловил перемены в отношениях с Тэхёном, зреющие неделями. Хотя даже не видел их вместе. Лишь тот единственный момент. Когда Юнги вёл принца обратно в зал, а потом остался стоять с пустой, холодной ладонью, будто в ней застыло эхо прикосновения. — Он так много для меня сделал… — Юнги произносит шёпотом, потому что это правда. Больше чем правда. Тэхён помог ему, научил, относился как к равному. Он стал тем, кто позволил Юнги заново собрать себя по кусочкам. Возможно, Тэхён сделал для него даже больше, чем тот осознаёт. Ведь именно Тэхён показал, что внутри него всё ещё есть ценность. — Он замечательный человек. — Да — соглашается Юнги, сжимая кулаки. Взгляд его скользит к окну, где за стеклом кружатся снежинки. Мысли вновь возвращаются к Тэхёну — одинокому в покоях с тяжело раненым отцом. Как бы хотелось сейчас быть рядом… поддержать его. Если они так близки… почему же дверь между ними всё ещё закрыта? -o- Два дня пролетают без вестей от Тэхёна. Юнги всё чаще оказывается в тихой комнате — своём надёжном убежище. И каждый раз там же он встречает Намджуна. Это беспокоит его не так сильно, как он опасался. Лёгкая тревога, клубящаяся где-то под рёбрами, не утихает, вопросы к Намджуну всё ещё застревают в горле, словно колючий ком. Но странным образом присутствие того, кто так смущает его, делает воздух вокруг чуть светлее. Даже в тишине безопасной комнаты Юнги едва не поддался бы наплыву тревожных мыслей, сжимавших его сердце. Но рядом был Намджун — и за это Юнги благодарен судьбе. Благодарен за то, как его спокойный голос растворяется в напряжённом воздухе, почти заглушая беспорядочный рой мыслей. В такие моменты Юнги затихает, терпеливо внимая каждому слову. Порой Намджун обращается к нему, мягко поясняя строки, написанные на языке, которого Юнги не знает. А иногда говорит сам с собой — бормочет отрывистые фразы, склонившись над картой, пытаясь найти стратегический ход, который подарит им преимущество над противником. Юнги слушает. Внимает каждому слову, каждому вздоху, бережно сохраняя услышанное в потаённых уголках памяти. Будто собирает осколки света, способные однажды рассеять тьму. Намджун объясняет всё с такой ясностью, что Юнги схватывает на лету. Поэтому он сидит рядом в тишине, следит взглядом за каждым движением его пальца, скользящего по карте, — туда, где отмечены их опорные пункты, будто кольцо, сжимающее вражеский стан за границами их земель. Там, на побережье, Юнги мало что знал о войнах и политике. Его не готовили к престолу — зачем? — и он тщетно пытался постичь всё сам, проглатывая книги одну за другой. Но как далеко уйдёшь без учителя? Теперь Намджун вкладывает в него знания мягко и ненавязчиво, будто роняет зёрна в благодатную почву, даже не дожидаясь вопросов. Он объясняет всё автоматически, будто мыслит вслух, но Юнги знает: эти слова — для него. И благодарен безмерно за это спасительное отвлечение, которое Намджун дарит так естественно. Круг тех, с кем Юнги может говорить помимо него, узок. Сокджин и Чонгук неразлучны, погружены в свой собственный мир, — нарушать их гармонию он не решается. В редкие мгновения, когда их видит, они кажутся слитыми в единое целое, как две половинки разбитого зеркала, вновь склеенные. Юнги даже не пытается представить, какое облегчение они испытывают после долгой разлуки. Хоть за время отсутствия Чонгука он и стал ближе с Сокджином, тот показывал ему лишь то, что хотел, — боль, словно приоткрытая завеса, за которой скрывалась бездна непроговорённого. Юнги даже не догадывается, как сильно тот страдал в разлуке с Чонгуком. Есть ещё Чимин. Его здоровье почти вернулось, но он погружён в заботы: лечит не только короля, но и раненых воинов, вернувшихся с поля боя. За эти два дня Юнги едва ли видел его мельком. То же — с Хосоком. Теперь, как королевский советник, он облечён властью решать всё, что не требует немедленного внимания Тэхёна. Хосок берёт на себя груз обязанностей, стараясь снять с плеч принца даже малейшую тяжесть, словно вьючный конь, молча несущий чужую ношу. Юнги благодарен голосу Намджуна — нежному, словно шёпот ветра, вытесняющему одиночество из этих бесконечных часов. Два дня прошли без единого намёка на появление Тэхёна. Но вот к Юнги подходит стражник — тот самый, что когда-то резко выдворил его из королевских покоев. Теперь же он пришёл с вестью, противоположной прежней. У дверей королевских покоев его встречает другой стражник — тот самый, что в прошлый раз говоривший с ним резко. Юнги слегка кланяется, не ожидая ответа, но воин отвечает почтительным поклоном — чуть глубже, чем его собственный. Не проронив ни слова, стражник пропускает его внутрь. Юнги переступает через порог — и словно проваливается в иной мир. В комнате царили темнота и духота. Окна были наглухо закрыты, плотные портьеры не пропускали ни луча дневного света. Единственным источником освещения служил костёр, пылавший в углу — языки пламени вздымались высоко, окрашивая стены в тревожные тени. Даже стоя у входа, Юнги ощущал жар, словно волны раскалённого воздуха бились о его кожу. Воздух гудел от зноя, и на лбу мгновенно выступили капли пота. После прохладного полумрака коридора эта комната казалась адской топкой. Горячее марево было пропитано терпким запахом трав — едким, густым, куда более насыщенным, чем в покоях Чимина во время его болезни. Аромат впивался в ноздри, словно шипы, слеза застилала взгляд. Юнги едва уловимо закачался, схватившись за косяк. — Тэхён? — его голос прозвучал сдавленно, будто сдавленный пеплом. Шагнув вглубь, он услышал, как дверь захлопнулась за спиной, отрезав путь к отступлению. Ответа не последовало, но шорох ткани заставил Юнги обернуться к кровати. Там, сгорбившись и опустив глаза, на полу возле ложа отца сидел Тэхён. Юнги двинулся к нему медленно, словно подкрадывался к раненому зверю, — одно неверное движение, и тот мог метнуться в сторону. Принц не подал вида, что замечает его, даже не взглянул. Но Юнги продолжал приближаться, стараясь ставить трость бесшумно, будто ступал по тонкому льду. Подойдя вплотную, он увидел короля: тело, туго закутанное в одеяла, лишь голова торчала наружу. На горле — повязка, пропитанная лиловым настоем. Запах трав становился невыносимым, вонзаясь в ноздри, как иглы. Король казался безжизненным, но грудь его едва заметно вздымалась, словно тень дыхания цеплялась за тело. Человек, которого Юнги видел в день своего прибытия в горы, не мог быть тем же, кто теперь лежал на этом ложе. Его веки были плотно сомкнуты, на лбу блестели капли пота, а кожа, даже в скупом свете, отливала мертвенной бледностью — той самой, что поразила Юнги при первой встрече. Над кроватью висели кристаллы — десятки осколков, переливающихся всеми оттенками. Юнги узнал их: такие же украшали покои Чимина. Размеры, формы, цвета… Зачем они здесь? Вопрос замер на губах. Сомневаться в методах Чимина теперь не приходилось — особенно когда на кону жизнь короля. Он осторожно пристроился рядом с Тэхёном, с трудом удерживая равновесие. Опереться на кровать не решался — слишком священным казалось это пространство. Тэхён не шевельнулся, не отвел взгляда от отца. Его глаза, широко раскрытые, застыли на лице короля, будто пытались прочесть в морщинах то, что уже не могли сказать уста. Когда Юнги опускается рядом на колени, он пытается вызвать хоть какую-то реакцию. — Ты ел? — его вопрос гулко раскатывается в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня и прерывистыми хрипами, вырывающимися из груди отца Тэхёна. Проходит несколько секунд, прежде чем принц отвечает кивком влево — медленно, словно продираясь сквозь густой туман сознания. Там стоят две чаши, обе с недоеденным рисом. — Тебе нужно есть больше, — тихо настаивает Юнги, приглушая голос до шёпота пепла. — Какой смысл в твоих страданиях, если ты сам рухнешь от слабости? — ...Не рухну. Голос Тэхёна звучит так, будто годы сжались в дни — низкий, хриплый, выжженный до пустоты. Словно горный ручей, иссохший под палящим солнцем. — Если не будешь заботиться о себе — заболеешь. — Не заболею, — Тэхён наконец поворачивается к нему, и Юнги замирает. Тени под глазами принца черны, как провалы в бездну, а привычный блеск его взгляда угас. Глаза пусты, словно выжженная пустыня. — Со мной такого не случится. Но я и не имею права на слабость. Я забочусь о себе… ровно настолько, чтобы стоять на ногах. Юнги не понимает смысла его слов, но и не пытается вникать. «Бред усталости», — решает он, глядя на запавшие виски и дрожащие пальцы принца. Не настаивает. Просто сидит рядом, плечом к плечу, нарушая тишину лишь мерным стуком трости о пол. Он не знает, зачем Тэхён позвал его сюда. Не важно. Главное — теперь он рядом, и тревога, грызущая сердце, на миг отпускает когти. Тэхён не в порядке, но хотя бы не один. Хотя бы Юнги видит его своими глазами, а не рисует в воображении худшее: принца, раздавленного горем, принца, теряющего рассудок в четырёх стенах… Просто быть рядом с ним уже достаточно. Рядом Тэхён зевает, слегка пошатываясь, пока не опирается руками о край отцовской кровати. Он выглядит измождённым — не спал, должно быть, все три дня. Юнги видит, как веки принца предательски слипаются, как пальцы судорожно впиваются в одеяло. Сердце сжимается от щемящей жалости. — Может, тебе вернуться в покои и поспать? — осторожно предлагает он, смягчая голос до шёпота. — Тебе нужен отдых. Тэхён едва поворачивает голову, бросая на него взгляд исподлобья. — Не уйду, — звучит хриплый шёпот. — Не смогу. Юнги вздыхает, с усилием поднимаясь. Бедро отвечает глухим хрустом, боль раскатывается волной по левой стороне тела. Он стискивает зубы, не позволяя себе даже вздрогнуть. — Если не пойдёшь, — говорит твёрдо, — уснёшь прямо здесь. Лицо Тэхёна, до этого бесстрастное, вдруг оживилось от удивления. Юнги почувствовал облегчение — хоть какая-то эмоция скользнула по этим чертам. — Что тебе нужно? — спросил он, стараясь звучать твёрдо. — Ночная одежда? Подушки? Одеяло? Я принесу. Тогда ты сможешь спать здесь. Тэхён, всё ещё ошеломлённый, кивнул. Не остановил Юнги, когда тот вышел из комнаты. Шаг в коридор ощутился как погружение в ледяную воду — или, быть может, в сугроб. Юнги вдохнул полной грудью, впитывая свежесть воздуха, словно нектар. — Приготовьте для принца постель здесь, — приказал он стражам, избегая их взглядов. — Он не покинет короля, но отдых ему необходим. Один из двух поклонился в знак понимания и тут же направился исполнять приказ. Юнги же двигался медленнее — ноги, онемевшие после долгого сидения на полу, пронзало тысячами игл. Ощущение жжения не покидало его даже у дверей покоев Тэхёна. Кажется, будто принц и не покидал своих покоев. В комнате нет ни намёка на то, что вот уже три дня здесь никто не спал. Юнги быстро собирает необходимое — вместо шерстяных одежд, призванных согревать зимой, он берёт тонкие льняные рубахи. В королевских покоях и так будет душно. Дверь за ним остаётся приоткрытой. Он не придаёт этому значения — всё равно задерживаться здесь не планирует. Однако за те несколько мгновений, что он проводит внутри, дверь с силой распахивается, ударившись о стену. Юнги резко оборачивается, едва не падая от резкого движения. Его взгляд встречается с тёмными глазами, подведёнными угольной чернотой. — Я думала, принц здесь, — звучит низкий голос, пропитанный раздражением. — Его нет. Юнги крепче сжимает одежду в руках, но не отводит взгляда, пока Джихё шагает вглубь комнаты. Её чёрные волосы, словно шёлковая пелена, ниспадают на плечи, резко контрастируя с алым нарядом, облегающим фигуру. — И зачем ты здесь? — яд капает с каждого слова, а её взгляд пытается прожечь его насквозь. — Шпионишь? Раньше это срабатывало — он опускал глаза, съёживался. Но сейчас даже её презрительный тон не заставляет его дрогнуть. — Меня прислал принц, — спокойно отвечает он, двигаясь к двери. — Прошу извинить. Неожиданно Джихё отступает, пропуская его. Слишком легко. Слишком тихо. Юнги уже почти облегчённо выдыхает, когда её голос, холодный как сталь, прорезает тишину коридора: — Не зазнавайся, принцев фаворит. Знай своё место. Юнги замирает. Воздух натягивается, как тетива. Он не оборачивается, но его ответ звучит чётко, будто удар колокола: — Моё место определяешь не ты. Ответа нет. Только тяжёлое молчание, повисшее между ними, пока Юнги удаляется, не удостоив её взглядом. Тэхён всё так же прислонился к кровати отца, когда Юнги вернулся. Под ним уже лежали плотные плетёные циновки — три слоя, чтобы хоть немного смягчить жёсткость пола. Его глаза всё ещё открыты, но веки предательски опускаются снова и снова, будто слипаясь от невидимого груза усталости. Принц молча берёт одежду из рук Юнги, не обращая внимания на его присутствие. Юнги отводит взгляд, устраиваясь на циновках спиной к кровати, чтобы сидеть удобнее. Он вытягивает левую ногу, пока колющая боль в бедре не приглушается до терпимого фона. Духота комнаты, дурманящий аромат трав — всё это окутывает его собственное сознание свинцовой усталостью. Тэхён опускается рядом, поджав под себя колени, и кладёт голову на край ложа. Они сидят спиной друг к другу, но плечи их соприкасаются. Тэхён слегка опирается на него всей тяжестью тела, и Юнги не отстраняется. Несколько минут они сидят в тишине. Юнги уже решает, что принц уснул, и собирается осторожно перестроиться, чтобы лечь на циновки, как вдруг Тэхён нарушает тишину. — Прости, — его голос звучит гулко, будто эхо в этой тихой комнате. Юнги с усилием открывает глаза, бросая взгляд на принца краем зрения. Видит лишь растрёпанные волосы, спадающие на спину. — За что? — тихо спрашивает он. Снова пауза, длящаяся несколько секунд. Юнги не торопит с ответом, оставаясь неподвижным. С каждым ударом сердца, отмеряющим тишину, он чувствует, как тревога нарастает, а тело напрягается в ожидании. Осознание того, что тепло тела Тэхёна прижимается к его боку, лишь усиливает это напряжение. Плечо Тэхёна впивалось в его, а пряди волос щекотали оголённую кожу шеи Юнги. — Прости, что заставил тебя быть здесь со мной, — наконец выдыхает принц. Слова срываются с его губ едва слышным шёпотом, будто случайный вздох, который Юнги мог бы и пропустить, не будь он так сосредоточен на каждом звуке. — Ты не заставляешь меня, — он сжимает пальцы, впиваясь в ткань халата, чтобы не совершить глупость — не притянуть принца к себе. — Я хочу быть здесь… — пауза, вздох, — с тобой. Последние слова тонут в потрескивании огня, словно Юнги нарочно бросает их в пламя, чтобы они сгорели бесследно. Тишина снова обволакивает их, став частью их молчаливого ритуала. Юнги откидывается назад, касаясь затылком края кровати, и смотрит в потолок. Пытается сосчитать кристаллы, развешанные Чимином, но тени уже пожирают комнату, сливая очертания в единую массу. Огонь, некогда яростный, теперь тлеет, проглотив всё, что ему бросили. Веки Юнги тяжелеют, но голос Тэхёна, словно щелчок пальцами, возвращает его в реальность: — Юнги… Он лишь промычал в ответ, слишком измотанный, чтобы подбирать слова. Медленно склонил голову набок, устремив взгляд на Тэхёна. Принц сделал то же самое. Их лица, прижатые друг к другу, разделял лишь вздох. Будь Юнги чуть менее уставшим, он бы отпрянул — особенно когда Тэхён открыл глаза и взгляд их встретился. Что-то горячее растеклось по груди, пульсируя в такт бешено колотившемуся сердцу. Юнги сглотнул, но не смог отвести взгляд, не смог отодвинуться ни на пядь. — Спасибо, — прошептал Тэхён, и его дыхание коснулось губ Юнги. По коже пробежали мурашки, едва не заставив его содрогнуться. — Не за это… — голос Юнги дрогнул, став чуть громче шороха пепла. — Я серьёзно, — Тэхён слегка сместился, и Юнги замер, заворожённый прядью волос, упавшей принцу на лицо. Она лежала точно над левым глазом, но Тэхён даже не попытался её убрать. — Ты… ты не похож ни на кого. Слова пронзили его, словно раскалённый металл, сковав сосуды и выбив воздух из лёгких. Щёки Юнги вспыхнули румянцем, но в темноте, где черты Тэхёна растворялись как акварель, не было нужды прятать смущение. — Я и правда не… — начал он, но Тэхён приподнялся, опершись на локоть. Юнги машинально повторил движение. Неосознанно они развернулись лицом друг к другу, создав расстояние, которое для Юнги осталось лишь иллюзией. — Для меня ты особенный, — прозвучало так твёрдо, что в животе взметнулись бабочки. Тэхён говорил это без колебаний, с той искренностью, что заставляла мир вокруг замереть. Его слова кружили голову, заставляя сердце колотиться в такт тишине, наполненной лишь треском догорающих поленьев. Юнги опустил взгляд, и глаза его остановились на руках принца. В полумраке кожа Тэхёна будто светилась изнутри, выделяясь чётким силуэтом на фоне размытых теней. Пальцы принца вцепились в ткань одежды — точно так же, как это часто делал сам Юнги. «Он нервничает?» — мысль пронеслась, как искра, но задать вопрос вслух он не осмелился. Его собственные пальцы дрогнули, жаждая протянуться, коснуться, сплестись с пальцами Тэхёна. Разжать их, сгладить побелевшие костяшки, ощутить тепло… Рука уже потянулась вперёд, но замерла в сантиметре от цели, будто наткнувшись на невидимую стену. — Ты… — Юнги выдохнул слова, вырывая их из самого нутра, где они горели, как угли. — Ты тоже особенный для меня. Осторожно Юнги вновь поднимает взгляд. Его глаза скользят от рук Тэхёна, которые уже начали немного расслабляться, вверх, по тонкому льняному полотну, прикрывающему тело. На мгновение его взгляд задерживается на том, как ткань обнажает больше, чем привычные одеяния. Всего на миг Юнги позволяет себе задержаться на открытой коже. Еще у озера он видел куда больше. Голая плоть сама по себе не смущает его — выросший у моря, Юнги привык к определённой доле наготы, неизбежной при частом купании. Но с Тэхёном всё было иначе. Тогда, на берегу, он старался не подавать вида, но видеть другого полностью обнажённым, уязвимым, прямо перед собой — это было то, на что он не мог смотреть прямо. И даже сейчас он позволяет себе лишь беглый взгляд, прежде чем глаза его поднимаются выше. Они останавливаются на губах Тэхёна — потрескавшихся, вероятно, искусанных до крови от беспокойства. Губы слегка дрожат. Он улыбается. Тэхён улыбается — слабо, устало, но это всё же улыбка. Юнги вздрагивает, когда что-то едва касается его руки. Лёгкое, как перо, прикосновение. Взгляд его снова падает вниз, и он замечает, как Тэхён медленно, осторожно проводит пальцами по его кисти. Каждое касание оставляет за собой тёплый след, и Юнги ничего не может поделать — только смотрит, смотрит и позволяет своей руке расслабиться под этими прикосновениями. Он клянётся, что стук его сердца сейчас слышно во всей комнате. — Надеюсь, однажды ты поймёшь, что я имею в виду под «особенный», — шепчет Тэхён, словно выдаёт тайну. Тайну, предназначенную только для них двоих. Юнги хотел бы увидеть выражение лица принца сейчас, но темнота скрывает почти всё. Впрочем, он всё равно не мог бы оторвать взгляд от их сплетённых рук. Тэхён по-прежнему водит пальцами по его руке — медленно, словно исследуя, скользит по ладони, проникает в промежутки между пальцами Юнги. В ушах звенит от прилива крови, и он впервые благодарен темноте, скрывающей пылающие щёки. Наконец Тэхён полностью переплетает их пальцы и сжимает крепче. Тепло от прикосновений мгновенно разливается по каждому уголку тела Юнги, заполняя даже самые укромные щели. — В тебе есть что-то… что-то, из-за чего я хочу бороться за то, чего желаю, — тихо произносит Тэхён. Юнги слышит улыбку в его голосе, пока собственное горло медленно сжимается от волнения. — Ты такой сильный. Юнги молчит. Не может говорить. Комок в горле сжимает голос, не давая прорваться наружу. Миллион слов застревает на языке, но даже если бы он попытался — ни одно не сорвалось бы. Вместо этого он продолжает смотреть на их сплетённые руки, сжимает ладонь принца сильнее, наблюдает, как в темноте их пальцы сливаются в единое целое, будто невидимая нить сплавила кожу. Картина перед глазами расплывается, и он учащённо моргает, пытаясь удержать слёзы. — Я знаю, тебе трудно увидеть себя моими глазами… но я очень надеюсь… — Тэхён шепчет так мягко, что его дыхание касается лба Юнги. Принц осторожно поднимает его лицо свободной рукой, заставляя встретиться взглядами. Юнги едва различает черты — силуэт плывёт в слезах. Но это неважно. Ему не нужно видеть, чтобы понять. — Очень надеюсь, что однажды… ты хотя бы приблизишься к этому. И в темноте Юнги всё же позволяет себе заплакать. Тэхён либо не замечает слёз, либо делает вид. Что бы это ни было, Юнги благодарен за тишину, снова окутавшую их. Пока он незаметно смахивает влагу с щёк, принц уже прислонился к ложу отца. Взгляд его снова устремлён на короля, но рука… рука по-прежнему крепко сжимает Юнги. Хватка не ослабевает, пока веки Тэхёна не начинают предательски слипаться. Лишь тогда его пальцы медленно выскальзывают из руки Юнги, который и сам уже едва борется с сознанием. Возможно, виной травам, а может, стрессу, наконец отпускающему хватку, — но он и правда почти не спал эти дни. Тепло, дурманящий аромат — всё это валит с ног сильнее, чем усталость. Принц спит спокойно, и Юнги осторожно двигается. Ноги вновь онемели, покалывание разливается по мышцам почти болезненно, когда он приподнимает тело Тэхёна. Мягко опускает принца на плетёные циновки, подкладывая под голову подушку. Тот выглядит безмятежным. Наконец-то исчезли морщины тревоги, застывшие на его лице. Сердце Юнги сжимается при мысли, что придётся оставить его здесь. Позовут ли его снова? Или он не увидит принца долгие месяцы? Юнги не знает. Но сердце рвётся остаться — остаться, пока это возможно. Пока его снова не прогонят. Но это не его место. Тэхён не объяснил, зачем позвал его, — кажется, ему просто нужен был кто-то рядом. Просто присутствие. И уже этого достаточно. Более чем достаточно, чтобы тепло расцветало в груди. А слова принца лишь подлили масла в огонь, заставив сердце биться чаще. Эти ростки чувств разгораются сильнее с каждым словом, но Юнги не в силах им сопротивляться. Почти всегда. С вздохом он нащупывает трость и пытается заставить онемевшие ноги слушаться. Но прежде чем он успевает подняться, чья-то рука впивается в его запястье. Хватка настолько сильна, что Юнги приходится остаться на полу. В темноте их взгляды сталкиваются — Юнги видит страх, прожигающий его насквозь. — Не уходи… — тихо умоляет принц. Голос его дрожит, как осенний лист. — Прошу… Юнги замирает. — Прошу… Отказать он не в силах. Не тогда, когда это молит Тэхён. Не тогда, когда его голос, надломленный до хрипоты, тянет за собой, как прибой — «останься, останься, останься». Сопротивляться бессмысленно. Юнги сидит в темноте королевских покоев — огонь в очаге давно угас. Лишь призрачное мерцание углей потрескивает где-то за спиной. Одна нога онемела от долгой неподвижности, но он не шевелится. Пока не шевелится. В кромешной тишине комнаты тяжёлое, хриплое дыхание бессознательного короля кажется невыносимо мучительным. Среди этого хаоса звуков ровное дыхание Тэхёна почти умиротворяет. Юнги скользит взглядом по принцу, который отказывается покинуть отца. Временное ложе Тэхёна — плетёная циновка у подножия огромной кровати короля. Юнги знает: последние два дня принц провёл здесь же, лёжа с открытыми глазами, ловя каждый вздох отца. «Не уходи…». Эти слова звучат в голове Юнги — тихие, надломленные. Взгляд его скользит по лицу Тэхёна — даже во сне черты напряжены, будто застыли в тревоге. Тревожные морщины, словно вырезанные острым резцом на коже, острые грани, готовые ранить каждого, кто осмелится приблизиться. С тех пор как король вернулся, Тэхён изменился. Принц с открытым, искренним взглядом стал неприступной крепостью. Глаза Юнги блуждают по длинным ресницам, изящному изгибу носа, мягким округлостям щёк — и останавливаются на губах. Слегка приоткрытых, с грустным изгибом, не исчезнувшим даже в забытьи. Принц ворочается, и внимание Юнги притягивают его руки. Длинные, худые пальцы впились в одеяло так, что костяшки побелели. Не успев остановиться, он уже тянется вперёд — палец касается побелевших суставов. Кожа Тэхёна, обычно мягкая, теперь суха от холода, местами потрескавшаяся. Под лёгким, как перо, прикосновением Юнги хватка принца ослабевает. Юнги затаив дыхание ждёт — проснётся ли он? Но ничего не происходит. Ободрённый тишиной, он касается тёплой кожи Тэхёна увереннее, осторожно переплести свои пальцы с его. И в кромешной тьме ночи стук его сердца оглушительно грохочет в груди, словно стремится вырваться наружу.

-o-

Юнги судорожно вздрагивает, пробуждаясь ото сна. Несколько секунд он не понимает, где находится — это не его комната, даже не кровать. Сердце бешено колотится в груди, пока он пытается осознать, что прервало его сон. Сознание проясняется, и он наконец понимает: звук. Тот самый звук, вырвавший его из объятий забытья. Взгляд падает на Тэхёна. Принц снова на коленях у ложа отца, пальцы впились в его руку, будто пытаясь удержать душу в теле. А сквозь пронзительные рыдания Тэхёна прорывается хрип — король, задыхаясь, судорожно ловит воздух, словно рыба на суше. Юнги медленно приподнимается. Широко раскрытыми глазами он наблюдает, как тело короля конвульсивно дёргается. Тот бьётся в припадке, яростно вырываясь из хватки Тэхёна, который изо всех сил пытается удержать его. Жуткое зрелище. Юнги лишь наблюдает, как стражи врываются в покои и оттаскивают Тэхёна от отца. Не успевает мигнуть, как в дверях уже мелькает Чимин — его крики тонут в грохоте суматохи, пока их обоих выдворяют в коридор. И снова Юнги беспомощен. Стоит, как прикованный, глядя, как Тэхён рушится — словно хрустальная ваза, разбитая о камень.   Они не уходят. Тэхён всё так же сидит на холодном полу, прижав колени к груди, и неотрывно смотрит в одну точку. Его руки дрожат, а на лице — неприкрытый страх. Тот страх, что парализует, лишает дара речи и движения. Страх, что пожирает изнутри, не оставляя ни крохи прежнего «я». Юнги отчаянно хочет помочь, но не может. Вчера всё было иначе. Тогда Тэхёну требовалось лишь присутствие — и Юнги дал ему это. Но сейчас? Сейчас всё иначе, и он остаётся на месте. Стоит напротив принца, прислонившись к стене, не сводя с него глаз. Это всё, что он может сейчас. Следить. Следить, чтобы Тэхён не натворил глупостей, пока за стеной пытаются спасти его отца. Вечность проходит, прежде чем дверь снова открывается. Тэхён мгновенно вскакивает, нависая над Чимином, чьё лицо выдаёт крайнюю усталость. — Впусти меня, — требует принц, и в его голосе — стальная острота, ядовитый подтекст. Такого Юнги ещё не слышал: нежный принц исчез, растворился в этом хриплом шепоте. — Тэхён, — тихо говорит Чимин, — сейчас он снова спит. Принц не отступает ни на шаг. Он возвышается над Чимином, используя каждый сантиметр своего роста, но дрожь в руках выдаёт его. Страх. Тот самый, что грызёт рёбра изнутри, превращая кости в песок. — Я сделал всё, что мог… — Тело Тэхёна трепещет, будто лист на ветру. — Пока он жив… но… — Голос обрывается, превращаясь в хриплый шёпот. — Может не дожить до завтра.