Звезда в его руках

Всё произошло слишком быстро — и слишком знакомо. Докча падал. Его тело, будто сломанная марионетка, обмякло в воздухе, а следующий миг окрасился белым от боли и рывка. Он не слышал, как кто-то выкрикнул его имя. Не знал, кто поймал его в последний момент. Лишь глухая тишина внутри, замкнувшаяся, как дверца сейфа. А в это время... Рей застыл. В прямом смысле слова — как статуя, отлитая из тьмы и света. Всё внутри него замерло, пронзённое ледяным осознанием. Он. Опять. Не. Успел. Грудь сжалось, дыхание исчезло. В голове, как отбойный молоток, забились мысли: Я снова не защитил его. Я снова был слишком медленным. Я... снова бесполезен. Мир вокруг будто перестал двигаться. Всё растворилось в звуке крови, стучащей в висках. Искра в глубине глаз вспыхнула. Сначала глухо. Потом — с силой звёздной вспышки. Эта последняя катастрофа. Этот жалкий, чертовски пафосный "герой", Ю Джун Хек. Рей стиснул кулаки до хруста. Где-то на краю поля зрения мерцали окна системы, что-то беспокойно сигнализируя, — но ему было всё равно. Его уже не волновали предупреждения, лимиты или вероятности. Он сорвался с места, как внезапный шквал — без предупреждения, без малейшей тени колебания. Только вспышка движения, и следом — тонкая взвесь пыли, повисшая в воздухе, будто само время не посмело догнать его. За спиной с глухим, почти хищным звоном распахнулись две пары крыльев. Они выстрелили из плечевых лопаток, как лезвия, блестя в тусклом свете. Перья были тяжёлыми и живыми, отливали металлическим синим и вороньим чёрным — как шлифованные осколки ночного неба. С каждым взмахом воздух дрожал, завихрялся, пел, будто сам мир чувствовал приближение беды. Запястья покрылись тенью — чернильной, живой, как дым, просачивающийся под кожу. Ногти вытянулись, утончившись, и обрели форму когтей — не грубых, а безупречно выточенных, как будто их вырезали из оникса. Он был бы красив. Беспощадно, хищно, завораживающе красив — как гроза над беззащитным полем, как волна, готовая смести берег. Но в его облике была та красота, которую не хочется встретить — не вблизи, не ночью, не одному. Он был катастрофой. Катастрофой с горящими ледяными глазами, в которых не было гнева — только цель. Только решимость. Только боль, обернувшаяся холодной, выверенной яростью. В следующее мгновение он исчез и появился вновь — уже перед ней. Перед взрослой Шин Ю Син — монстром, что осмелился убить его звезду. Он не закричал, не предупредил, не остановился — он просто ударил. Первый удар пришёлся прямо в грудь. Она не успела блокировать. Гулкий звук её падения отозвался эхом по земле, воздух рванулся прочь от точки столкновения. Почва треснула, пыль взметнулась, и даже деревья вокруг вздрогнули, будто от ужаса. Второй удар — вскользь, но уже с паникой в её взгляде. Она уклонилась. С трудом. Почти на инстинктах. Уже не как охотник — как тот, кто впервые в жизни понял, что может умереть. Потому что перед ней стояло нечто. Не просто враг, не просто разъярённое существо. Она видела перед собой тень из глубин бытия. Что-то древнее, погребённое под слоями времени и боли. Что-то, что знало смерть — знал её вкус, её дыхание, её касание. И жило не вопреки ей — а вместе с ней. И это нечто сейчас смотрело прямо в её душу. И душа дрожала. Рей двигался как буря — неуправляемая, первобытная, красивая в своей разрушительности. Он не сражался. Он выжигал. Сам воздух дрожал от плотности силы, проносящейся в его следе. Пространство ломалось под тяжестью его ударов, как тонкое стекло под криком. Волны чистой энергии, холодной и беспощадной, срывались с его рук, сметая монстров, созданных катастрофой, словно они были лишь тенями в огненном вихре. Каждое его движение было не боевым приёмом — это было осуждение. Как приговор, написанный молнией. Как кара за то, что коснулись его звезды. Он не думал, не рассчитывал — он становился самим воплощением ярости, вылепленным из боли и решимости. Его движения были неистовыми, но точными. И всё это время — он не замечал боли. Он был ранен. Глубоко. Множественно. Кровь, густая и тёмно-алая в закатном свете, стекала по его рукам, капала с подбородка на землю, где мгновенно испарялась, оставляя после себя тлеющие, как угли, следы. Воздух вокруг него был пропитан запахом озона и жаром, будто сама земля чувствовала его боль — и отзывалась дрожью. Но он не сбивался. Не шатался. Не замедлялся. Не спотыкался. Тело протестовало, дергалось под тяжестью повреждений, словно каждое движение шло против воли плоти, но в его походке не было ни тени слабости. Только неумолимая поступь, точная и смертоносная. Его шаги звучали в наступившей тишине, как удары сердца вселенной, которая больше не могла отвернуться. Боль будто не могла его настичь. Словно он уже был за её пределами — где-то там, где осталась лишь цель. И огонь внутри, сжигающий всё прочее дотла. Он был за пределами боли. За пределами сомнений. Он был бурей. И буря знала только одно: уничтожить всё, что осмелилось сломать свет. Возле деревьев, в глубине выжженной кромки леса, Ю Джун Хек и Ли Сольхва замерли. Ветер шевелил дым и пепел в воздухе, искажая очертания разрушенного пространства, словно сама реальность колебалась от перенапряжения. Они не могли подобрать слов. Перед ними разыгрывалась сцена, которую невозможно было описать — сгусток ужаса, гнева и силы, принявший форму человека. Или того, что когда-то было человеком. — Кто... это?.. — прошептала Ли Сольхва, едва слышно. Словно боялась, что голос привлечёт внимание существа. Воздух вокруг был тяжёл, как перед бурей, и каждый вдох будто впитывал пепел и страх. Ю Джун Хек молчал. Его взгляд был прикован к фигуре в центре хаоса. Рука медленно сжала рукоять меча — привычное движение в попытке обрести контроль. Но даже оружие в его руках сейчас казалось… бесполезным. Потому что то, что стояло там, среди клубов пыли, искр и разломанного неба — не поддавалось логике. Это существо было за гранью. За пределами понимания, меры, страха. Когда бой достиг апогея, и Рей, окровавленный, но всё ещё воплощённый гнев, заносил руку для нового удара — пространство вспыхнуло. Вокруг него, будто по щелчку, закружились сотни искр — сверкающих, звенящих, необузданных. Искры вероятности. Их было слишком много. Гораздо больше, чем должно быть. Тело Рея вздрогнуло — рвано, словно от удара током. Искры пробежали по крыльям, плечам, груди. Они проникали в него, неся невыносимое напряжение. Он откинулся назад, будто от тяжести всего, что на него обрушилось. Раны, доселе будто загнанные в тень его ярости, теперь напомнили о себе — резко, жёстко. Каждая — будто раскалённый нож под кожей. А теперь к ним прибавился шквал вероятностей — как тысячи голосов, шепчущих возможные исходы, каждый ужаснее другого. Он замер. Его дыхание сбилось, как у человека, тонущего в невидимом шторме. Словно вся его суть — и плоть, и пламя, и боль — треснула. С усилием, почти в мучении, он выдохнул. Тихо. Почти жалобно. Воздух дрожал. Он поднял взгляд. Пустой. Прожигающий. Катастрофа напротив — взрослая Шин Ю Син — в этот миг не была победителем. Она была просто свидетелем чего-то, чему не место в этом мире. И в следующее мгновение Рей исчез. Не взорвался, не обратился в пепел. Он просто... растворился. Как мираж, которому не суждено было остаться. Осталась только воронка пустоты, обугленные камни под ногами — и тишина, которая почему-то была страшнее любого крика. Катастрофа тоже исчезла. Не стремительно — рвано, судорожно. Она сбежала. Словно почувствовала, что столкнулась не с врагом, а с приговором. Она ещё была жива. Израненная, трещинами в теле и духе. Но она уйдёт. Она должна была закончить то, ради чего пришла. Даже если теперь она дрожала от мысли о новой встрече с этим… существом. Битва продолжалась ещё долго. Даже после того, как вернулся Докча — измученный, охваченный решимостью — силы всё ещё были неравны. Катастрофа, несмотря на раны, оставалась смертельно опасной. Но теперь они знали: этот ужас, хоть и исчез, существует. И может вернуться. Благо… всё закончилось. Или, по крайней мере, так казалось. Когда Докча, с лицом, затенённым остатками гнева, добрался до доккеби — "личная встреча" — он выместил остатки ярости на нём, после чего выдохнув, он наконец позволил себе остановиться. Когда всё было закончено, он выдохнул еще раз — тяжело, медленно. Небо уже потемнело, и где-то вдалеке начали загораться звёзды. Обещание, данное девушке, ещё держалось в его сердце — как последний якорь. На краткий миг он позволил себе расслабиться. Возвращаясь к группе, Докча чувствовал, как с каждым шагом в груди нарастает странное, едва уловимое напряжение. Словно тонкая, почти незаметная нить беспокойства натягивалась между рёбер, тянулась глубже, держа сердце в мёртвой хватке. Вроде всё было на своих местах: Ю Сан А поправляла выбившиеся пряди, Шин Ю Син и Ли Гиен что-то тихо обсуждали, переглядываясь, кто-то перебирал аптечку, кто-то проверял повреждённые артефакты. Воздух наполнился запахом пыли, крови и прожжённой магии — постбоевой тишиной. Но… Докча вдруг резко остановился, как будто что-то невидимое вонзилось в него изнутри. Его взгляд рванулся влево, потом вправо. Он сканировал группу: лица, позы, силуэты. Привычное подсознательное «проверка состава» застряло в петле. Картинка перед глазами не складывалась в привычную мозаичную полноту. Чего-то не хватало. Кого-то. Имя вспыхнуло внутри, как холодная вспышка молнии. Рей. Мельчайший импульс — и по позвоночнику скользнула дрожь. Не физическая — глубинная, интуитивная. Он снова обвёл глазами всех. Медленно. С предельной внимательностью. Но… нет. Его не было. Ни голоса. Ни тени. Ни едва заметной фигуры в углу. Пусто. Воздух стал плотнее, словно натянутый купол. Солнце за облаками потускнело. Даже ветер, что тянул запахи крови и пепла, будто зашептал что-то тревожное, недосказанное. Докча сжал пальцы в кулак, ногти впились в ладонь. — Где Рей? — голос его прозвучал резко, отрывисто, будто вырванный изнутри. Некоторые из спутников растерянно переглянулись. Кто-то не понял, о ком речь. Но те, кто знал — те, кто видел — пожали плечами. Неуверенно. Осторожно. — Прости… я не видела его, — тихо проговорила Ю Сан А, нахмурившись. Её взгляд на миг потерял фокус, будто она пыталась отмотать в памяти последние минуты. — Может, он просто... отошёл? Ты ведь сам сказал ему не вмешиваться. Слова повисли в воздухе, мёртвым грузом. — Мне показалось, он пошёл в ту сторону… — Шин Ю Син указала в сторону выжженного леса. — Там был Аджуси. Но... разве вы не были вместе? Докча хотел сказать «да». Хотел убедить себя, что просто пропустил его взглядом. Что Рей стоит где-то за спинами, как обычно — молча, в тени. Но внутри всё сжалось. Нет. Он не видел его после битвы. Ни единого следа. Он перевёл взгляд на Ю Джун Хека, что стоял чуть поодаль, хмурый, молчаливый и со скрещёнными руками. Их глаза встретились. — Ты его не видел? — Докча не задал вопрос вслух, но тот прозвучал отчётливо в тишине между ними. Ю Джун Хек отвёл взгляд. Напряжённо. Медленно. И отвернулся. — Не знаю, кто это был, — пробормотала Ли Сольхва спустя паузу. — Но… в какой-то момент… появилась сущность. Не человек. Не монстр. Слишком... иное. С крыльями. Слишком яркое. Слишком... неестественное. Слово повисло, как приговор. Ли Сольхва опустила глаза. Её губы дрогнули, но она промолчала. В её лице застыла тень понимания. Крылья. Холод прошёл по коже. Неужели... чёрт, это точно был Рей. Мысль, которую он до этого отгонял, теперь вонзилась прямо в сердце. Мысли ураганом метались в голове, а эмоции стискивали грудь, но лицо снаружи все оставалось таким же спокойным и сосредоточенным. — Я... ушла раньше, — тихо начала беловолосая девушка, её голос почти терялся на фоне шороха ветра. — Но помню... Вокруг него были искры. Очень много искр. Они не просто мерцали — они жили, — в её голосе проскользнуло что-то тревожное, — будто... будто это была не сила. Будто они что-то требовали. Может, это была часть его способностей? — добавила она, но в её интонации не было уверенности. Скорее — попытка найти хоть какое-то объяснение. Докча замер. Слово искры врезалось в сознание, как лезвие. Его дыхание сбилось, грудная клетка будто заперлась, не давая вдохнуть. Искры. Он знал. Он чувствовал, что это значит. Ограничения. Рывок силы, разрывающий тело изнутри. Когда грань между возможным и невозможным стирается ценой самого себя. — Насколько много? — его голос прозвучал хрипло, сорванно. Не просьба — мольба. — Очень, — отозвался Ю Джун Хек, не поднимая глаз. — Слишком. Они начали его… пожирать. Я это видел. Он больше не контролировал их. Они шли сквозь него. Как будто он... не должен был существовать в этом состоянии. Тишина повисла над группой. Даже ветер на миг стих, как будто испугался сказанного. Внутри Докчи что-то оборвалось. Его разум рванул вперёд раньше тела. Мысли вспыхнули, как короткое замыкание. Нет. Нет. Нет. Не так. Не теперь. Он сорвался с места, не сказав больше ни слова, ни объяснения. Просто исчез в сторону, где обломки, пыль и запах выжженного леса ещё хранили отголоски присутствия того, кого больше никто не видел. Воздух за его спиной дрогнул. И в этом дрожании был страх. Не за себя. А за него. Он бежал. Потому что знал. Если искры активировались... значит, Рей использовал запрещённую силу. Значит, снова пострадал. Возможно — в том же состоянии, как в том звёздном пространстве, когда его тело было изломано, а сознание — тонуло в безмолвной тьме. Он снова пострадал. Из-за меня. И на этот раз — Докча не допустит, чтобы тот остался один. Лес встретил его не шорохом листвы и птичьими голосами, а удушающей, глухой тишиной. Это была не жизнь, а отголосок смерти. В воздухе всё ещё висел запах сожжённой древесины, обугленной плоти и искажённой энергии. Тревожная дрожь пробегала по земле, будто даже сама природа не успела остыть после недавнего всплеска силы. Ветви деревьев были опалены, с краёв — покрыты серой золой, и при каждом порыве ветра в воздух поднималась лёгкая дымка угля. Мягкий мох под ногами не издавал звука — как будто и он затаил дыхание. Докча двигался быстро, глаза сканировали каждую тень, каждую трещину между стволами. Он не помнил, когда перестал идти и начал бежать снова — просто его тело подчинилось зову, исходившему не от мыслей, а от боли внутри груди. Он знал, что Рей не может быть далеко. И всё же каждая минута без него казалась вечностью. Но каждая секунда без него становилась иглой под рёбра. Хуже, чем ожидание, — неуверенность. Ветки царапали лицо, оставляя тонкие следы, листья хватались за одежду, как руки потерянных теней, пытаясь замедлить его — но он не останавливался. И тогда — услышал. Хрип. Выдох. Почти неслышный, но для Докчи он прозвучал, как удар колокола в тишине мира. Он свернул резко, пробравшись сквозь заросли. И там — среди обугленных остатков леса, где мох был пробит чёрными трещинами, а валуны расколоты от взрывной энергии — он увидел его. Рей. Он сидел, прислонившись к валуну, будто просто выбился из сил. Но тело его было изранено — истонченное, а его руки дрожали. Крылья — нет, обломки крыльев — были наполовину распущены и покрыты тонкими линиями повреждений, местами — рваными, с каплями алого, уже впитавшимися в ткань одежды и перья. Голова Рея была склонена, пряди волос прилипли ко лбу от пота и крови. Его грудь тяжело поднималась, дыхание сбивалось, а пальцы… пальцы царапали землю под собой, будто искали опору — не физическую, но ту, которая могла бы удержать его здесь. В этом мире. — Рей… — Докча выдохнул. И его голос дрогнул, хриплый, срывающийся на шепот, наполненный тем, чего он обычно скрывал — волнением. Страхом. Настоящим, живым. Созвездие не отреагировал сразу. Будто звук пробивался к нему сквозь толщу воды. Сквозь шепот искр, которые всё ещё вились по коже, неоновыми прожилками расходясь по венам. Его глаза были полуоткрыты, в зрачках — блуждающий, стеклянный свет, отголосок чего-то далёкого. Того, где боль давно превратилась в привычный пейзаж. Докча медленно подошёл, ощущая, как с каждым шагом его собственное сердце стягивается тугой петлёй. Запах гари, крови, озона... и чего-то иного, необъяснимого — будто сама ткань реальности недавно здесь дрожала и рвалась. Он опустился на колени рядом, не касаясь сразу. Просто смотрел. Словно боялся, что прикосновение рассыплет Рея, как треснувшую статуэтку из пепла. — Рей... — тише, мягче. Не зов, а почти молитва. И в этот момент Рей шевельнулся. Медленно. Веки дрогнули, он поднял взгляд — и в этих глазах было слишком много: боль, усталость, огонь, что догорал, и нечто куда более страшное — тишина. Та, что приходит после всего. После предела. — Ты… пришёл. — слабо прошептал он, уголки губ едва дрогнули. Не то усмешка, не то судорога. Докча хотел сказать что-то — упрекнуть, выкрикнуть, потребовать объяснений: зачем ты вмешался? почему исчез? почему даже не сказал ни слова? — но слова застряли в горле, глухим, тяжёлым комом. Всё внутри сжалось — от гнева, от страха, от бессильной злости, обрушившейся лавиной, когда стало слишком поздно. Рей откинулся чуть назад, с трудом подняв лицо к небу. Между обгоревших ветвей уже проступали первые звёзды — крошечные, далекие, как будто смотрели на них сквозь толщу всего пережитого. Его губы чуть дрогнули, и голос, едва громче дыхания, прорезал тишину: — Я знал, что ты придёшь. Тон был ровным, уставшим, почти примирённым. В нём звучало не ожидание — уверенность. Как будто это было неизбежно. Как будто, несмотря на всё, он знал: Докча всегда найдёт его. Тот не сразу ответил. Опустил взгляд, сжал пальцы, будто пытаясь вернуть контроль, и медленно, осторожно коснулся его плеча. Прикосновение было почти невесомым, как лёгкий порыв ветра сквозь пепел, но в нём — в этом коротком, хрупком движении — была вся тяжесть, которую он нёс с собой. Вина. Тревога. Забота. — Дурак, — прошептал он. Голос дрогнул, но в нём не было укора. Только мягкость, горькая и бесконечно теплая. — Я просил не вмешиваться. Я… не хотел, чтобы ты снова… Он не договорил. — …Пострадал? — Рей усмехнулся, слабо, будто звук уколол собственное горло. Глаза оставались закрыты, ресницы отбрасывали тонкие тени на щёки. — Привыкай. Это часть истории, разве не так? Он говорил, будто шутил. Но за его словами стояла усталость. Не только физическая — та, что рождается, когда ты снова и снова выбираешь боль вместо безопасности. Когда шаг за шагом становишься не просто героем — жертвой сценария. Докча сжал губы, не ответив. Докча стиснул зубы, глядя на его лицо. В нём не было обычной упрямой усмешки, не было привычной искры в глазах — только тяжёлая тень боли, тщательно спрятанная за маской привычной стойкости. Он видел, как тот пытается скрыть дрожь. Как даже сейчас сжимает зубы, чтобы не издать ни звука. Как всё ещё делает вид, будто всё под контролем, будто он всё ещё тот, кто держит мир на плечах, не прося ни помощи, ни пощады. Повисла тишина. Глубокая, густая, как омут. В ней слышался только шелест листвы — уставшей, обугленной. Лёгкий ветер гнал по лесу запах пепла, мокрой земли и крови, сырой и металлической, впитавшейся в траву, напоившей воздух горечью. Далеко где-то ухнула сова — короткий, мертвый звук, словно сама ночь вздрогнула. Докча слегка сжал пальцами основание его крыла — осторожно, с той деликатностью, с какой прикасаются к молитве. Как будто боялся сломать не только кость, но и нечто невидимое — остатки чего-то святого, разрушенного. Крыло отозвалось дрожью. Почти незаметной, но он почувствовал это. Рей вздрогнул, резко, рефлекторно, но не отстранился. Перья, когда-то гладкие, отливавшие звёздной сталью, теперь были потускневшие, изломанные, будто исписанные языком боли. На концах — рваные клочья, пропитанные багряным, уже засохшим. В нескольких местах на костных перепонках виднелись тонкие трещины — следы, оставленные не столько силой врага, сколько отказом от жалости к себе. В памяти всплыло другое утро. Когда эти крылья укрывали их от резкого света рассвета. Когда в полуразрушенном бетонном укрытии, сквозь бетонные щели пробивался золотой свет, а крылья создавали полутень и тепло. Тогда они казались чем-то надёжным. Безопасным. Почти… домашним. Сейчас — только боль. Докча опустил взгляд. Только с этого расстояния, когда всё было слишком близко, чтобы игнорировать, он увидел, насколько всё было плохо. Рваные порезы вдоль рёбер, багровые пятна ожогов на запястьях, тонкие трещины на ладонях, будто кто-то вбивал в них гвозди света. На ногах — ссадины, скрытые под разорванной тканью. И всё это — свежие, злые, живые раны. Не как след от драки. А как след от жертвы. — Я так хотел, чтобы это не случилось, — прошептал он. Голос Докчи был хриплым, будто эти слова вырывались сквозь внутренние стены. — Хотел снова предотвратить твою смерть… но не получилось. Слово прозвучало особенно тяжело: "снова." Оно упало в воздух, как камень в колодец. Тихо — и с долгим эхом. Рей чуть приоткрыл глаза. На миг — только миг — в них вспыхнуло что-то большее, чем усталость. Память. Боль. Не отсюда. Не из этого времени. Докча уловил это. Встретился с его взглядом — затуманенным, потухшим, и всё же… слишком древним. Словно где-то в этих глазах прятались сотни сломанных историй, сотни попыток спасти. Спасти его. Или кого-то, кем он был. "Снова." Слово отпечаталось в сознании. Осталось там, как рунный шрам, как вопрос, который пока нельзя задавать. Не сейчас. Не в этот момент, когда Рей едва держался на ногах, укрытый собственной волей и упрямством. И всё же... эта фраза осталась внутри, тяжелым камнем, обещающим всплыть позже.… Докча знал. Этот разговор их ещё ждёт. Ветви над головой медленно раскачивались, отбрасывая тонкие полоски света и тени на лица. Лес словно затаил дыхание — вместе с ними. Звуки ночи притихли, будто само время позволило им остаться здесь, в этом миге, не тревожа. — Кстати… — голос Рея прорезал тишину неожиданно, но мягко. — Почему ты пришёл раньше? Я думал, у тебя были дела. Думал, заметишь мою пропажу позже. Он говорил небрежно, почти с лёгкой усмешкой, как будто хотел разрядить атмосферу. Но в голосе прозвучал тонкий надлом. Нечто, что не проговаривалось вслух. Взгляд его задержался на Докче чуть дольше, чем того требовала простая фраза. Взгляд искал. Проверял. Ждал… подтверждения. Что он всё ещё здесь, что его не забыли. Что за ним пришли не по долгу — а потому что он важен. Докча скосил взгляд в сторону, хмыкнул, нахмурился. Словно хотел выругаться, но сдержался. Он медленно убрал руку от крыла, перевёл вес на локоть, облокотившись на колено, и посмотрел на него с тем самым выражением, которое было куда болезненнее любых слов — раздражённо-понимающим. Как на упрямого, глупо самоотверженного идиота, который едва не угробил себя и ещё смеет отшучиваться или как на упрямого, слегка глупого ребёнка, который не осознаёт, что мог бы погибнуть. — Потому что в мой план входил ты, — резко, почти колко, отрезал он. Слово «план» прозвучало жёстко. Почти обесценивающе. Но в нём — как всегда — скрывался смысл глубже. — Поэтому я и заметил быстро. Он не уточнил, что на самом деле сердце сжалось в тот самый момент, как он не увидел его среди компании. Что где-то внутри зазвучала тревога, паника — как эхо чего-то давно забытого. Не стал объяснять, как бежал, ломая ветки, с этим тянущим внутри чувством. Но он и не солгал. Рей действительно был частью плана. Человеком, на которого он рассчитывал. Или… не только человеком. Рей усмехнулся. Уголок губ приподнялся — криво, измождённо, но по-настоящему. Не саркастично, не мрачно. Почти… благодарно. — Тогда, значит, я всё ещё в расписании. Хорошо. Он откинулся назад, прислоняясь к валуну. Усталость обвила его, как вторая кожа. Глаза прикрылись, плечи опустились, дыхание стало чуть глубже, чуть спокойнее. Как будто само признание, что он нужен, — позволило ему позволить себе усталость. — Я немного посижу. А потом пойду. — Я подожду, — сказал Докча. Почти не думая. Почти машинально. Но голос прозвучал твёрдо, без колебаний. Это было не разрешение. Это было решение. Повисла тишина. Только ветер, проникающий между зарослями, да слабый свет сквозь листву — серебристый, как приглушённый голос заботы, которой никто не хотел признаваться. И в этой тишине не нужно было слов. Только присутствие. И понимание, что иногда — быть рядом значит гораздо больше, чем всё остальное.