Венец из змей

Когда Молли ушла из кухни, Лалия задержала взгляд на оконном стекле. Снаружи всё ещё было светло, но небо медленно наливалось тяжёлым, свинцовым оттенком. В воздухе чувствовалось что-то… неуловимое. Не запах, не звук — ощущение, как будто реальность чуть-чуть сдвинулась. Почти целый день она заставляла себя делать обычные вещи. Почистила кладовку. Перебрала мешок с картошкой в погребе. Вынесла старые банки, которые так и не пригодились за прошлую зиму. Всё — чтобы заглушить мысли. Но они возвращались. Густые, тягучие, как смола. На лестнице скрипнула ступень — кто-то из братьев вернулся из сада. Снова тишина. И снова Лалия поймала себя на том, что вслушивается, как будто от шума шагов зависит её дыхание. Что с ней стало? Она поднялась в свою комнату. Вещи стояли на тех же местах, как и в детстве. Только она сама была уже другой. Сев на кровать, она обвела взглядом комнату и заметила на тумбочке свою палочку. Простой, строгий орех с сердцем из фениксового пера. Она всегда держала её поближе в последнее время — даже ночью, под подушкой. Смешно. Она сидела на кровати, сгорбившись. Палочка всё ещё была в руке, холодная, как змея в ожидании. Тишина в комнате звучала гулко, и от этого воспоминания пришли легко. Иногда проще всего спрятаться в прошлом. Она вспомнила, как на третьем курсе  играла свой первый матч по квиддичу. Тогда это была просто игра. Без политики, без страха. Гриффиндор против Слизерина — вражда факультетов была почти ритуальной, но у них с близнецами и Джинни всё оставалось честно. Она летала наперегонки с Фредом, и тот потом смеялся, когда она врезалась в стойку ворот и прокляла его на три дня. Джинни, взъерошенная, с раскрасневшимися щеками, кричала ей с другой стороны поля, подбадривая — даже несмотря на то, что они были «враги» по цвету галстука. После матча они всегда собирались в одной и той же кладовке. Джинни прятала шоколад, Фред — сливочное пиво, а Лалия притаскивала плед. Там, в тусклом свете палочек, под шорох метлы завхоза и смех, всё казалось простым. Правильным. Таким, каким и должен быть мир. Она вспомнила, как сдала ЖАБА  в Хогвартсе и не знала, что делать с жизнью. Пока однажды не получила письмо от Чарли. Его знакомый магозоолог уехал в Китай, и освободилось место. Он не спрашивал — он просто знал, что это для неё. «Ты будешь в порядке, Лали» — написал он. И они действительно уважали. Особенно Таэри, её первая подопечная. Умная, старая самка Украинского железнобрюхого. Её чешуя сверкала в лучах солнца, как обугленное серебро.  Лалия проводила с ней часы, разговаривая шепотом, наблюдая, как она дышит.  Тогда ей казалось, что всё только начинается. Что будет путешествовать. Писать исследования. Может, однажды заведёт семью. И пусть родная мать давно исчезла, и отец погиб — у неё была работа, небо над головой, и Таэри, с которой не нужно было притворяться. Но затем… всё стало иначе. Сначала — слухи. Потом нападения. Министерство пало. Лица друзей исчезали из газет, а потом и из памяти. Каждый день приносил новые новости — хуже, чем вчера. Она не верила, что начнётся война. До самого конца в ней жила глупая, но упрямая надежда: Поттер справится. Они что-то придумают. Никто не может проиграть, если с ним — Гермиона и Рон. Если рядом Орден. Но Гарри погиб. Фред погиб. Джинни… Она почувствовала, как горло сжалось. Даже сейчас это казалось бредом. Как может мир идти дальше, когда Джинни нет? Она осталась жива. Как эхо. Работать уже было негде — драконы были переданы под контроль нового режима, многие исследователи исчезли. И она, Лалия Пруэтт, вдруг оказалась ничем. Просто выжившей. Она встала с кровати и подошла к окну. Склонив лоб к стеклу, смотрела на пустой сад. На серое небо. Жизнь закончилась, и началась другая. Та, где никто не говорит вслух имя того, кто её уничтожил. И где теперь ей суждено стать частью его плана. Но пока ещё оставалось время. Ещё не сегодня. Её пальцы дрожали, но взгляд оставался холодным. Она видела отражение в стекле — свои глаза. Те же голубые, но… чужие. Лалия натянула старый вязаный кардиган, который когда-то принадлежал Фреду — теперь его носили по очереди, кто нуждался в тепле. Подол немного мешался, рукава были слишком длинны, но в этом и было что-то правильное. Как будто она снова дома. В детстве. Спускаясь по лестнице, она слышала негромкие голоса на кухне. Стало непривычно тепло — будто из долгой зимы она на секунду вышла в лето. На кухне, за массивным столом, сидели Чарли и Перси. Первый выглядел так же, как и раньше — широкоплечий, чуть небритый, с обветренным лицом, будто даже Нора не могли полностью спрятать его от румынского солнца. Второй… постарел. Стал тоньше, строже. В его глазах жила усталость. Но когда он увидел Лалию, на его лице мелькнула сдержанная, но искренняя улыбка. — Лалия, — сказал Перси, вставая. — Рад тебя видеть. — Я тоже, — честно ответила она. — Давно не виделись. Они обнялись неловко. Когда-то они сторонились друг друга — он был зануда, а она — слишком язвительная, чтобы это терпеть. Но сегодня… этого было мало. Сегодня они были просто семьёй. Всё остальное стерлось. — Садись, — бросил Чарли, — чай ещё горячий. Она села между ними, поджав под себя ноги, как в детстве. Минуту никто не говорил — только чайник булькал в углу, пахло мятой и тостами. — Мама сказала, тебе пришло письмо, — наконец нарушил тишину Чарли. Его голос был сух, но в глазах тлел гнев. Лалия взглянула на него и кивнула. — Да. И, похоже, я не просто в списке. Я — одна из претенденток. Выбранных. Я так думаю.  Чарли резко поставил чашку на стол, и фарфор задребезжал. — Это… — он стиснул зубы, — это же чертова ярмарка. Они устраивают отбор, как будто выбирают… кобылу. Это мерзко. — Я в курсе, — спокойно сказала она. — Ты думаешь, мне приятно? — Ты должна отказаться, — вмешался Перси. Его голос был напряжённым, чуть хриплым. — Есть способы… мы прятали людей и от худшего. Мы можем придумать что-то. Лалия усмехнулась — сухо, устало. — И что? Вы меня спрячете в чулане? Переоденете в сквибку и будете прятать под лестницей? Он найдёт. И знаете, что будет потом? Он сожжёт весь дом. Всех нас. И меня в том числе. Чарли закрыл лицо ладонями и глубоко выдохнул. — Я не могу в это поверить, Лали… — А я не могу поверить, что всё это — реальность, — прошептала она. — Что Гарри нет. Что Джинни нет. Что Молли сходит с ума от страха каждый раз, когда слышит шаги за дверью. Они замолчали. Чарли смотрел на неё, будто не узнавал. А потом тихо сказал: — Он не получит тебя. Даже если ты пойдёшь туда. Он не сможет сломать тебя. Обещай мне. Лалия посмотрела на него. И кивнула. — Обещаю. Но внутри она уже не была уверена. Что хуже: быть сломанной — или сдаться самой? Они всё ещё сидели за столом — трое, уставших, будто из разных эпох.  После тяжелого разговора тема сама собой сменилась. Вспомнили про старые школьные проделки, про то, как Джордж однажды пытался окрасить волосы Чарли в салатовый, а тот случайно наложил ответное заклятие и превратил себя в ежа. Перси даже усмехнулся. Тишину вдруг разорвал резкий грохот снаружи. Все в ту же секунду замерли. Чарли вскочил, рука уже потянулась к палочке. Перси напрягся, а Лалия почувствовала, как её сердце забилось громче, чем звук за окном. Проверка? Пришли за ней? Или кто-то донёс? — Тише, — прошептала она. И тут с хлопком в дом влетели Билл и Флёр, едва не снеся дверной проём. — Что за… — выдохнул Чарли и тут же вскочил. — Вы с ума сошли?! Вы хотя бы предупредили бы! Маякнули! Дали знак! Мы думали, это облавщики! — Ты сам себя слышал? — Билл бросил на него насмешливый взгляд. — Ты бы ещё баррикаду у камина соорудил. Всё нормально. Он обнял Чарли, хлопнув его по спине, потом повернулся к Лалии. — Я узнал. Мы услышали, что тебе… пришло письмо. Хотели убедиться, что ты в порядке. — Пока — да, — коротко ответила она. Тем временем Молли уже стояла в обнимку с Флёр. Несмотря на многолетнюю недоверчивость, теперь её руки крепко держали девушку. Лалия заметила, как мать семейства быстро вытирает глаза. — Мама, ну что ты, — тихо сказала Флёр. — Всё хорошо. — Я рада, что вы добрались. Хоть кто-то пришёл… — Молли вздохнула. — Вы всегда входите, как буря? — Только когда скучаем, — ответил Билл с лёгкой усмешкой. Лалия подошла к Флёр и обняла её. Она всегда нравилась ей — светлая, тёплая, мягкая. И главное — она была одной из тех, кто научил Лалию жить, а не просто выживать. — Мы должны что-то приготовить, — Молли уже металась по кухне, как ураган, ловко подхватывая полотенце, нож и корзину с яблоками. — Нужно, чтобы все поели. Чтобы ты, Лалия, поела. Ты выглядишь бледнее, чем Флёр зимой. — Я вообще-то бледная и летом, — фыркнула Флёр, но мягко, почти по-домашнему. Её акцент всё ещё слышался, но уже не звенел так резко, как раньше. — Я помогу, — поднялась Лалия, но Молли тут же прижала её обратно к стулу ладонью на плечо. — Сиди. Сегодня ты отдыхаешь. Хоть один вечер. Ты услышала? Лалия хотела возразить, но почувствовала, как ладонь тёти дрожит. Сдержалась. Просто кивнула. Флёр уже доставала тарелки. Перси с неожиданной деловитостью начал нарезать хлеб. Чарли колдовал над котелком — старым, исцарапанным, но всё ещё надёжным. Запах тушёных овощей начал наполнять кухню. — Помнишь, как раньше собирались на Рождество? — вдруг сказал Перси, не отрываясь от хлеба. — Все, даже папа, приходили за стол, спорили, кто как украл закуску с тарелки. — А ты всегда наводил порядок, — усмехнулся Билл. — Даже на праздничном столе. — Кто-то должен был. — Я тогда уже знала, — тихо сказала Лалия, — что порядок — это твоё любимое. И что вы все — моя семья. Даже если я со своим Слизерином была вам как заноза. — Ты никогда не была нам занозой, — серьёзно ответил Чарли. — Ты была нашей. Просто… по-своему. Они расселись за столом, когда солнце уже садилось за холмами. В доме было тепло, пахло тушёными яблоками и чем-то ещё — родным. Флёр, сев рядом с Лалией, накрыла её руку своей ладонью. — Ты не будешь одна, ma chère. Даже если ты будешь там. Мы найдём, как связаться, как помочь. Не всё потеряно. — Завтра, — тихо сказала Лалия, — я просто должна пройти через это. Как будто это экзамен. Только от него зависит больше, чем от всех моих СОВ и ЖАБА вместе взятых. — Завтра, — повторил Чарли, — ты не забудь, кто ты. А всё остальное — переживём. Вместе. Молли поставила на стол котёл с тушёным и села рядом с Артуровым пустым местом. Она вздохнула, вытирая руки о фартук. — Он скоро будет. Сказал, немного задержится. У Пожирателей какие-то учёты в министерстве. Они не поднимали темы письма напрямую. Оно висело в воздухе, как дым — тяжёлый, едкий, но пока не удушающий. Они просто были вместе. Пока могли. Пока их не разорвало на части в следующую ночь.

***

Для девушки утро началось слишком рано. Рассвет только-только просачивался в окна, рисуя силуэты мебели. Где-то наверху хлопнула дверь. Скрипнула лестница. Лалия лежала с открытыми глазами, даже не пытаясь притвориться, что спит. Она не помнила, когда именно задремала. В какой-то момент шум вечернего разговора, мягкое тепло и притуплённая тревога просто схлынули — и всё. Сейчас в её голове было так же тихо. Тревожно тихо. Она встала, обулась, прошла к умывальнику и плеснула себе в лицо холодной водой. Посмотрела на себя в старенькое зеркало с трещинкой в углу. Та же кожа, те же черты. Только глаза — как у зверя, который знает, что его ведут на бойню, и всё равно идёт. Она переоделась в обычное: тёмно-синюю водолазку, штаны из плотной ткани. Волосы заплела в нетугую косу. Всё, как всегда. Как будто впереди обычный день. Как будто она поедет к драконам. Снизу доносился запах кофе и чего-то мучного. На кухне уже была Молли — с кругами под глазами, в потёртом фартуке. Она, как всегда, варила завтрак на полроты: яйца, тосты, каша, чай, джем. — Доброе утро, — хрипло сказала Лалия, садясь за стол. — Доброе, девочка моя, — Молли развернулась и тут же поставила перед ней тарелку. — Ты почти не ела вчера. Сегодня поешь. И выпей вот это, — она сунула ей в руки кружку чая с чем-то тёплым и пряным, — чтобы руки не дрожали. — Спасибо, — только и ответила Лалия. В этот момент на кухню вошёл Чарли, в старом свитере с драконом и мрачным взглядом. Он кивнул сестре, обнял Молли и сел напротив. — Всё собрала? — спросил он негромко. — Почти. Только самое нужное. Я не думаю что я надолго. — А что может быть нужным в таком деле? Молли шикнула на него, но без злости. Просто устало. Флёр поставила на стол ещё кружки. Артур спустился с тихим, хриплым “доброе утро”, поцеловал жену в щёку и сел рядом с Лалией. Просто положил руку на её локоть. Она не отдёрнулась. — Когда ты выйдешь за порог, — сказал он, — знай, что ты всё ещё наша. Кто бы там что ни говорил. Лалия кивнула. Она не сказала ни «спасибо», ни «я вас тоже люблю». Только это маленькое движение головы.  Все снова собрались за столом. Как когда-то. Как будто не было писем с чёрными печатями. Как будто всё ещё можно было отмотать назад — к тем временам, когда на завтрак опаздывали только потому, что кто-то заколдовал лестницу, а не потому, что не смог проснуться. Молли положила ещё ложку каши Лалии, хотя та не просила. Чарли налил себе кофе, сделал глоток, поморщился — и всё равно продолжил пить. Билл с Флёр делились между собой гренками, Перси с рассеянным видом изучал газету, не читая ни слова. Были почти все. Почти. Не хватало троих. Места напротив остались пустыми — не потому, что о них забыли. А потому, что память о них была слишком ощутимой. Почти физической. Джинни всегда садилась у окна, ближе всех к свету. Всегда с распущенными волосами, в пижаме, из которой торчал край тренировочной формы. Всегда первой съедала всё, что можно было есть руками. Рон — рядом с ней. Никогда не сразу просыпался, всегда чесал затылок и бубнил что-то про сны, которые не запомнил. Смеялся громко, неловко, но по-настоящему. А Фред… Фред всегда шумел. Всегда говорил за двоих. Джордж, поначалу молчаливый, словно разогревался от его энергии. Они были неразделимы. Теперь Джордж не приходил. С тех пор как Фред погиб, он будто перестал быть. Забросил магазин. Перестал изобретать. Даже письма отвечал холодно, формально, сухо. Его голос звучал как эхо — и как будто не его. В последний раз он появлялся в Норе почти год назад. Ушёл раньше, чем наступил вечер, оставив после себя тишину, которая давила сильнее, чем одиночество. Быстро доев — скорее из чувства долга, чем из голода, — Лалия отставила тарелку. Еда не лезла в горло, но она не хотела, чтобы Молли волновалась ещё и об этом. Всё в этом утре казалось — как расстрел. Она села у окна. Окно скрипнуло под её рукой. За стеклом расстилалось поле, блеклое от утреннего тумана, и дорожка, по которой вот-вот кто-то придёт — или не придёт. Лалия надеялась, что не придёт. Что случится ошибка. Что в списках пересмотрели, и кто-то сверху решил: “Нет, не она.” Что у них нашлась другая — краше, тише, податливее. Что дверь останется закрытой, и всё это было лишь игрой воображения. Но чем дальше она думала, тем сильнее поднималось что-то другое. Отвращение. Жгучее, липкое. Если я ему подойду, если выберет меня — это будет не честь. Это будет приговор. Мерзость этой мысли сидела под языком. Лалия чувствовала, как всё в ней — тело, кожа, даже дыхание — отзывается отторжением, как будто организм сам пытается отвергнуть то, что приближается. — Тебе нужно переодеться, — прозвучал голос Молли за спиной.  В комнату, где ещё вчера они смеялись за ужином, Молли принесла старый чемодан. В нём — платья, сшитые ещё до войны. Скромные, но с характером. Ни золота, ни шёлка, ни кружев. Она выбрала тёмно-бордовое. Без украшений. С плотной тканью, длинным рукавом, высоким воротом. Ни грамма открытости. На всякий случай. — В этом ты будешь невестой? — спросила Флёр с еле уловимой грустью. — В этом я буду мученицей, — ответила Лалия. Она заплела волосы, заправила прядь за ухо. В зеркало не смотрела. Боится увидеть в нём кого-то, кто уже не она. К полудню во дворе раздался тихий треск. Две фигуры в чёрных мантиях стояли у калитки. Ни одного слова. Они просто смотрели. Ждали. — Всё, — сказала Лалия. — Молли, не провожай. Мне не нужно, чтобы ты это видела. Но Молли всё равно пошла за ней до порога. Молча. Без объятий, без слёз. Только положила ладонь на её спину — так, как делала это всегда, когда Лалия была ещё маленькой и боялась идти к врачу. — Возвращайся, — сказала она. — Пожалуйста. Шаг за порог. Мгновение. Холодный воздух ударил в лицо. Чёрные фигуры повели её вперёд — не касаясь, но обступая с обеих сторон. Как стража.  Треск. Мир перевернулся, сжался, распался — и снова сложился во что-то чужое, сырое, пахнущее хвоей и потом. Лес. Первая остановка. Она прибыла.

***

Густые, неподвижные деревья возвышались к небу. Листья не шевелились. Воздух был густой, вязкий. Свет туда не проникал — даже в полдень. Лишь тусклое мерцание с факелов, расставленных вокруг выжженного круга в центре. Именно здесь, по легенде, Тёмный Лорд в первый раз заключал союзы. Здесь была произнесена первая клятва, что кровь важнее чувств, а потомство — важнее свободы. Теперь сюда привели их. Лалия стояла среди других девушек. Около двадцати. Все — чистокровные. Почти. Беллатриса вышла из тени, будто возникла из самого мрака. На ней была тёмная мантия, обтягивающая, с металлическим наплечником на левом плече. В руках — серебряный кинжал, тонкий, как игла. За ней — двое пожирателей несли чёрный кубок, внутри которого мерцала жидкость, будто чёрнильная. — Сегодня, — сказала Беллатриса с холодной улыбкой, — мы начнём отбор. Её голос был ясен, без истерики. С возрастом в ней осталась лишь выверенная жёсткость. Она больше не кричала. Не играла. — Каждая из вас пройдёт к Кубку Родословной. Каждая отдаст кровь. И Кубок покажет: достойны ли вы быть продолжением нашего Лорда. Если древо будет нечистым — вы будете очищены. Лалия ощутила, как что-то холодное стекает по позвоночнику. Беллатриса подошла к первой девушке — хрупкой, блондинистой, кажется, из рода Мулкейн. Разрез — быстрый и нежный. Капля упала в кубок. Кубок засветился бледно-золотым. Над ним возникло магическое древо — имена, ветви, чистые линии. Беллатриса кивнула. Пожиратели отступили. Девушка осталась жива. Вторая — не была так удачлива. Её кровь окрасила кубок багрово. В ветвях древа появилась тёмная нитка — имя перечёркнутое. Беллатриса даже не посмотрела на неё. Один взмах палочки — и тело девушки рухнуло, как тряпичная кукла. Никто не вскрикнул. Никто не двинулся. Когда очередь приближалась к Лалии, в ней не было паники. Была пустота. Если умру — значит, не подошла. Если выживу — значит, всё только начинается. И она сделала шаг вперёд.